за сегодня
3709

Старость подкралась незаметно

Забрал до утра у 12-летнего сына смартфон. Он ноет:

- ну пааап, как же я целый вечер без телефона буду.

- ну как как, обычно, вот когда мне было 12, никаких смартфонов вообще не существовало, и ничего, выжил как-то.

- пап, ты иногда такое скажешь, можно подумать ты ещё при Брежневе родился. И смеётся.

А я ведь и правда родился в 1980-м)

2506

Как песок сквозь пальцы...

Татьяна Николаевна с мужем жила в частном секторе. Затеяли они летом небольшую стройку на участке, для чего и привезли целый камаз песка. Песок выгрузили горкой перед забором на улице и, по мере надобности, перетаскивали его внутрь территории. Однажды Татьяна Николаевна заметила, что песок кто-то явно помогает им отбавлять. Собралась она, да и заглянула к соседу, Юрию Ивановичу, который жил буквально через пару домов от нее. Позвонила у калитки, выглянул сам хозяин.

- Юр, я все понимаю, если тебе так нужен песок, ты бы подошел да спросил, нам все равно много- целый камаз, разве ж мы тебе не отсыпали бы?

- Какой песок? Он мне сто лет не нужен.

- А зачем ты тогда его ночью таскал от нас?

- Да с чего ты взяла? Вот еще глупости. Нечего на людей наговаривать.

- Ну, ты сюда, на улицу-то выйди.

Когда Юрий Иванович вышел, Татьяна Николаевна молча показала на песочную дорожку, идущую аккурат от ее дома к дому Юрия Ивановича.

214

Я - Монстр.

Это я заглядываю по ночам в окна ваших домов. Это мой темный силуэт вы можете заметить краем глаза за стеклом, когда тушите свет в комнате. Это мои когти иногда оставляют следы на подоконниках. Это мой взгляд вы чувствуете на себе, когда кроме вас никого нет в доме. И это мой голос похож на завывания ветра.


Не подумайте, что я заглядываю в ваши жилища, чтобы вас напугать. Нет, мне это не нужно. Просто мне интересно наблюдать за вами. Поверьте, в тех местах, в которых я обитаю, не так уж много интересного, если не считать пауков, мокриц и многоножек. Все они похожи друг на друга и ведут себя одинаково, а вы нет. Вы все разные. Еще ни разу я не видел двух одинаковых людей.


Конечно же, и у вас тоже есть общие черты. Самое первое, что я заметил, когда стал интересоваться вами, это то, что в окна чаще всего смотрят или маленькие люди (если не ошибаюсь, вы их называете словом "дети"), или старые. А вот средние почти не смотрят (хотя именно средние чаще всего моют окна). Я стараюсь не показываться вам на глаза, но иногда так случается, что какой-нибудь маленький человек замечает мой силуэт за стеклом. Он сразу же начинает кричать, иногда у него из глаз течет вода. К нему тут же подбегают средние и зачем-то хватают его на руки и прижимают к себе. Как будто я хочу его у них отобрать. После этого они внимательно вглядываются в окно, а затем закрывают его тряпкой, которая, наверное, специально для этого и предназначена.


Однажды ночью я бродил по улицам и заглядывал в окна. За одним из них я увидел маленького человека. Он сидел на полу и у него из глаз текла вода. Я тогда очень удивился этому и в мою голову даже пришла смешная мысль о том, что на свете существуют другие монстры и кто-то из них недавно заглянул в это окно и напугал маленького человека. Эта мысль так развеселила меня, что я случайно ударился головой о стекло. Маленький человек посмотрел в окно и вдруг оскалился. Он вскочил на ноги и подошел к стеклу. Я ни разу не видел, чтобы маленькие люди так себя вели. Меня это так напугало, что я со всех ног бросился бежать, а он открыл окно и принялся кричать мне вслед: "Папа! Я знала, что ты вернешься! Пап, куда ты?". Я не знаю, кто такой этот Папа, но больше я к тому окну никогда не подходил - не хотелось бы с ним случайно встретиться, если он вернется.


