— Гостомысл! — крикнул Андрей, перекрывая гвалт.

Староста, важный в своей новой шубе, отороченой бобром, подошел к крыльцу. В руке он сжимал посох с серебряным навершием — подарок Афанасия, знак его возросшего статуса. Но даже серебро не спасало его от растерянности перед лицом урбанизации.

— Чего тебе, князь? — спросил он, хмуря кустистые брови. — Опять купцы передрались? Я говорил Афанасию, чтобы он варягов с мордвой рядом не ставил.

— Не купцы, отец. Мы сами.

Андрей спустился с крыльца, брезгливо наступая в грязь в своих высоких сапогах.

— Тесно нам, Гостомысл. Мы задыхаемся в собственном жире. Если завтра пожар — мы сгорим все, потому что ведра пронести негде будет. Если враг прорвет ворота — наша дружина не развернется, их задавят в этом лабиринте.

Он выхватил у проходившего мимо раба заостренную палку.

— Смотри.

Андрей решительно шагнул в центр двора, распугивая кур. Он вонзил палку в землю и провел длинную, прямую, как стрела, линию. Черта прошла через утоптанную тропинку, пересекла чей-то огород с капустой и уперлась в кривой сарайчик, прилепленный к дому Рябого.

— Это — Улица. Главный Проспект. Шириной в две телеги, чтобы разъехаться могли, не останавливаясь. И канавы по бокам для стока воды.

Затем он повернулся и прочертил линии поперек.

— Это — Переулки. Огневые разрывы. Каждые три дома — разрыв. Если одна изба полыхнет — соседнюю мы отстоим, а не сгорим кварталом.

Гостомысл почесал затылок под шапкой.

— Ты чего удумал, Андрий? Это ж по живому резать! — он ткнул пальцем в черту на земле. — Тут у Вышаты плетень стоит. А там вдова Матрена репу посадила. Бабы визжать будут так, что уши заложит.

— Пусть визжат, — жестко сказал Андрей. — Плетень перенести. Репу выкопать и пересадить. Сарай снести к чертям собачьим. Мы строим Город, отец. А Город любит геометрию, а не "как бог положил".

В тот же день началась «великая перестройка».

Андрей поднял "волчью бригаду" Рагнара. Пленные разбойники, скованные одной цепью по трое, с угрюмой яростью начали корчевать пни и растаскивать ветхие заборы. Они были идеальным инструментом разрушения: им было все равно, чью капусту топтать.

Деревенские мужики ворчали.

— Зачем по линейке-то? — ныл Рябой, глядя, как его любимый (но кривой) дровяник разбирают на бревна. — Чай, не римляне. Криво — оно уютнее, теплее. Ветру зацепиться не за что.

— Криво — это в могилу, Рябой, — отвечал Андрей, лично натягивая бечевку разметки. — Прямо — это к деньгам. Купцы должны проезжать насквозь к складам, не застревая в навозе. А враг, если сунется, должен видеть в конце улицы стену щитов, а не твою кучу навоза, за которой можно спрятаться.

Андрей работал весь день до заката. С колышками и веревкой он разметил будущую "сетку" кварталов.

Центр — широкая площадь для Вече и Торга. Здесь не живет никто.

Северная сторона (подветренная) — промзона. Кузница Неждана, гончарня Цветы, будущая стеклодувня. Вонь и дым должны улетать в лес.

Южная сторона — жилые кварталы. Улица Мастеров, улица Старожилов.

К вечеру хаос исчез. На земле, исчерченной белыми линиями свежеснятого дерна и колышками, появились контуры Порядка. Деревня выпрямила спину и приготовилась стать чем-то большим. Гостомысл, глядя на этот чертеж в масштабе один к одному, только крякнул и с уважением посмотрел на Андрея. В прямых линиях была своя, незнакомая им раньше, суровая красота силы.

Небесные Амбары

Линии, начерченные на земле, были началом. Но эти линии предстояло заполнить смыслом. И смыслом был хлеб.

«Торговое чудо» принесло в Городище невиданное доселе количество зерна. Его свозили, его меняли на горшки, его отдавали на хранение соседи, поверившие в «банк» Андрея. Избы ломились. Зерно в мешках начинало «гореть» (самонагреваться), плесневеть, задыхаться в тесных клетях. А главное — на этот пир сбегались крысы и мыши со всей округи. Домовой справлялся с одним домом, но даже духи не всесильны перед армией грызунов.

Андрей собрал строительную артель прямо посреди нового, расчищенного участка.

Перед ним стояли десяток крепких мужиков — в основном «понаехавшие» плотники во главе с Малом. Мал был мрачным мужиком с руками-корягами, который понимал в дереве всё, но ничего не понимал в инновациях.

— Мы строим Хранилище, — объявил Андрей. — И оно должно простоять сто лет.

Мал сплюнул в сторону.

— Дело известное, — буркнул он, поправляя топор за поясом. — Яму роем? Или клеть на землю ставим, обмазываем глиной?

— Никаких ям, — отрезал Андрей. — В яме сыро. На земле — мыши. Мы идем вверх.

Он начертил носком сапога квадрат на земле. Потом нарисовал круги по углам.

— Амбар на курьих ножках. Мы поставим сруб не на фундамент, а на столбы-сваи. Высокие. Метр от земли.

— Метр?! — Мал удивленно поднял кустистые брови. — Зачем так высоко, князь? Ветер гулять будет, пол выстудит. И таскать мешки на горбу по лестнице...

— Ветер нам друг, Мал. Если под полом гуляет сквозняк, там не скапливается сырость. Доски не гниют. А значит, зерно дышит. Это термоизоляция, старик.

Работу начали с забивки свай.

Андрей выбрал для этого «бригаду смерти» — Рагнара и Клауса. Им, скованным цепями, поручили самое тяжелое: вбивать дубовые столбы в землю "бабой" (тяжелой чуркой с ручками). Земля дрожала от ударов. Разбойники хрипели, их мышцы бугрились, но сваи входили в грунт намертво.

Мал, наблюдая за этим, только качал головой: «Сильны черти. Не зря ты их не казнил».

Но главный секрет ждал впереди.

Когда лес свай, похожий на остатки гигантского частокола, был готов, Андрей остановил укладку нижнего венца.

— Стоп! — крикнул он. — Неждан, неси железо! И Цвета, давай свою керамику!

Кузнец принес листы старого, ржавого, но еще крепкого металла (остатки трофейных шлемов и доспехов, расплющенные в пластины). Цвета выкатила тележку с гладкими, широкими керамическими "тарелками" с дыркой посередине — похожими на огромные грибные шляпки.

Андрей подошел к угловому столбу.

Сначала он заставил Мала обтесать верхнюю часть бревна до зеркальной гладкости, сняв кору и луб. Потом надел сверху керамический "гриб" — широким краем вниз. И поверх него обил верхушку столба железом.

— Это зачем такая красота? — не выдержал Мал. — Мышам на радость?

— На горе, — усмехнулся Андрей. — Это Крысоотбойник. Смотри.

Он взял палочку и показал на "ножке" столба.

— Крыса лезет вверх. Она цепляется когтями. Лезет, лезет... и упирается головой в этот козырек. — Андрей ткнул в "гриб". — Обойти его она не может — он гладкий, скользкий, висит вниз. Перепрыгнуть — высоко. Что ей остается?

— Упасть, — догадался Мал, и его глаза загорелись пониманием. — Ай да князь! Ай да голова! Гриб для крысы!

С этого момента плотники работали с удвоенным рвением. Они чувствовали, что строят не просто сарай, а крепость. Крепость против главного врага — грызуна.

Стены рубили "в лапу" — плотно, без щелей. Щели конопатили мхом, пропитанным дегтем. Крышу Андрей спроектировал двухскатную, но с огромными, широкими свесами.

— Дождь косой пойдет, — объяснял он, — а стена сухая останется. Вода должна лететь далеко от свай.

Когда гигантский амбар был готов, он возвышался над частоколом как настоящий замок Хлеба. Темный от дегтя, пахнущий смолой и свежей стружкой, стоящий на своих странных "ногах", он внушал уважение.

Внутри Андрей разделил пространство на засеки. Стенки он велел обжечь паяльной лампой... то есть факелами, до черноты.

— Уголь впитывает запахи. И жучок не любит горелое дерево.

Настал день закладки.

К амбару потянулись телеги с зерном. Люди тащили мешки по широкому, крепкому пандусу.

— Сыпьте! — скомандовал Андрей.

Зерно, золотым, шуршащим водопадом хлынуло в закрома. Звук падающего хлеба был музыкой для любого, кто пережил голодную зиму.

Андрей зашел внутрь. Там было прохладно, сухо и пахло жизнью. Он поднял горсть зерна, пропуская его сквозь пальцы.

Внизу, под полом, гулял ветер. На улице мог лить дождь, могли бегать стаи крыс, но здесь, в Небесном Амбаре, еда была в безопасности. Это был стратегический резерв Империи, поднятый над грязью на недосягаемую высоту инженерной мысли.