Некоторое время назад мне было интересно наблюдать за двумя средними людьми. Они жили за одними окнами и каждый вечер кричали что-то друг другу. Один из них был с длинной шерстью на голове, а другой с короткой. Длинношерстный во время крика хватал разные предметы и бросал их в короткошерстного. Тот уворачивался от них и что-то кричал в ответ. Затем длинношерстный замолкал и у него из глаз начинала течь вода. Мне было интересно и весело наблюдать за ними, но потом я увлекся другими окнами и на некоторое время забыл об этих двоих. Спустя какое-то время, когда я снова пришел, чтобы посмотреть на них, то увидел, что с длинношерстным теперь живет другой человек. Тоже средний и тоже короткошерстный. Но теперь они не кричали, а тихо разговаривали и скалились. А еще иногда обхватывали друг друга руками и пытались откусить друг у друга губы. Это было такое страшное зрелище, что я стал обходить это окно стороной. Кстати, первого короткошерстного я потом видел рядом с тем домом, в котором маленький человек ждал Папу.


Да, забыл рассказать про случай со старым человеком. Однажды я заглянул в одно окно и тут же наткнулся на его взгляд. У него на голове росла белая шерсть, а кожа была такой, как будто ее было слишком много - вся в складках. Он лежал на кровати и смотрел на меня очень внимательным и немного печальным взглядом. Затем в комнату вошел другой старый человек. Я не знаю, какого цвета у него была шерсть, потому что на его голове была какая-то цветная тряпка. Первый старый человек что-то сказал и показал пальцем на окно. У второго из глаз тут же потекла вода, он наклонился над белошерстным и принялся гладить его по голове. Мне почему-то стало смешно и я ушел, а когда вернулся через много дней, то белошерстного уже не было в доме. В нем остался только второй человек. У него постоянно текла вода из глаз, а цветная тряпка на голове почему-то стала черной.


Недавно я разглядывал в окно одного среднего человека и он меня заметил. Он закричал так громко, что я чуть не оглох. Конечно же, я убежал, но через несколько дней вернулся и оказалось, что теперь этот человек спит при свете. С тех пор, когда другие люди гасят свет и я перестаю их видеть из-за стекла, я каждую ночь иду к его дому, стою возле окна и смотрю на него, пока он спит. Он очень добрый человек, раз позволяет мне это делать. А кричал он, наверное, от радости. Зря я тогда испугался его крика.


Иногда мне кажется, что я многого не понимаю. Я не знаю, почему из ваших глаз течет вода и зачем вы пытаетесь откусывать друг у друга губы. Я могу только догадываться о том, кто такой Папа и что означает цвет тряпок на головах старых людей. Я не знаю всего этого и мне не у кого об этом спросить. Я один на этом свете, а ваши окна - мое единственное развлечение, но мне совсем не хочется, чтобы вы меня боялись. Давайте договоримся. Если вдруг вы заметите за стеклом мой силуэт, то просто оскальтесь и помашите мне рукой. Тогда я буду знать, что вы не хотите меня видеть и я больше не буду приходить к вашему окну. Если же вы захотите увидеть меня снова - кричите. Кричите как можно громче и не выключайте ночью свет. Я обязательно загляну к вам на огонек.  © ЧеширКо.  https://cheshirrrko.livejournal.com/107981.html?utm_medium=e...

Показать полностью
827

Враг мой - Серёга, друг мой - Серёга...

Серёгин дом напротив нашего - окна в окна. Сосед. Мы так и звали друг друга "Эй, сосед", "Эй, соседка"


Сосед из Серёги неплохой. Спокойный. Всегда готовый помочь, а за малую мзду способный на твоем огороде вкалывать старательнее, чем на собственном. Главное - не давать денег до конца работы. Как бы он не просил. Иначе он пропадет, и деньги пропадут.


Рядом с Серёгиным домом - изба бабы Маши. Всю жизнь проработала в леспромхозе учетчицей. Мужа похоронила, дети разъехались. Обычная история. Осталась на старости лет одна. Не спешите судить детей - они звали и уговаривали. Но у бабы Маши - куры, как она их оставит? Куры - это бабы Машино всё. В одиночестве человек ищет, кому отдать заботу, особенно если заботиться привык. Баба Маша все отдала курам. Каждую свою курицу, а их у неё два десятка, знала в лицо и по имени. Говорить о них могла часами


- Вон вишь, Мохнушка пошла, да вон, лапы-то у ей мохнатые. В прошлом году потеряла я её, уж под осень... Думала, собаки подрали, или вон Серега съел, а она выходит с цыплятами. А октябрь на носу и куда я их? Думаю, переловлю и в доме зиму передержу. А она ловить не дает, кидается, как собака, Все руки поисклевала - баба Маня вытягивала полные руки, будто предлагая разглядеть места куриного злодеяния. Но руки были без синяков, прежние

- привычные, огрубелые, крестьянские руки.

- И что выловили?

- А то? Не пропадать же им. Всех в коробку усадила, пока на крыльцо поставила, думаю надо ж место им там определить. А она, мать - есть мать, к коробке уселась рядом, и квохчет - вроде как успокаивает. Ну, что так ведь и её забрала,до тепла считай держала. Вся изба провоняла. А потом сама она от них отбилась. Куры - они умные, понимают, от взрослых детей отбиваться надо. Чего им жизнь портить. Сами пусть живут.


Баба Маня вздыхала, верно уже не о курицах, а о том, что вот и она отбилась от взрослых детушек....

- Хоронитьь меня приедут - продолжала вроде и не в тему. - Вы им, если что сообчите.

Адреса и телефоны детей она раздала всем соседям, и все мы обещали "сообчить"


Смерти она не боялась. Она боялась града, помня, как выпал град с яйцо размером и побил кур и цыпляток.

- Прибежала, а наседка лежит, крылья распластала, махонькие под ей. Шестеро живехонькие, а пяток-то уж мертвые, побитые градом. И она мертвая.


А еще боялась баба Маня коршунов, кошек, ворон и соседа Серёгу. Он периодически воровал кур и пускал на закусь. Хотя нет, Серёгу она люто ненавидела.

- Он, ить, хуже Гитлера. Вот молодку упер. Ну чего молодку, только нестись начала, если б старую, нет молодку.

- Может не он?

- А куда делась? Он - сволочь. Житья нет от него. И носит же земля такого.


Периодически баба Маня ходила к участковому, просила соседа приструнить. Участковый из уважения к бабе Мане беседы вел, а потом махнул рукой. Потому как проводить расследования из пропавшей "молодки" смысла не видел. А Серёга себя пяткой в грудь колотил, что кур не трогал. И как тут понять, кто из них врет?


Баба Маня не сдалась - моталась в район, писала заявления уже в милицию. Впрочем и там, её выучили наизусть, потому вежливо выпроваживали. И баба Маня горестно уверовала, что властям она не нужна. И что есть силы ругала Серёгу через забор. Тот отругивался беззлобно. Потому, как хоть и был алкашом, злобы в нём не было. Соседская холодная война - явление привычное...


Большая вода пришла в мае. В сыром, не в меру раннем и дождливом мае. Лило весь месяц. Есть у наших наводнений одна черта - если просто раздурится река - полбеды. А если к ней добавится коренная, то есть от снегов, растаявших в горах - совсем беда. Обычно нашу деревню боги миловали - подурит вертлявая Сейка, подтопит пару огородов апреле, в конце июня сойдет и коренная, и все- малой кровью обошлись. Мы в районе даже и в числе паводкоопасных не числимся. Но тут Сейка и горы объединили усилия. И рванула коренная в мае-месяце.


Нам повезло, наш сторона улицы стояла на взгорке, а вот огороды и стайки на другой стороне улицы все попали в зону затопления. Вода прибывала страшно, еще с ночи ничего беды не предвещало, а к утру уже полсела оказалось в воде. К счастью, что домов особо не затопило, а вот стайки, огороды, погреба и подполья пострадали. Мы и проснулись в пять утра от криков и шума на улице. Муж почти сразу же кинулся помогать затопленцам выводить перепуганную скотину из стаек. Животину, чьи хозяева уже и двора лишились под натиском стихии выводили просто за ворота. Улица вскоре напоминала один большой скотный двор, в перемешку коровы, овцы, лошади, свиньи, мы погнали их всех скопом на поляну за село. Там же хозяйки и доили своих настрадавшихся буренушек.


В этой суматохе, про бабу Маню никто и не вспомнил. У неё кроме кур - хозяйства никакого. А в выборе кого спасть коров или куриц - у коров приоритет.


Уже окончательно вступило в свои права мутное, белесое утро, чтобы уступить место такому же мутному и холодному дождливому дню, когда кто-то из пацанов сообщил, что баба Маня в воду полезла.

- Куда, дура старая! - взревел Иван-лесничий, привычно руководивший спасательной операцией и выдернул бабулю из бурной и мутной воды , как репку

Баба Маня вырывалась со слезами, и вырвалась так, что держали её уже в две мужских силы:

- Ох, курочки мои, курочки! - голосила она и вскидывала глаза на "конвоиров" - Ребятушки, спасите, то хоть не всех, кого можно, ребятушки...