Кредит доверия

— Ты ведь заберешь всё себе, как пить дать заберешь, — мрачно шептал Вышата, поглаживая туго набитый мешок.

Вокруг Небесного Амбара собралась половина деревни. Люди мялись, топтались на месте, поглядывая то на Андрея, сидящего на высоком крыльце со счетной дощечкой, то на заколоченные люки своих собственных подполов. Неделя дождей сделала свое черное дело. Сквозь гнилые крыши вода проникала всюду. Сначала она портила солому, потом дерево, и, наконец, добиралась до главного сокровища крестьянина — зерна.

Яма Вышаты "зацвела" за три дня. Утром он с воем вычерпывал слипшуюся, проросшую массу, в которой уже копошились белые личинки жучков. Остаток спасенного, сухого зерна лежал сейчас в мешках у его ног.

— Снесу я добро к тебе в сарай, — говорил он не столько Андрею, сколько своим сомнениям, — а ночью ты придешь, замки сменишь и скажешь: «Мое». Иди потом доказывай.

В толпе закивали. Страх перед «общаком» был сильнее страха перед гнилью. Крестьянская логика проста: лучше пусть сгниет моё у меня на глазах, чем я отдам это другому, и оно исчезнет.

Андрей молчал. Он знал, что слова здесь не работают. Нужен прецедент.

Он уже засыпал свои запасы и долю Милады в дальний отсек. Теперь он просто сидел и ждал.

Вышата сделал шаг вперед. Еще один.

Он поднял голову, глядя на высокие, гладкие сваи амбара, на "юбки" от крыс, на сухую крышу. Он вдохнул воздух. В нём не пахло плесенью. Пахло смолой и хлебом.

Это сломало его волю.

— Возьми, Князь, — хрипло сказал он, взваливая мешок на плечо. — На хранение. Но если обманешь...

— Десятая часть, — перебил Андрей, обмакивая палочку в воск на дощечке. — Плата за место, за охрану, за сухость. Это налог. Но остальное...

Андрей встал. Он достал берестяную бирку. Сделал на ней сложную зарубку. Затем взял нож и расколол бирку вдоль, так, чтобы рисунок разделился на две идеальные половины.

— Зерно — товар сыпучий, Вышата. Ты не получишь обратно те же самые зерна. Ты получишь такое же зерно. Мерой. Чистое, без жучка, без гнили.

Он протянул половинку бирки соседу.

— Храни как зеницу ока. Это твой ключ. Придешь весной — приложим половины. Совпадет узор — заберешь своё. Я даю тебе Гарантию. Мое слово и Слово Домового.

Вышата принял кусок дерева. Он повертел его в грубых пальцах. Это было что-то новое. Не честное слово купца, которое можно забыть. Не клятва кровью. Это был документ. Документ на предъявителя.

— Ну, смотри... — он полез по лестнице.

Мешок прошуршал по полу. Зерно высыпалось в пустую клеть. Сухой шорох золота.

Вышата спустился. Он выглядел... облегченным. Как человек, который сбросил с плеч гору. Его богатство больше не лежало в сырой яме, где его могла съесть мышь или испортить вода. Оно было там, наверху. Под замком. В Банке.

Он отошел, сжимая в руке деревянную бирку, и впервые за неделю улыбнулся жене.

— Все, мать. Теперь спать можно. Не сгниет.

И это стало сигналом. Плотина недоверия рухнула.

— Я следующий! — крикнул Рябой, таща свой мешок.

— И мне! И мне метку дай!

Люди потянулись к амбару. Вереницей, как муравьи, они несли своё спасенное добро под защиту высоких свай. Горшки с зерном, туеса с мукой, даже вяленое мясо.

Они несли это не Андрею. Они несли это Системе.

К вечеру в руках у Андрея была стопка "депозитных бирок". Впервые в этих лесах люди доверили свое выживание не личному погребу, а общественному институту.

Андрей смотрел на заполнившийся амбар и понимал: он стал не просто вождем. Он стал Хранителем Жизни. Теперь, если кто-то захочет напасть на деревню, каждый мужик будет драться за эти стены как бешеный. Потому что здесь лежало их будущее.

Искорка (Флэшбэк эксперимента)

Все эти дни, командуя стройкой и считая мешки, Андрей жил механически. Но ночами его грызла одна мысль. Не о еде, не о войне, не о политике. О Красоте.

Она снилась ему.

Он видел прозрачное стекло. Видел цвет, играющий в солнце. Видел, как это меняет мир.

"Надо попробовать, — шептал он, глядя в темноту. — Гуту строить долго. Рабы еще роют котлован. Но химия работает и в наперстке".

Ночь выдалась тихой. Дождь перестал, звезды высыпали в холодное небо. Андрей, стараясь не скрипеть половицами, выбрался из постели.

В его кармане лежали сокровища: мешочек с чистейшим, промытым им лично в трех водах белым кварцевым песком, и узелок с белым порошком — поташом, который он получил, выпарив щелок из золы папоротника в медной ложке.

Он пришел в гончарную мастерскую. Цвета спала дома, её ученики разбежались. Горн остывал, но угли в глубине еще дышали жаром.

— Идеально, — пробормотал Андрей.

Он нашел маленький тигель — толстостенную керамическую чашечку, в которой Цвета пробовала глазури.

Смешал песок и поташ. Один к трем. На глаз, но глаз у него был наметан.

"Нужно что-то для цвета", — подумал он. Прозрачное не получится сразу, будет муть. Нужен пигмент.

Он порылся в куче хлама у стены. Нашел старую сломанную фибулу (застежку), которую кто-то принес переплавить. Бронза. Окисленная, зеленая. Медь.

Он откусил клещами кусочек проволоки и бросил в смесь.

Потом началось колдовство.

Андрей сунул тигель в самое пекло, завалив его древесным углем, смешанным с коровьими костями (кость дает жару и фосфор). Взял ручные мехи и начал качать.

Воздух свистел. Угли разгорались от оранжевого до слепяще-белого.

Лицо горело. Пот заливал глаза. Андрей чувствовал себя алхимиком, ищущим философский камень.

— Плавься... Давай... Рушь решетку... — шептал он, как молитву. —

K2CO3+SiO2K2CO3+SiO2

... давай, родная.

Прошел час. Другой. Руки отсохли качать.

Но вот он заглянул в глазок.

Порошок исчез. На дне чашечки, среди адского жара, перекатывалась вязкая, светящаяся лужица. Медь исчезла, растворившись в ней без следа.

Это было оно. Стекломасса. Смальта.

Андрей схватил длинные кузнечные клещи. Дрожащими руками вытащил тигель на каменный стол.

Масса была похожа на густой, очень густой мед, светящийся изнутри вишневым светом. Она быстро остывала, покрываясь коркой.

Нужно было действовать мгновенно.

Он взял железный прутик ("понтию", в роли которой выступал гвоздь на ручке). Подцепил каплю. Покрутил в воздухе, не давая упасть.

Капля потянулась, застывая на лету. Андрей отделил её ножом и быстро, пока горячая, покатал по каменной плите, формируя шарик.

Потом — острым шилом — проткнул дырочку.

Стекло было вязким, сопротивлялось, но поддалось.

Раз. Два. Три...

К утру у него было шесть штук.

Он сидел на полу, глядя на остывшие, уже холодные шарики.

Они были корявыми. Неровными. С пузырьками внутри, словно в них застыло дыхание огня. Но они были... прекрасными.

Матовое, глубокое, темно-зеленое стекло. А на свету, если повернуть под углом, вспыхивала синева — медь сработала! Это было похоже на малахит, но теплее. Это был рукотворный драгоценный камень.

Андрей подбросил бусину на ладони. Она была тверже камня.

— Хай-тек V века, — хрипло рассмеялся он. — Искусственный изумруд.

Это была не просто красота. Это была валюта, которую нельзя подделать в кузнице.

Он достал из-за пазухи кожаный шнурок и пакетик с мелким речным жемчугом, который купил у Афанасия задорого ("на подарки").

Нанизал: бусина — жемчуг — бусина. Чередование матового зеленого и перламутрового белого выглядело богато. Броско. Статусно.

Первое "Северное Ожерелье" лежало перед ним. Андрей смотрел на него и видел не украшение, а первый кирпичик в стене торгового доминирования своего города. Но сначала... сначала это должен был быть Дар.

— Хлеб, — произносил Андрей.

Он клал руку на лежащий на столе ломоть ржаного хлеба. Его пальцы, длинные, с аккуратно подстриженными ногтями (еще одна странность, замеченная Этери), касались корки уверенно, как врач касается пациента.

— Хлеб, — повторял он на языке славян. Мягко, округло.

— Ххх... ллл... еб, — выдавливала из себя Этери.

Слово застревало у нее в горле, как рыбья кость. Её язык, привыкший к щелкающим, свистящим звукам аланского наречия, к гортанному рыку команд, отказывался сворачиваться в мягкую славянскую трубочку. "Л" получалось твердым, как удар копыта. "Е" звучало как угроза.

Андрей не смеялся. Он слушал.

Иногда он закрывал глаза. В этот момент Этери видела, как на его виске начинала пульсировать жилка. Его лицо напрягалось, словно он поднимал невидимую тяжесть. Зрачки под закрытыми веками двигались.

Нейропластичность. Его мозг, получивший "апгрейд" при переходе, работал как универсальный декодер. Он не просто запоминал звуки. Он разбирал их на атомы, выстраивал связи, находил логику там, где её, казалось, не было. Это требовало чудовищных затрат энергии. К концу урока он всегда выглядел бледным, как после кровопотери.

— Хорошо, — говорил он, открывая глаза. — Теперь Вода. Дом. Друг.

Этери повторяла. Пот выступал у нее на лбу. Она лучше бы объездила дикого жеребца, чем выговорила это проклятое "дру-у-г".

— Враг, — сказала она вдруг на своем. Это слово она хотела знать. Она должна была знать, как сказать "Убей их!".

Андрей кивнул.

— Враг. Это просто. Это слово звучит одинаково во всех мирах. Резко.

Он подвинул свечу ближе.

— Слова — это кирпичи, Этери. Но дом строится не только из кирпичей. Он строится из смыслов.

Он перешел на смесь языков — ломаный аланский, разбавленный славянскими корнями, который они создали за эти дни.

— Смотри. Ты хотела убить Забаву. Потому что она не дала воды. У вас в Степи это оскорбление.

— Это смерть, — подтвердила Этери, сжав кулаки. — Отказать гостю — значит плюнуть в лицо его роду. Честь требует смыть плевок кровью.

— Здесь — нет, — Андрей покачал головой.

Он подался вперед, входя в её личное пространство.

— Здесь Лес. Здесь тесно. В Степи ты убила и ускакала. Никто тебя не найдет. Здесь мы все заперты в одной клетке частокола. Если ты зарежешь Забаву — ты убьешь не просто глупую бабу. Ты убьешь ту, которая доит корову, дающую молоко твоим защитникам. Ты убьешь жену мужика, который завтра встанет рядом с тобой в строю против Рагнара. Ты ослабишь стаю. Ты понимаешь?

— Слабее... — задумчиво произнесла она на новом языке.

Это было откровение. Честь — это не только личная гордость. Это еще и выживание группы. "Не убивай того, кто полезен". Жестокая, но понятная логика воина.

Этери смотрела на него в упор.

В тусклом свете свечи лицо Андрея казалось маской. Впалые щеки, тени под глазами. Но внутри этих глаз горел холодный, электрический свет разума.

— Кто ты? — спросила она.

Вопрос, который мучил её с первой встречи. Он не был похож ни на кого. Не воин — он не носил меч постоянно. Не купец — он не жадный. Не шаман — он не бил в бубен и не звал духов, он договаривался с ними, как с соседями.

— Твоя голова... — она коснулась своего лба. — Она не такая, как у других. Ты берешь слова и пьешь их, как воду. Ты строишь вещи, которых не видели даже греки. Ты Дух? Предка вернули боги?

Андрей устало потер лицо.

— Я просто... быстро учусь. Мой дар — гибкий ум. У кого-то сильные руки, чтобы гнуть подковы. У кого-то быстрые ноги. А у меня...

Он постучал пальцем по виску.

— У меня здесь библиотека. Я помню то, чего вы еще не придумали.

Он не стал объяснять ей про будущее, про университеты и квантовую физику. Это было бы лишним.

Этери и так все поняла по-своему. Он — Особенный. Отмеченный печатью Неба (или того, во что он верит).

Она смотрела на его руки, лежащие на столе рядом с её руками. Его — широкие, с длинными пальцами «пианиста-хирурга». Её — сбитые, в мозолях от поводьев, с поломанными и криво сросшимися ногтями.

Она была оружием. Гнутым, зазубренным, но смертельным.

А он был рукой, которая направляет удар.

И она чувствовала, как с каждым новым словом, с каждым уроком растет её зависимость от него. Не рабская. Это была зависимость слепого от поводыря. Пока она немая в этом лесу, он — её голос. Он — её уши. Он — её связь с реальностью.

И эта зависимость, странным образом, не унижала её гордости. Наоборот. Ей, уставшей быть сильной и одинокой волчицей, нравилось чувствовать, что есть кто-то умнее. Кто-то, кто знает дорогу.

Андрей задул свечу. Дым от фитиля тонкой струйкой потянулся к вытяжке (вентиляция!).

— Спи, Дозор, — сказал он на её языке. — Завтра учим слово «Защищать».

В темноте избы Этери улыбнулась. Первый раз за месяц искренне. Она больше не была одна. У нее был Учитель. А значит, будет и Урок. Баграту он не понравится.

Чужая среди своих

Освоив десяток жизненно важных слов, Этери решила: хватит сидеть в норе. Волчица не живет под лавкой, даже если лапа хромает.

Она вышла во двор с первым светом, когда небо было цветом свернувшегося молока. У колодца уже возились бабы. Дойка. Стук ведер. Шлепанье грязи под ногами.

Она подошла к той же Забаве. Толстая соседка уже вытягивала журавль, кряхтя. Увидев "дикарку", она напряглась, прикрыв собой ведро как наседка цыпленка. Старая обида помнилась долго.

— Чего надо? — буркнула она. — Снова с ножом полезешь?

Этери медленно сунула руку в карман. Забава ойкнула и попятилась.

Но в руке степнячки блеснул не нож.

Костяной гребень. Тонкая, изящная вещь, вырезанная из рога, с узором переплетающихся змей. Трофей из поклажи Зара, который чудом уцелел. В Степи гребень был мелочью. Здесь — диковинкой.

— Мир, — произнесла Этери на ломаном славянском, тщательно выговаривая это рычащее «р». — Вода. Обмен.

Она протянула гребень на открытой ладони.

Забава опешила. Её глазки забегали от лица аланки к гребню и обратно. Жадность — вечная подруга деревенской бабы — вступила в схватку с настороженностью и победила нокаутом. Гребень был слишком хорош, чтобы отказаться.

— Ну... мир так мир, — баба хмыкнула, сгребая подарок широкой, как лопата, ладонью. Она тут же сунула его за пазуху, пока другие не увидели. — Чего уж там. Бери, пей, коли горло горит. Мы ж не звери.

Так Этери купила право стоять у колодца. Право быть видимой и не оплеванной.

Но настоящее испытание ждало её в другом месте.

День выдался ветреным, работать на улице было нельзя. Женщины собрались в большом амбаре, который приспособили под временную мастерскую. Ткацкие станки (простые, вертикальные кросна), прялки, чесалки.

Там было шумно, тепло и пахло овечьим потом. Бабий гомон стоял стеной. Обсуждали мужей, детей, новый наряд Цветы и, конечно, странную "гостью в штанах".

Этери вошла. Разговоры оборвались, как перерезанная нить. Тишина стала ватной.

Ей было скучно до зевоты. Прялка? Веретено? В её культуре этим занимались старые бабки или рабыни. Её пальцы, привыкшие к шершавой коже поводьев и тугой жиле тетивы, искали дело.

Она села в дальнем углу на охапку льна, наблюдая.

Молоденькая девка, дочь местного пасечника, хихикнула, толкнув локтем соседку и кивнув на обтянутые штанами ноги аланки.

— Гля, сидит, как филин, — шепнула она. — Мужик мужиком, а нож на боку висит. Небось и прясть не умеет, только резать.

Этери вскинула голову. Слух у неё был волчий. Она не поняла всего предложения, но слово «резать» уловила.

— Я... слышу, — произнесла она медленно.

Девушки прыснули в кулачки. Их смешил акцент дикарки. Они чувствовали себя в безопасности: здесь их территория, их правила.

И в этот момент гармония рухнула.

В приоткрытую дверь ворвался петух. Не простой деревенский кочет, а здоровенный рыжий драчун, которого все боялись. Он сбежал с подворья Рябого и был явно не в духе.

Птица билась, орала, взлетала на стропила, опрокидывая корзины с дорогой крашеной пряжей. Пыль столбом, перья летели, как снег.

— Кыш! Окаянный! — визжали бабы, махая передниками. Паника была полная. Никто не хотел получить шпорой в глаз.

Этери не визжала.

Её рука двигалась быстрее мысли. Это был не нож (Андрей просил не пугать людей сталью без нужды).

На полу валялась тяжелая деревянная катушка для ниток.

Этери схватила её. Резкий разворот корпуса. Замах. Бросок.

Это было движение, отточенное годами охоты на зайцев. Метко. Резко. Беспощадно.

Тук!

Катушка ударила петуха точно в основание черепа, когда тот сидел на верхней балке, готовясь гадить на свежую ткань.

Птица замолчала на полуслове и мешком рухнула вниз, прямо к ногам визжащих девиц. Оглушенная или мертвая — неважно. Главное — обезвреженная.