- Своих отдам - ревел Иван.

- Да куды там своих, твои несутся раз в месяц и яйца по крапиве сеют. - всхлипывала баба Маня.

А мы понимали, что в холодную воду лезть смысла нет. Курятник торчал более чем наполовину в воде.

-Они там все равно вверх на насест забились - заметил муж - Можно вытащить

Я молча вцепилась в руку, готовая не пустить его в воду.

- Да возьмешь с пенсии несушек или цыплят, вырастишь. - утешали бесполезно бабы.

Баба Маня обвисла на руках мужиков и всхлипывала в неприкрытом и откровенном горе.

- Ванька, болотки дай! - вдруг раздалось Серегино негромкое, но такое, что все услышали.

-Иди ты - отмахнулся Иван, с каким-то удивлением в голосе - Утопишь сапоги, а они денег стоят.

- Да и хрен с тобой! - нецензурно ответил Серёга и отчего-то принялся скидывать с себя одежду

- Яйца застудишь! - съехидничал кто-то

- Кому они нужны? Лучше мешок дайте.


Мешок ему дали. И Серёга полез в желтушно-коричневый поток в трусах и калошах на босу ногу.

- Серёженька, родненький, - опять запричитала баба Маня - Хоть кого-то спаси. Хоть не всех. Я ж за тебя молиться всю жизнь буду-у-у-у!

-Ты ему лучше курицу ежемесячно пообещай, - хмыкнул Иван.

Никто не рассмеялся, все следили за беспощадно-белой, голой Серёгиной спиной, невольно ежась и вздрагивая. А он брел, по грудь в воде уже брел...


Дошёл...Тяжело открыл дверь...И через пять минут уже появился неся на голове шевелящийся мешок. Теперь идти ему было сложнее... живой и беспокойный груз норовил съехать в воду и Серьга беспрестанно подхватывал мешок и поправлял... Дождь не унимался. И зрители поклацывали зубами от его ледяной немилосердности, но не расходились

- Куда их? - спросил он, дыша часто и неровно.

Баба Маня кинулась к мешку.

- В сенки, в сенки выпущу сейчас, ой хоть четыре курочки, хоть четыре.

- Мешок вынеси! - крикнул ей в спину Серёга.

Вынесла, мешок и бутылку водки с хлебом и вкусно-белым куском сала.

- Налейте ему мужики! - скомандовала враз оживевшая бабуля, - А то в дом пошли.

- Какой в дом? Вода-то все прибывает, мужики. Пока ловил, вот на столько - показал пальцами Серега сантиметров пять - прибавилось.


Опрокинул в себя полстакана водки, крякнул схватил мешок и опять полез в воду.

Он тогда вытащил шестнадцать кур за четыре ходки.

Промерзший, отогревался в бабкиной избе, выпивал, неторопливо закусывал яишенкой... и живописал свой подвиг. Мужики поддерживали компанию. Бабка Маня суетилась то возле стола, то возле мокрых кур и все твердила:

- Сереженька-то, Серёженька - вот человек... Вот же человек!

И гладила Серёгину спину, прикрытую заботливо бабкиной пуховой шалью


Вода же, продержавшись трое суток, прежде чем позорно отступила, оставив после себя заваленные ветками и корягами огороды, снесенные стайки. Курятник бабы Мани устоял.


А через месяц всё вернулось на круги своя...


© Записки провинциалки

Показать полностью
361

Сто первый (из жизни военного врача)

Нашел на просторах контакта.
Автор: Немышев Вячеслав
— Двойка, к вам идет борт, на борту шесть лежачих и двенадцать сидячих.
— Встречаем.
Гражданские самолеты приземляются, сверхзвуковые истребители совершают посадку.
Ил-76-ой с двенадцатью тоннами рваного мяса на борту «упал» на взлетную полосу аэродрома…
Третьего января тысяча девятьсот девяносто пятого город-герой Волгоград замело колючей пургой по самый Мамаев курган. В утро этого дня военврач Томанцев был поднят по тревоге: сообщили, что на «большую землю» из Грозного прибывают первые раненые.

Шесть да двенадцать получается восемнадцать душ.