Тишина вернулась мгновенно.

Десять пар глаз уставились на Этери.

Она спокойно встала, подошла к поверженной птице. Подняла петуха за когтистые лапы. Он безвольно болтался.

Этери подошла к двери и вышвырнула его наружу, в грязь.

— Работать, — сказала она твердо, используя тот лексикон, что дал ей Андрей. — Не бояться. Зверь слабый.

Цвета, которая тоже была там (она зашла проверить глину для новых форм и задержалась), выпрямилась. Её глаза, привыкшие оценивать работу по результату, блеснули уважением.

Она подошла к Этери, отряхнула с её плеча прилипшее перо.

— Ловко, — сказала она одобрительно. — У нас так мужики редко кидают. А ты, выходит, полезная. И рука твердая.

Она повернулась к притихшим сплетницам.

— Чего застыли, курицы? Видели? Человек делом занят, а не языком мелет.

Затем она подмигнула аланке.

— Садись ближе, дикарка. Расскажешь потом (руками покажешь), как ты узелки вяжешь. Может, сгодится для веревок.

С этого дня над "штанами" Этери смеяться перестали. Её признали. Не как «сестру», с которой можно поплакать. А как «цепного пса», который сидит в углу, молчит, но если надо — перегрызет глотку любому волку (или петуху), посмевшему нарушить покой курятника. Она получила своё место в иерархии: Охрана.

Право на место (и сердце)

Дороги развезло окончательно. Апрель в этом лесу был не месяцем цветов, а месяцем черной воды.

Андрей собрал малый отряд. Ему нужна была не война, а береста (для дегтя и туесов) и лыко. Взяли телегу и десяток людей.

В том числе новичков — проверить, годятся ли для дела или только хлеб жрать.

Этери, конечно, пошла. И Млада увязалась следом, стараясь не отставать от "старшей", на которую смотрела как на богиню войны.

В лесу было тихо и опасно. Снег еще лежал в оврагах ноздреватыми пятнами. Медведи-шатуны уже не бродили (поздно), но голодные стаи волков рыскали, выискивая ослабевших оленей.

Этери шла чуть позади Андрея.

Она наблюдала.

Зар, её муж, всегда скакал впереди. Он был ярким, громким, как огонь. Он кричал, смеялся, гарцевал. Андрей был другим. Он шел размеренно, экономя силы. Он не кричал на мужиков, застрявших в грязи, а молча подставлял плечо под колесо телеги.

Его спина под курткой была широкой.

"Земля, — подумала она вдруг, глядя на то, как напряглись мышцы его шеи, когда он толкал воз. — Зар был Ветром. А этот — Земля. Тяжелая, надежная. За которой можно спрятаться от бури".

Ей захотелось подойти и стереть грязь с его плеча. Желание было настолько внезапным, что она вздрогнула и отвернулась, злясь на себя.

— Стойте, — Лютомысл поднял руку. Охотник присел у старой ели. — След.

— Кабан, — определил Ванька, глядя на глубокие рытвины во мху. — Секач. Клыками корни рвал.

Этери подошла. Она опустилась на корточки рядом. Ей пришлось прижаться плечом к ноге Андрея, который тоже наклонился посмотреть. От его штанов пахло дегтем и мужским теплом. Этот запах ударил ей в ноздри, будоража кровь.

Она заставила себя смотреть на мох, а не на его руки.

Провела пальцем по сломанной ветке.

— Не кабан, — сказала она тихо.

Андрей повернул к ней голову. Их лица оказались близко. Этери увидела серые крапинки в его радужке.

— Почему?

— Человек.

— Человек? След раздвоен, — усомнился Лютомысл.

— Хитрость, — пояснила Этери, волнуясь, что не хватит слов. Она взяла Андрея за руку (его пальцы были горячими, жесткими) и провела его ладонью по краю отпечатка.

— Чувствуешь? Мягко. Обмотка. Тяжесть на пятку. Кабан ходит на носках. Это человек с грузом. Прячется.

Андрей не убрал руку. Он позволил ей вести свою ладонь. Этот контакт длился дольше, чем нужно было для разведки. Этери чувствовала, как краснеют её уши. Она поймала себя на том, что хочет, чтобы он не отпускал. Чтобы он держал её крепко. Как Зар. Или крепче.

— Кто это может быть? — спросил Андрей, глядя ей в глаза, и в его взгляде был не только вопрос командира, но и интерес мужчины к умной женщине.

— Враг, — выдохнула она.

Она повела их.

Теперь она шла первой, но постоянно оглядывалась. Ей было важно видеть, что Андрей идет за ней. Что он доверяет ей.

Она читала лес иначе, чем славяне. Они искали дичь. Она искала опасность. Война научила её видеть тени там, где их нет.

Через километр они вышли к оврагу, заваленному буреломом.

— Там, — кивнула Этери на неприметный выворотень. — Дышит.

Это был тайник остатков банды Рагнара. Тех троих везунчиков, что сбежали в ночь штурма. Они вырыли нору, замаскировали её "кабаньими следами" и жили там, как звери, боясь выйти.

Лютомысл уже потянулся за стрелой.

— Стой, — Этери перехватила его лук. — Шума не надо.

Она повернулась к Андрею. В её глазах был азарт охотницы, которая хочет положить добычу к ногам своего льва. "Смотри, — говорили её глаза. — Смотри, какая я. Я полезна тебе. Я сильная. Не отгоняй меня".

Она скользнула в кусты с подветренной стороны. Бесшумно, как тень.

Один из бандитов вышел "до ветру", зевая и почесываясь.

Этери возникла у него за спиной из ниоткуда.

Удар рукояткой ножа под ухо. Тело осело в её руки.

Она не убила его. Она приставила нож к горлу и крикнула остальным двум, высунувшимся из норы:

— Лежать! Двинешься — перережу!

Те схватились было за топоры, но увидели, что на гребне оврага уже стоят лучники Андрея, которых она так грамотно навела.

Сдались без боя.

Когда пленников повязали, Андрей спустился в овраг.

Этери стояла, вытирая нож о штанину (хотя крови не было, просто привычка). Она тяжело дышала. Грудь ходила ходуном. Глаза блестели. В этот момент она была дикой, красивой и опасной.

Андрей подошел к ней. Он положил руки ей на плечи.

— Ты хороший охотник, Этери, — сказал он. — Ты спасла нам жизни. Если бы мы нарвались на засаду в лоб, была бы кровь.

Она вздрогнула от его прикосновения. Ей захотелось прижаться к его груди, спрятать лицо в этой куртке, пахнущей дегтем, и просто стоять. Забыть, что она вдова, что она воин. Стать слабой.

Но она сдержалась. Только чуть качнулась к нему.

— Лес — твой, — сказала она хрипловато. — А я — твой Дозор. Я буду лаять, когда придет зло.

Андрей улыбнулся. И в этой улыбке она увидела тепло.

— Лаять не надо. Кусать надо.

***

Вечер в избе был уютным. Дождь барабанил по крыше.

Андрей сидел за столом, что-то писал на бересте.

Этери сидела напротив, чистила свой акинак ветошью. Но на самом деле она смотрела на Андрея. На то, как он хмурит брови, когда думает. На его руки.

Боль утраты Зара еще жила в ней, но она становилась глуше. Острая игла превращалась в тупую ностальгию. А живая жизнь сидела рядом, теплая и близкая.

"Я не предаю память мужа, — оправдывалась она перед собой. — Зар мертв. А этот... он держит небо надо мной. И он такой... одинокий, хоть и с женщинами".

Она видела Миладу, которая спала на лавке. Цвета не пришла (ночевала в цеху). Этери вдруг кольнула острая ревность. Она представила, что Андрей мог бы сейчас быть с одной из них.

— Андрей... — позвала она тихо.

Он поднял голову.

— Что?

— Баграт, — сказала она, и её лицо потемнело. Это имя разрушило уют. — Он не оставит нас. Зима кончилась. Он не простит. Он придет. Скоро.

— Мы будем готовы. У нас есть стены.

— Стен мало. Нужны клыки.

Она встала и подошла к нему. Оперлась руками о стол, нависая над берестой. Её волосы коснулись его щеки.

— Я научу твоих парней, — сказала она горячо. — Научу Степи. Научу стрелять назад. Научу падать с коня так, чтобы встать живым. Научу делать вид, что бежишь, чтобы заманить в ловушку.

Она посмотрела ему в губы, потом в глаза.

— Я сделаю из твоих медведей волков. Ради тебя. Чтобы они не убили тебя.

Это было признание. За словами о войне скрывалось: "Я буду драться за твою жизнь, потому что ты стал мне дорог".

Андрей понял. В его глазах мелькнуло удивление, а потом — что-то мягкое.

Он накрыл её руку, лежащую на столе, своей ладонью.

— Договор? — спросил он.

— Договор, — ответила она по-алански, не убирая руки, а переплетая свои пальцы с его. — Кровь и железо. И верность.

Этой ночью Этери засыпала, улыбаясь. Кошмары отступили. Вместо горящего Зара она видела спокойные серые глаза Андрея и чувствовала фантомное тепло его ладони на своих пальцах. Она нашла свое место. И она была готова зубами выгрызать это место у любой другой женщины, если понадобится. Потому что теперь это была ее стая. И её Вожак.

Сквозь тонкие войлочные стены доносились звуки лагеря. Пьяный смех готов, спорящих из-за добычи, которой еще не было. Хриплый лай сарматских собак. Шепот заговоров у костров.

Он знал: они говорят о нём.

Бури и Вульфила. Сармат и гот. Два хищника, которых он пригрел, чтобы они воевали за него, но которые теперь делят шкуру неубитого медведя — его шкуру.

«Старик слаб,» — наверняка говорил Бури. — «Его сын мертв. Наследника нет. Зачем нам идти за тем, кто не может удержать бабу в узде?»

«Срезать бы ему кошелек прямо сейчас,» — отвечал Вульфила. — «И голову заодно. Лес мы возьмем и без его соплей. Мы воины, а не няньки».

Баграту стало холодно. Этот холод не имел отношения к зиме. Это был холод ножа, приставленного к спине.

Он должен действовать. Сейчас.

Ему нужна была Жертва. Показательная казнь, которая напомнит стае, кто здесь Альфа. Кто держит право на жизнь и смерть. Кто может раздавить любого, даже самого уважаемого, если заподозрит неверность.

Нужен был «Враг Внутренний». Тот, кого можно скормить толпе, чтобы отвлечь её от голода и мыслей о бунте.

Кого? Бури трогать нельзя — сарматы взбунтуются. Гота — тем более.

Нужен был кто-то свой. Слабый, но значимый.

В памяти всплыло лицо старика Агнара. Старейшина одного из малых родов, пришедших с юга. Болтливый, вечно жалующийся, вечно требующий зерна для своих внуков. Вчера Агнар громко говорил у водопоя, что «в лесу, может, и лучше, чем под плетью Баграта». Что там «свобода».

Идеальная мишень.

— Прости, Агнар, — усмехнулся Баграт, и его шрам болезненно дернулся. — Твой язык вырыл тебе могилу.

***

Утро было серым, как пепел.

Баграт вышел из шатра. На нем был не боевой доспех, а алый халат палача. В руке — тяжелый кнут.

— Сбор! — рявкнул он.

Труба пропела тревогу. Лагерь, привыкший вскакивать от страха перед гуннами, собрался быстро. Люди стояли молча, кутаясь в рваные шкуры, ожидая новой порции лжи про еду.

Но сегодня ложь была другого сорта.

— Измена! — закричал Баграт, указывая на солнце, едва пробивающееся сквозь тучи. — В нашем стаде завелась паршивая овца!

Толпа заволновалась. Измена — слово сладкое. Оно обещало, что виноват кто-то другой.

— Наши кони падают не от голода! Наши дети болеют не от холода! Это порча! Порча, которую наслал тот, кто продался Лесным Демонам! Тот, кто шепчется с ночью, призывая мор на наши головы, чтобы ослабить нас перед боем!

Двое нукеров, заранее предупрежденных, выволокли из толпы старика Агнара.

Старейшина не понимал, что происходит. Он моргал слезящимися глазами.

— Хан? В чем моя вина?

— Ты славил врага! — обвинил Баграт, подходя к нему вплотную. — Ты говорил, что у "Белого Колдуна" лучше! Ты хотел увести к нему людей! Ты — шпион! Ты метил наши шатры кровью, чтобы демоны знали, кого забирать!

— Ложь! — закричал старик. — Я верен роду!

— А это что?! — Баграт выхватил из-за пазухи старика (точнее, ловко подкинул сам) пучок сухой травы, перевязанный черной ниткой. — Это знак колдуна! Ты хотел отравить воду!

Доказательства были смешными. Но толпе, озверевшей от безысходности, не нужны были суды. Ей нужен был козел отпущения. Ей нужно было кого-то разорвать, чтобы выплеснуть накопившуюся злобу.

— Смерть! — визгнула какая-то старуха.

— На коней его! — подхватил кто-то.

Баграт кивнул.

— Связать.

Четыре коня. Четыре веревки. Руки и ноги старика привязали к сбруе. Кони храпели, чуя страх человека.

Агнар уже не кричал. Он только хрипел, глядя в небо.

Баграт подошел к одной из лошадей.

— Вот так мы поступаем с теми, кто смотрит назад. Кто сомневается в Хане.

Он ударил коня плетью.

Кони рванулись в разные стороны.

Веревки натянулись. Суставы хрустнули.

Вопль Агнара был коротким, но страшным. Он оборвался влажным звуком разрываемой плоти.

Кровь брызнула на снег. Толпа охнула. Но никто не отвернулся.

Глаза людей, тусклые минуту назад, загорелись диким, первобытным огнем. Ужас смешался с восторгом. Кровь на снегу — это жертва. Это обещание перемен.

Баграт стоял в центре, забрызганный чужой кровью. Он вытер сапог о шкуру убитого.

Он посмотрел на Бури. На Вульфилу.

Те молчали. Их руки больше не тянулись к мечам. В их взглядах появился страх. Они поняли: старый пес еще может кусаться. И он бешеный.

— Кто следующий? — спросил Баграт тихо. — Кто еще хочет "поговорить" с лесом?

Никто не ответил.

— Тогда — в поход! — взревел он, поднимая кнут над головой. — Мы идем! Завтра на рассвете! И если кто повернет назад — ляжет рядом с этим куском мяса! Я вырву сердце каждому, кто дрогнет! Лес — или Смерть!

— Лес! — выдохнула толпа.

***

На рассвете Армия "Обломков" двинулась на Север.

Это было страшное зрелище.

Не стройная колонна, сверкающая доспехами.

Грязная, темная река из людей, повозок и скота. Тысячи ног месили весеннюю грязь. Ржавое железо лязгало. Дети плакали. В воздухе висел запах немытых тел и ненависти.

Они шли не за победой. Победа была для них пустым звуком.

Их гнал страх.

Страх перед пустым горизонтом сзади, где уже выли невидимые гуннские волки. И страх перед фигурой в алом халате, которая ехала в центре, сжимая в руке окровавленный кнут.

Лес на горизонте чернел полосой надежды. Они шли, чтобы убить эту надежду, сожрать её и согреться в её углях. И никто из них не знал, что Лес уже точит свои зубы, ожидая гостей.

Клетка из бревен (Этера)

Для Этери воздух пах не хвоей и дымом, а ловушкой.

Она ненавидела эти стены.

В Степи стены юрты были живыми. Шерсть и войлок дышали, сгибались под ветром, держали тепло, но не запирали пространство. Юрта — это купол неба, только ниже. Если тебе становилось тесно — ты сворачивал дом и вез его туда, где свободно.

Здесь, в Городище, стены были мертвецами. Стволы убитых деревьев, толстые, смолистые, сдавленные собственной тяжестью, уложенные друг на друга в тюремные коробки. Проконопаченные мхом щели, низкие, давящие потолки... Она просыпалась в холодном поту, с ощущением, что лежит в деревянном гробу, крышку которого вот-вот заколотят гвоздями.

Этери уже могла ходить. Андрей вправил ей вывих так же умело, как ковал печи — четко, с пониманием механики тела. Глубокий порез на бедре затягивался, оставляя длинный розовый рубец, который будет напоминать ей о цене свободы каждый раз, когда она снимет штаны.

Но ходить ей было некуда.

Она выползала на крыльцо дома Милады и жадно глотала воздух. Он был густым, влажным, чужим. Это был воздух тесноты.

В Степи, куда ни глянь — горизонт. Глаз летит стрелой, не встречая преграды. А здесь — решетка. Вертикальные прутья стволов, перечеркнутые ветками. Тени падали густо, пугая, создавая ощущение постоянной засады. Мир сузился до пятна двора. У нее началась клаустрофобия кочевника.

Сжав зубы, она спускалась во двор, опираясь на ореховую палку.

Деревня замирала при её появлении.

Звуки стирки стихали. Дети, игравшие в «волков», бросали палки и прятались за широкие юбки матерей, выглядывая одним глазом. Женщины опускали глаза или отворачивались, шепча обереги.

Этери чувствовала себя не человеком, а Химерой.

На ней был мужской аланский кафтан, подпоясанный широким ремнем. Её ноги, привыкшие сжимать бока коня, были обтянуты узкими штанами и засунуты в мягкие сапоги-ичиги, совсем не похожие на местные лапти или поршни. Её волосы... она провела рукой по голове. Короткий «ежик». Знак вдовы-воина или позорной блудницы. Для местных длиннокосых славянок она была существом третьего пола.

«Оно».

— Чур меня... Ведьма степная... — прошамкала бабка Агриппина, когда Этери захромала мимо колодца.