Томанцев распорядился, чтобы шесть «реанимаций» с мигалками и пара разъездных госпитальных «буханок» подкатили задком под брюхо семьдесят шестого Ила. Самолет закончил рулежку, крылья качнулись напоследок и замерли. Томанцев стоял первым, за ним остальные — врачи и медсестры, его друзья и коллеги по госпиталю. Заработали механизмы створок грузового отсека…

Весь Новый год в теленовостях передавали сводки о боевых действиях в Грозном. Томанцев считал и удивлялся, что так мало раненых за три дня боев. Конечно, думал он, раненых больше, но их распределили и по другим госпиталям: в Ростов, Владикавказ, кого сразу в Москву в Бурденко.

С ноющим до зубной боли воем стала отваливаться рампа…

Томанцев поежился, нащупал в кармане бушлата фляжку с коньяком. Коньяк — сосудам бальзам, если в меру. Подполковник Томанцев умел пить в меру — научился через год, как вернулся из Афганистана; и вот дослужился до начальника «гнойной хирургии». С семьей у него лады: жена, дочка — студентка мединститута. С молодым человеком уже встречается. Лизой её зовут. Стеснительная. Он думал раньше — но боялся об этом думать — что она познакомится с каким-нибудькурсантиком,выпускником-золотопогонником, махнет за ним по далеким гарнизонам.

До половины опустилась рампа. Вдруг остановилась. Заело — стонет на морозе гидравлика. Но отпустило. Снова медленно повалилась…

Ежатся на ветру военврачи и медсестры.

Лиза у них в госпитале проходила практику, работала медсестрой. Вон она за его спиной стоит. Настырная девка выросла: спорит с отцом — не удержишь на месте — все ей знать надо, видеть, пощупать самой. Он отговаривал дочь от гнойной хирургии. Случится война — как девчонке на такое смотреть? Ручки у нее тоненькие прозрачные, глазенки серенькие, вся словно тростиночка. Не его, Томанцева, порода — материна. И случилась же война! Как её теперь уберечь: не пускать, не дать смотреть на страдания! Вдруг не выдержит? Таких, как Лизочка его, нельзя пускать на войну, спасать надо от войны.

Томанцев тронул фляжку — полная фляжка, коньяк в ней пять звезд, подарочный. Решил — с легкоранеными и отправит её: «Старый дурак, дурак! Дочь родную тащу на войну! Мозгов нету что ли?»

Отвалила рампа. Керосин авиационный — пахуч, транспортник с летунами насквозь пропах.

И пахнуло….

Как вошел Томанцев внутрь — торопился, оступился на скользкой рампе — и задохнулся смрадом. Сладкий приторный дух крови, йода, мочи и горелого мяса, ещё сырой кирзы вперемешку с запахом скисших под прелой хэбешкой тел.

Борт, как размороженный рефрижератор протухшей рыбой, был забит людьми.

Томанцев считал и сбивался со счета, но считал снова по головам и подвесным в три яруса койкам. Когда насчитал восемьдесят лежачих, сидячих считать не стал: те копошились, ворочались, чиркали спичками об коробки.

— Не курить, не курить, не курить! — орал человек в летной куртке.

Томанцев толкнул его плечом, вырвался на мороз и чуть не задохнулся — закашлялся на ледяном ветру, но не закричал нервно, а громко и отчетливо, чтобы разобрали врачи и медсестры и тот, пропахший летным керосином, произнес:

— Все внутрь! Пощупать, понюхать… Готовить к транспортировке. Закрыть рампу, тепло не выгонять. Меня ждать, — и пошел от самолета, нараспашку бушлат.

Машины скорой помощи, визжа сиренами, стекались к аэропорту со всего города.

Томанцев поднял больницы, МЧС, милицию; успел отзвониться жене, сказал, чтоб не ждала недели две.

Лежачих грузили и увозили, снова грузили.

Стемнело.

Сине-красные мигалки, будто гигантские гирлянды, растянулись по шоссе в сторону города. В это время Томанцев считал сидячих. На сто первом остановился — у сто первого бушлатом ноги прикрыты — отдернул бушлат: не было у сто первого правой ноги от середины бедра.

— Ты как же сидишь, солдат? Почему не лежа?..

— Дай, закурить… Лейтенант я.

Томанцев прикрыл его бушлатом и, вынув из кармана початую пачку, из другого зажигалку, все вместе вложил сто первому в ладони.