Старуха перекрестила грудь, сплюнула три раза. Этери не понимала слов. Славянская речь для неё была как шелест сухой листвы или бульканье густой каши — мягкая, шипящая, бесхребетная. Аланский язык звучал как звон клинков и щелчок кнута — резко, гортанно, честно.

Но она понимала тон. Страх. Омерзение.

Этери резко повернула голову к бабке, сверкнув глазами. Старуха взвизгнула, выронив ведро, и засеменила прочь.

«Они боятся меня», — с горькой усмешкой подумала аланка, поправляя на поясе тяжелые ножны акинака. — «Думают, я демон. Если бы они знали, как сильно я боюсь их леса, их тени и их мертвого, давящего неба... они бы смеялись».

Она была нема.

Ни спросить воды, ни сказать спасибо, ни послать к черту. Андрей, единственный, кто мог переводить, был вечно занят. Милада, добрая женщина, кормила её, но их общение сводилось к жестам: «Ешь», «Пей», «Спи».

Одиночество, холодное и острое, как нож в печени, стало её единственным спутником. Этери, дочь Ветра, оказалась запертой в деревянной клетке немоты, среди людей, которые смотрели на неё как на волка, которого по ошибке принесли в овчарню.

Немая

Жажда — самый надежный способ измерить своё одиночество.

В избе Милады, где Этери отвели угол у печи, большая кадку с водой была пуста. Дно еще блестело, но зачерпнуть было нечего. Милада с рассвета ушла на реку полоскать белье.

Этери сидела на лавке. В горле першило так, словно она наглоталась степной пыли. Она могла терпеть боль, могла терпеть холод, но терпеть жажду, когда вода шумела в трех шагах от двери, казалось ей бессмыслицей.

Она взяла деревянный ковш и, стараясь не опираться на палку слишком сильно, вышла во двор.

У соседнего крыльца стояла Забава.

Дородная соседка, в ярком платке, повязанном "на рога" (высоким узлом), только что притащила воду. Ведро, полное ледяной колодезной воды, стояло на земле, покрываясь испариной. Сверху плавали кусочки льда.

Этери сглотнула вязкую слюну.

Она подошла ближе. Протянула пустой ковш. И жестом указала на ведро, потом на свой рот.

Жест был простым. Универсальным. Даже животные понимают: "Пить".

Забава выпрямилась. Уперла руки в необъятные бока. Она была выше аланки и, казалось, в два раза шире. Она смотрела на "штаны" Этери с брезгливостью добропорядочной хозяйки, которой предложили общаться с бродячим псом.

— Чего тебе, приблуда? — спросила она. Слова были незнакомыми, но тон был понятен: «Пошла прочь».

Этери нахмурилась. Может, баба глупая?

Она сделала шаг вперед и снова ткнула ковшом в сторону ведра. Настойчивее.

Забава побагровела.

— Ишь ты, барыня выискалась! — фыркнула она, загораживая ведро своим телом. — Сама сходи! Ноги вон какие длинные, в портках шастаешь, как мужик! Вот и таскай, как мужик, а не у честных людей клянчи! А это моё! Я из проруби тащила, спину гнула, не для того, чтобы всякую нехристь поить!

Этери не понимала слов. "Барыня", "прорубь", "спина" — всё это было просто звуковым мусором. Она понимала одно: ей отказывают.

В Аланской Степи отказать путнику в глотке воды — это смертельная обида. Это нарушение священного Закона Гостеприимства. Даже врагу дают воды перед боем, если он попросит. Отказать мог только тот, кто объявляет войну на истребление.

Кровь ударила Этери в голову. Старые привычки жены Хана взяли верх над осторожностью беженки.

Она шагнула вперед и схватилась рукой за железную дужку ведра.

— Дог мæн дзу! (Дай мне воду!) — рявкнула она на своем языке. Голос прозвучал резко, как удар бича.

Забава от неожиданности вцепилась в ведро с другой стороны. Такой наглости в её дворе еще не видели.

— Ах ты, сучка дикая! — взвизгнула она, перетягивая ношу на себя. — Отдай! Моё! Воруешь средь бела дня?!

Они тянули ведро, как два пса тянут кость. Вода расплескивалась, ледяными брызгами заливая сафьяновые сапоги Этери и валенки Забавы.

— Эй! Глядите! — закричал кто-то с улицы. — Приблуда на Забаву напала!

На крик начали сбегаться соседи. Вышата с вилами, Рябой с топором. Они видели картину однозначно: чужачка грабит их женщину. Круг начал сжиматься.

Этери почувствовала спиной опасность. Их было много. Они были злые. А она была одна.

Её правая рука, отпустив дужку, сама собой скользнула к поясу. Это был рефлекс воина, выработанный годами: если тебе мешают — убери препятствие.

Её пальцы сомкнулись на теплой бронзовой голове грифона — рукояти акинака.

Забава увидела этот жест. Увидела, как из ножен поползла хищная полоска тусклой стали.

Лицо бабы побелело.

— Режут!!! — заорала она дурниной, бросая ведро и пятясь к стене дома. — Убивают! Волчица взбесилась!

Мужики загудели.

— Ах ты тварь! — рыкнул Рябой, перехватывая топор поудобнее. — Бросай железку!

Этери отступила к стене избы, прижалась спиной к бревнам. Она оскалилась, как загнанная рысь.

Она не понимала, что они кричат. Она видела топоры.

«Двоих заберу, — холодно подумала она, вытаскивая акинак наполовину. — Того с бородой и толстую. А там пусть боги судят».

— СТОЯТЬ!

Этот голос перекрыл шум толпы. Он был не громким, но таким тяжелым, что, казалось, пригнул головы к земле.

Круг разомкнулся. Во двор вошел Андрей.

Он был без оружия, в распахнутой куртке, но шел так уверенно, словно за ним стояла армия.

Он посмотрел на перевернутое ведро, из которого вытекала вода, превращая снег в грязную кашу. На трясущуюся Забаву. И на Этери, замершую в стойке для удара.

Андрей подошел к ней вплотную. Игнорируя выставленный нож. Он смотрел ей прямо в глаза.

И сказал. На аланском.

— Æнæ мæл! (Убери смерть!) — произнес он.

Этери вздрогнула. Слова звучали чисто, с правильным, гортанным акцентом. Так мог сказать её отец. Или муж.

— Здесь нет врагов, дочь Ветра, — продолжил Андрей мягче. — Здесь есть только непонимание. Спрячь железо.

Этери выдохнула. Звук родной речи был как глоток той самой воды, за которую она чуть не убила. Напряжение, державшее её как тетива, лопнуло. Она медленно вложила кинжал обратно в ножны. Щелчок гарды прозвучал как выстрел в тишине.

Андрей повернулся к Забаве. Его лицо стало жестким.

— Воды пожалела? Гостю?

— Она дралась! — заголосила соседка, пытаясь оправдаться. — За нож хваталась! Дикая она! Не понимает ничего!

— Это ты не понимаешь, — отрезал Андрей. — Ты говорила с ней, как с собакой, а она ответила, как волк. Собака рычит, волк кусает.

Он нагнулся, поднял пустое ведро. Подошел к сугробу у забора, где снег был чистым, не утоптанным. Зачерпнул полное ведро белой, искристой крошки.

— Все по домам, — бросил он через плечо мужикам. — Представление окончено. Рябой, топор убери, дрова колоть будешь, а не гостей пугать.

Андрей подошел к Этери, взял её за локоть — бережно, но настойчиво.

— Идем, — сказал он по-своему, но жестом указал на дверь.

В доме было тихо. Тепло от печи окутало их. Андрей поставил ведро на лавку. Снег начал таять. Он зачерпнул кружкой воду из своего запаса, стоявшего у печи, и протянул девушке.

— Пей.

Этери пила жадно, давясь. Вода текла по подбородку.

Когда дно показалось, она опустила кружку и посмотрела на Андрея.

— Спасибо, — сказала она по-алански.

Андрей сел напротив, потер виски. Его глаза, обычно спокойные, сейчас блестели странным, лихорадочным блеском — признак того, что его мозг работал на пределе, перестраивая нейронные связи под новый язык.

— Садись, — ответил он на её языке, чуть запнувшись. — Нам надо поговорить. Ты здесь немая. Тебе нужен Язык. И я дам его тебе.

От возмущения он даже опустил здоровенный таран, которым долбил по воротам, и повернулся к нам. Сам он выглядел как трёхметровый великан. Ширина плеч такая, что в дверной проём едва пролез бы. Несколько его приближенных выглядели почти так же, но чуть поменьше, роста в них было метра под два пятьдесят. Остальные были разной степени накачанности и суровости: от жилистых, похожих на гончих псов, до грузных, медленных, но явно сильных бойцов.

— Мы? — я чуть склонил голову набок, окидывая взглядом его самого и бойцов. — Да проходили мимо. Болтать будем, или как?

Я убрал револьвер в кобуру на время, пока не понадобится. Из дальнобойного у них тоже были только арбалеты, и мне будет проще с клинками. Дистанция — не мой друг, когда враг такой здоровый.

Гриша вышел вперёд. Его походка была тяжёлой, медвежьей, но в ней чувствовалась скрытая сила, наверняка он мог быть и быстрым, когда захочет. На поясе у него висел тяжёлый кистень с шаром размером с большой арбуз, весь утыканный толстыми шипами. Рукоять была обмотана кожей и проволокой, чтобы не выскальзывала из рук, и я заметил, что пальцы Гриши поглаживают её, причем явно не ради забавы.

Он раскатисто расхохотался, его огромный живот заколыхался, а магические купола вокруг него чуть задрожали.

— ХА-ХА-ХА! МИМО?! — он запрокинул голову, обнажая толстую, жилистую шею. — И ВЫ ВДВОЕМ... У НАС МАГИ! БОЙЦЫ!

Я положил руки на рукояти клинков, перенеся вес на левую ногу. Мышцы были напряжены, но не зажаты, дыхание оставалось ровным и спокойным.

— А нас... — я чуть усмехнулся, — рать. На кой ляд ты припёрся... Гриша же? да?

Я бросил взгляд на Софу. Она сопела от прилива адреналина, что слышалось в её дыхании, и она слегка пританцовывала, готовясь снова атаковать. Револьверы она не выпустила из рук, а её стволы смотрели в сторону врага, пальцы лежали на спусковых крючках.

Гриша расхохотался снова и сделал несколько шагов в нашу сторону. Земля под его ногами дрожала, я даже чувствовал вибрацию сквозь подошву ботинок.

Я шагнул навстречу. Не навстречу смерти — навстречу разговору, который мог предотвратить бой. Рукой я чуть заметным движением кисти показал, что справлюсь сам, она его поняла без слов. Сам я следил за каждым движением здоровяка, выделяя, как он двигает плечами, как ставит ноги, следил за тем, как он дышит.

Гриша, это типичный силовой боец, явно с навыками, повышающими защиту и силу удара. Броня пусть и самодельная и из многослойного металла, кое-где усилена вторичными пластинами. Кистень, это оружие, требующее пространства для размаха, но в ближнем бою он может быть опасен даже без него. Уязвимых мест практически нет — шея, подмышки, пах, задняя сторона коленей. Однако из-за его роста и брони добраться до них непросто. Попробую не позволять ему размахиваться слишком широко и держать дистанцию минимальной, а атаковать буду суставы и вынуждать расходовать силы на блокировку ударов. Если у него есть способность поглощать энергию, стоит стремиться утомить его.

На оценку ушло не более пяти секунд. Опасный парень, не спорю. Но и не с такими я справлялся.

— Я Дима, — сказал я, чуть расслабляя плечи, но не опуская рук. — Это вот, — я указал рукой на девушку, — Софа. Мы вместе.

От моих слов она слегка улыбнулась краешком губ, хотя я вроде не имел в виду ничего особенного.

— Какие у тебя, Гриша, дела к этим людям?

Здоровяк коротко хмыкнул и остановился. Я тоже перестал приближаться, но руки от клинков не убрал.

Он окинул мою фигуру оценивающим взглядом. Потом так же неспешно, но без наглости, оглядел оценил Софу и её стойку, положение рук и ног, два револьвера в руках. В его взгляде не было того масляного блеска, что у некоторых из поселка, глаза отражали только холодный, профессиональный интерес.

Когда он заговорил, его хриплый, низкий голос звучал более спокойно, будто он уже решил, что делать, и теперь просто ждал подходящего момента:

— Ну так раз ты мимо шёл, вот и иди.

— Эй! — заорал со стены Макар, перегибаясь через край. Его лицо раскраснелось, он размахивал руками, и сигарета в его пальцах дрожала. — Мы заплатим! Щас парни соберутся, и мы выйдем! Слышь, Гришаня! Вали нахер, понял?!

Здоровяк скрестил мощные руки на груди, бицепсы напряглись, и стало видно, что под одеждой скрываются настоящие горы. Он поглядел на стену, задумчиво почесал ухо, и посмотрел на меня.

Его пальцы дробно барабанили по бицепсу нервный, выдавая его напряжение. Сам он молчал, я тоже молчал, смотря на Макара.

Тот нервно курил сигарету за сигаретой. Зажигалка щёлкала, вспыхивала, сигарета загоралась, он делал две-три затяжки — и бросал на мокрую землю, где она шипела и гасла. Кашлял, снова курил.

И что, даже Система его не лечит? Или он взял недостаток курильщика, когда получал класс? Может быть, и так — не всем везёт с иммунитетом.

Я вздохнул. Глянул на полуживые ворота, которые держались на честном слове и паре петель, потом на людей Гриши. Там, в глубине их строя, двое тащили какой-то ящик с торчащими проводами. Ящик искрил, и воздух вокруг него мерцал, похоже и правда, это какое-то магическое устройство или самодельная бомба, кто знает.

— Нахрена ты угрожал мирным людям? — я упёр взгляд в здоровяка.

Гриша усмехнулся, обнажая крупные, белые зубы и поигрывая мышцами. Он делал это нарочно, я видел, как дёргаются его плечи, он наконец ответил ответил:

— Мало ли че я с пьяну скажу? Ха-ха-ха-ха!

Позади него раздались несмелые смешки, кто-то хихикнул, кто-то кашлянул, и один голос, визгливый, как у поросёнка, зашёлся в истеричном хохоте. Когда Гриша перестал смеяться, смех позади него так же быстро стих.

— Тебе-то какое дело? — продолжал здоровяк, его голос стал жёстче. — Менты не приедут, армии нет. Моё слово — закон!

— Хрена лысого тебе, а не закон! — крикнул Макар.

Я прислушался. По ту сторону стены люди уже были почти готовы к выходу. Лязг оружия, топот ног, приглушённые команды. Я слышал магов и бойцов, и как скрипят ворота, которые наконец-то начали открывать.

Это же понимали и люди Гриши. Кто-то из них уже напрягся, перехватил оружие поудобнее, кто-то поправил щиты. Один лишь главарь стоял, будто ничего вокруг не происходит, и смотрел на меня.

Я обернулся на Софу. Она нервно переминалась с ноги на ногу и переводила взгляд с толпы байкеров на поселок и обратно.

— Знаешь, Гриша... — я медленно вынул клинки, не сводя взгляда со здоровяка.

Металл скользнул по коже ножен. Голос мой стал тише, становясь почти шёпотом, а сам я настраивался на будущий танец сражения, чувствуя, как мышцы наполняются силой и дыхание становится глубже.

— Если б дело было только в этом...

Я сорвался с места, переходя в низкую стойку. Позади раздались выстрелы — Софа работала по магам и вражеским стрелкам, не давая им прицелиться. Три выстрела, три цели, и где-то в толпе кто-то вскрикнул.

В руках Гриши уже был его тяжёлый кистень. Он ударил с криком, хотя казалось, будто он зарычал.

— Ха-а-а!

Мои клинки полоснули его по ногам, где открывались стыки между пластинами. Но искры высекло из металла, броня выдержала, и я не оставил даже царапины.

Позади с грохотом приземлился кистень в том месте, где я только что стоял. Земля вздрогнула, и в небо взметнулись комья грязи и камней.

Здоровяк развернулся, пытаясь поставить ноги поудобнее для нового удара, но я не дал ему времени. Прыгнул вбок, уходя с линии атаки, и клинки запели, описывая дуги вокруг его головы, заставляя его блокировать и тратить силы. Гриша рычал, размахивал кистенём, но я был быстрее.

Он схватил меня огромной ладонью, сжал плечо, пытаясь притянуть к себе. Я рубанул по его руке, броня на руке держала. Используя его же силу, перевернулся в воздухе, выскальзывая из захвата.

Приземлился на ноги и сразу же ушёл в сторону, пропуская над собой очередной удар кистеня, который разнёс бы мне голову, если бы я замешкался.

— ХВАТИТ БЕГАТЬ!!! — проорал Гриша, разъярённо притопывая. Земля под его ногами покрылась сетью мелких трещин.

В меня вылетел синей, извивающейся разряд молнии, от которого я ушёл, едва отшатнувшись в сторону. Волосы на затылке встали дыбом, и я почувствовал запах озона.

Гриша злобно зыркнул на какого-то мага, который только что пытался вмешаться, и заорал так, что тот побледнел и попятился:

— УБЬЮ! НЕ ЛЕЗЬ В ЧУЖУЮ ДРАКУ, ПАСКУДА!

Маг вжал голову в плечи, торопливо отвернулся и сделал вид, что увлечён поддержанием защитного купола.

В этот момент ворота открылись с пронзительным скрипом. Двери внезапно сорвались с петель, исторгнув наружу толпу примерно из трех десятков бойцов, оснащенных арсеналом самого разного калибра — от холодного оружия до дальнебойного и магического. Макар был во главе, он держал в руках щит и меч. Его лицо было перекошено от ярости, и он кричал, перекрывая шум боя:

— За мной! Вперёд!