Томанцев думал, как увозить сидячих. Летун в керосиновой куртке прошнырялся по аэропорту,где-тоуже остограмился, радостно так сообщил:

— Там на кольце рейсовые автобусы штук пять.

Томанцев побежал.

Четыре автобуса поехали сразу — водители молча выслушали, молча завелись. В пятом водитель, немолодой кавказец, обедал — жевал вдумчиво, запивал из термоса.

— Поехали, — сказал Томанцев.

—Н. э. поеду, у мэня графык.

Томанцев прогрыз до крови щеку; потянулся к поясу, расстегнул кобуру и, вынув пистолет, передернул затвор. Ствол упер водителю в лоб.

— Поехали! Аргументировано?

— Э-э, брат, зачем так, да? Доем только…

Он не доел. Томанцев ехал вместе с ним. Забрав последних раненых, автобус понесся, раздирая фарами густо поваливший снег. Томанцев держался за поручни, стоял и думал о дочери. Где она? Ведь поехала с лежачими, ведь не слушается его Лизка. А он? Он не уберег, не спрятал её. Она слабая — дочь его родная. Таких война не жалеет: разжует и выплюнет. Спасти, спасти, спасти! Сто восемьдесят раненых нужно спасти, ни одного не потерять!

У госпиталя народу как на вокзале. Носилками таскают, на руках, ковыляющих под бинты поддерживают,кто-тона больное оступился — взвыл матюгами. Часы как минуты. Все двенадцать тонн загрузили: перетаскали, разложили по койкам, матрасам и углам. Томанцев бушлата не снимал, спина взмокла; он считает: сколько врачей, сколько капельниц, сколько жратвы на сегодня и завтра готовить. Забыл о дочери. Искал глазами сто первого и все не находил…

И пошло поехало.

Первым делом каждого обмыть, рванье задубевшее кровяное содрать иногда со шкурой и мясом. Орут, кто терпит. Голых, наспех обмытых, тащат на перевязку.

Не успевают медсестры, а надо быстро: там сердце останавливается, реаниматолог ребра ломает — пошло сердце, тут же укол, капельницу. В операционной на столе мокрый от крови солдат. Он воет как собака, скулит. Врач над ним с щипцами:

— Терпи. Сейчас третий буду вынимать… От так! — и выдернул осколок из ягодицы.

— А-а…ыы-ы!

Промедол рекой льется. Медсестра ополоумевшая мимо бежит, глаза — блюдца. Томанцев схватил её за локоть, встряхнул, потряс.

— Лизка где?

— Там печень…

— Что?

— В печень… крови ужас как много… — всхлипнула.

— Марш и не ныть!

Медсестра губки поджала, ныть перестала, слезы оттерла.

— Ага, — и побежала.

Томанцев, наконец, добрался до своего кабинета. Сразу выкурил три сигареты подряд, одну за другой…

Парень у Лизки — приятной наружности молодой человек. Аспирант. Историк. Приходил к ним в гости и рассказывал, что хочет он заняться темой военнопленных немцев. Представляете, говорил Лизкин аспирант, из девяноста тысяч плененных под Сталинградом немцев, только десять тысяч дошли, дожили до лагерей!

Сто восемьдесят надо спасти! Надо…

Полночь на дворе. В госпитале ни одного темного окна.

В кабинет ворвался старший ординатор. Рот разевает, а сказать не может.

— Ты чего, старшой? — Томанцев рад, что тот его от мыслей семейных отвлек.

Интеллигентен старшой — коньяк никогда залпом не пьет.

— Мать перемать! Куда прикажете оружие девать, а?

В коридоре, где выбрали подходящее место — куча тряпья: бушлаты, хэбешки, сапоги со вспоротыми голенищами, шапки в одно ухо. Старшой стоит над кучей и держит в руке гранату, в другой пистолет.

— Это что — трофеи? Или в милицию сдавать?

Томанцев ногой ковырнул, бушлата рукав откинул — ещё граната, патроны высыпались из драного кармана. Стали кучу вонючую ворошить: раскопали ещё с десяток гранат и чуть не цинк патронов. Старшой из середины выудил автомат с подствольником.

— Твою мать!

Томанцев распорядился про оружие, а сам уже из реанимации по палатам, по коридорам: там промедол кончился, тут офицер, танкист обгорелый, спеленутый бинтами, как мумия, руками машет, белыми обглодышами ворочает. Убью, кричит, суки! За пацанов убью! Кто подставил нас, суки?!

Томанцев по лестнице спустился на этаж, зашел в туалет. Зеркало над раковиной. Он водыиз-подкрана плеснул в лицо. Смотрит в зеркало, капли стекают по отражению: по щекам, по седой щетине на щеках, по глазам. На часы глянул — три ночи. Лизка! Вот, дрянная девчонка! Придется отчитать её дома. Когда ж отчитывать? Недели через две…

Лизка, как проводила своего аспиранта, и сказала им: папа, мама, так и так, мол, молодой человек у меня умный, только не решительный. Мы поженимся. Вы не против, родители? Он мне предложение сделал, а я согласилась.

Почти всех раненых распределили. Томанцев отдышался, шагает к себе в кабинет, думает, что теперь можно и коньяку пятизвездочного.

Почти дошел…

И вдруг видит — солдатик сидит в углу, а в руках держит сапог кирзовый. И дрожит солдатик, колотит егомелко-мелко. Но в сапог вцепился двумя руками, будто во что родное.Шапка-фазанка — кусок сгнившей ваты — на голове. Морда у него чумазая, рот открыт, губешки ребячьи, и сопля зеленая засохлая под носом.

Томанцев остановился над ним.

По-вдолькоридору ещё человек десять: кто на корточках, кто вповалку. Их с краю таскают медсестры по одному.

Томанцев нагнулся — от солдата пахнуло гнилью — ворот ему оттянул, а там кровяные расчесы и точки черные кучками и поодиночке. Жирные точки, сытые… Вши!

— Ты чей, солдат?

Тот куренком глядит с поднизу и, заикаясь так, говорит:

— Ле-ле-лейтенантовский, — и глазами неморгающими косится на бугор рядом.

Под бушлатом зашевелилось. Показалась стриженая макушка, голова, лицо землистого цвета. Знакомоелицо-то! Томанцев лоб наморщил. Еп…

— Курить есть? — сказало лицо, будто выблевало.

Лейтенант, сто первый! Безногий!.. Томанцева в жар бросило, пот со лба оттер, вымолвить слова не может. Вот так сортировочный ляп! Есть правило спасать в первую очередь тех, кто молчит. Кто матюгами кроет от боли, тех во вторую очередь: обождут, орут, значит, силы ещё есть. А этот видать так крепко молчал, что не заметили…

Сто первый черными губами пошевелил — голос у него ровный и тихий, будто и не болеет человек вовсе, а спросонья будто:

— Ты этого… этому придумайкакую-нибудьболячку. Убили бы его… Я ему дал свои сапоги, чтобы держал в обеих руках и не потерял, а он один просрал в дороге. Я его потащил за собой как будто бы он раненый легко. Но он целый… Только убили бы его, если б остался там. Таких сразу убивают, я видел. Мне обидно стало, что убьют не за х…р. Придумай ему болячку, напиши в своих бумажках. Слышь… Пусть пацана отпустят домой к мамке. Он мамку звал, когда их убивали. А я ему дал сапоги и говорю, ты, дура, смотри, балакай всем, что меня сопровождаешь, типа я очень важный клиент, и ты должен меня с сапогами доставить. И сам, что тоже раненый… Напишешь?

Ни слова не произнес Томанцев. Сто первый равнодушно спросил:

— Куриво есть?.. Таких, как этот, нельзя пускать на войну. Нельзя… Слабый он, убивают сразу таких на войне.

Томанцев вернулся в кабинет, достал фляжку с коньяком и, не отрываясь, выпил все до последней капли.

Свадьбу ведь они назначили через месяц. Свадьбу решили играть дома, чтобыпо-семейному, но обязательно с аккордеоном. Старший ординатор, друг его по Афгану, так играл, так играл! И квартира, где жить молодым, была — от бабки осталась — на Спартановке: двухкомнатная и с видом на Волгу.

В кабинет ворвалась бледная Лиза.

— Папа… товарищ полковник, почему промедола нет? Да слышишь, что ли? Папа, папа…

Тому солдатику с сапогом Томанцев придумал болячку. Сам расписал историю болезни. Ровно через две недели отпустили солдатика домой к мамке. Спасти удалось почти всех — сто семьдесят девять раненых из того первого борта, который «упал» на взлетную полосу волгоградского аэродрома третьего января тысяча девятьсот девяносто пятого года. Один умер — лейтенант сто первый. Ночью тихо умер — остановилось сердце, только утром и заметили.

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!