Два отряда сошлись в битве. Полетел и огненные шары, ледяные стрелы, молнии, засвистели стрелы, ударяя в щиты и в тела. Раздались первые крики раненых и предсмертные хрипы убитых.

Гриша размахнулся и раскрутил кистень над головой, от чего воздух загудел, а от оружия полетели искры, сопровождаемые разрядами молний, которые били в землю и плавили камни. От его кожи повалил пар, а воздух вокруг слегка исказился, как от чудовищного жара. Глаза Гриши вспыхнули огнём и сам он заорал и ускорился, ломая землю при каждом шаге.

Я отскочил назад, чувствуя, как жар обжигает лицо. Подпрыгнул на максимальную высоту, на какую только был способен, и кистень врезался в землю подо мной.

— УБЬЮ! - зарычал он.

Взрыв. Искры, пламя, камни. Из-под земли вырвались языки пламени, взметнувшись вверх на несколько метров. Я почувствовал, как жар опалил подошвы ботинок.

— Сильное заявление... — усмешка тронула мои губы, когда я приземлился на безопасном расстоянии. — Проверять я его, конечно, не буду.

Гриша снова бросился на меня, в этот раз быстрее, чем раньше. Его скорость выросла, но и цена этого была высокой. Я видел, как он тяжело дышит, как его движения стали чуть менее точными. Я подскочил и обошел его с фланга, рубанул по колену, отскочил, рубанул по локтю, снова отскочил. Клинки высекали искры из его брони и оставляли глубокие царапины.

Софа в это время вовсю развлекалась в окружении вражеского отряда. Её стиль был похож на странный, необычный танец и от того жутко эффективный. Она уворачивалась от стрел и заклинаний, стреляла в ответ, перескакивала через спину другого врага, тут же стреляла — и перезаряжалась прямо на ходу, не сбавляя темпа.

По её лицу стекал пот, смешивался с дождём, капал с подбородка, а лицо её слегка побледнело. Этот стиль выматывал её, я видел это, но без неё местных бы уже давно задавили числом.

Гриша тоже уже тяжело дышал, его грудь ходила ходуном, изо рта вырывались клубы пара, а вот я чувствовал себя хорошо. Лёгкие работали, мышцы не ныли, адреналин только разогревал кровь.

Навык Гриши пожирал его энергию, но давал защиту от моих ударов, ведь я в свою очередь не мог пробить его броню и нанести хоть сколько-нибудь серьёзный урон. Я его только царапал, хотя и он по мне не мог попасть.

— Неплохо размялись... — хрипло усмехнулся Гриша, ударяя кистенём по земле.

Я отскочил, когда мелкий камень пролетел там, где было моё лицо. Ещё пара сантиметров — и я бы остался без глаза.

Здоровяк спокойно скрутил кистень и убрал на своё место, за пояс.

— ОТХОДИМ! — крикнул он, его голос разнёсся над полем боя.

Он повернулся ко мне и, уже более дружелюбно, махнул мне здоровенной рукой:

— А ты... заходи в гости. Погутарим о том о сём.

Его люди организованно, без паники отступили тут же, как прозвучал его приказ. Раненых они утащили с собой, подхватили под руки, взвалили на плечи и скрылись в серой пелене дождя. Убитых почти не было, от силы может человека три, не больше. Такое ощущение, будто у них и не было желания убивать друг друга. Просто — показать силу, обозначить границы, да и просто напомнить о себе.

Я проводил взглядом здоровяка, на чьём лице была довольная, мальчишеская улыбка, будто он получил то, за чем пришёл.

Софа перезарядилась и сунула револьверы в кобуры. Она непонимающе уставилась на уходящих людей.

А Макар устало крикнул вдогонку, опираясь на меч, как на посох:

— Вот и валите нахер! Гришаня, ты отдельно пошёл нахер!

Гриша обернулся, неопределённо улыбнулся, и ещё раз глянул на меня. В этом взгляде не было агрессии или чего-то враждебного, только приглашение и усмешка.

Я кивнул ему чуть заметно, и он, довольный, скрылся за поворотом вместе со своим отрядом.

Я встряхнул клинки, глянул на лезвия. Несмотря на заточку и качество стали, на них появились мелкие следы от ударов по броне Гриши. Придётся их чинить, иначе при следующей серьёзной схватке они могут подвести. Металл, конечно, был неплохим, но всему есть предел.

— Молодцы! Орлы! — Макар хлопнул меня по плечу — тяжелой ладонью, от которой обычные мужики сгибаются, с радостной улыбкой осматривая меня с ног до головы, будто не было карцера, угроз, и не было того, что он собирался делать с Софой.

— Ну ты это... штраф мы тебе покроем. Мастерская или там это... что вы хотели-то? Пользуйтесь, милчеловеки!

— Ага, обязательно, — проворчал я, направляясь к Софе.

— А это... ну, а часто это... что вообще происходит? — возмутилась девушка. Она встала возле меня, озираясь на поле недавней битвы, украшенное воронками от взрывов, пятнами крови и гнутым оружием.

— С чего бы начать... — Макар задумчиво почесал подбородок грязными ногтями, наблюдая за своими людьми, уводящими раненых и так же нескольких убитых. Тела накрыли плащ-палатками и унесли в сторону госпиталя.

— Этот хмырь берёт с нас дань. Падла! — он разъярился на уходящую группу Гриши, которая уже скрывалась за поворотом дороги. — Пошёл ты!

Потом прокашлялся и закурил новую сигарету, прикуривая от окурка старой.

— Так вот, сегодня дань мы не платим. Как-то так.

Я почесал голову, задумчиво смотря на широкую спину Гриши, которая маячила вдали. Он шёл, не оглядываясь, и его люди растянулись за ним длинной цепочкой, среди них кто-то нёс раненого, кто-то тащил ящик с тем самым устройством, которое они так и не применили.

— Интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд... — пробормотал я старую присказку.

— Че? — удивился Макар, поднимая бровь. — Какие девки?

— Да так, это я... — я махнул рукой и кивнул Софе, которая ждала, когда мы закончим. — Как часто он приходит?

— Да как моча в его дурную голову ударит! — Макар выдохнул едкий дым, который, поплыл в воздухе и смешался с дождём. — Может сегодня ещё придет, или месяц не появится.

Он зло сплюнул на землю и махнул нам в сторону входа:

— В ногах правды нет. Пойдёмте промочим горло.

И, повернувшись, не спеша пошагал ко входу, его походка была тяжёлой и какой-то слишком уставшей.

Софа взглянула на меня и согласно кивнула, принимая любое моё решение одними глазами.

По пути Макар крикнул, чтобы подготовили места для новых раненых, кого мы приведём, и чтобы освободили верстак для меня и Софы. Убедившись, что всё будет выполнено, мы зашли в бар.

Это было приземистое, бревенчатое здание, которое, наверное, раньше было чьим-то домом. Внутри пахло пивом и жареным мясом, и от этого запаха у меня заурчало в животе. Народу было всего несколько человек. Все остальные были заняты ремонтом укреплений или в госпитале с ранеными.

Макар взял несколько бутылок и стаканы, громко поставил всё на стол и шумно уселся, снова закурив и пододвинув к себе пепельницу, полную окурков. Его сигарета тлела на краю, и дымок тянулся вверх тонкой, извилистой струйкой.

Я взял в баре большие, сочные куски жареного мяса, нанизанного на деревянные шпажки, да набрал в большую тарелку разных сушёных закусок. Отдал хмурому бородатому бармену сотню опыта за всё это добро. Тот покрутил камень в руках, проверяя подлинность, кивнул и сунул в карман.

Софа легонько потянула меня за рукав и шепнула мне на ухо, выдыхая приятное тепло:

— А там... я видела там чипсики.

Я кивнул, усмехнулся, и взял миску чипсов с сыром, они высились горкой, посыпанные зеленью и паприкой. С довольной улыбкой она захрустела чипсами, наслаждаясь вкусом, и её глаза зажмурились от удовольствия.

Я уселся за стол напротив Макара, поставил закуски посередине между нами, намекая, что это на всех, и кивнул на его сигарету.

— Система же помогает бросить, — сказал я. — Не хочешь или не можешь?

Он отмахнулся раздражённо, по-стариковски, налил во все три стакана и первым сделал глоток. Напиток крепкий, что сразу чувствуется — дело рук местного алхимика.

— Да не важно, — он поставил стакан, вытер губы тыльной стороной ладони. — Вы вообще откуда и куда?

Я взял сушёное мясо и начал его медленно жевать, не торопясь приниматься за напитки. Софа тоже пока просто хрустела чипсами, откусывая от них маленькие кусочки.

— Есть пиво! — догадался Макар, заметив, что мы не трогаем крепкое, и махнул бармену. Тот кивнул, и через минуту на столе появились два запотевших бокала с прозрачной, золотистой жидкостью, от которой шёл приятный, хлебный запах.

— Во! Сами варим! — гордо заявил командир посёлка, выжидательно смотря на нас.

Софа сделала маленький глоток, просто утоляя жажду, её кадык дёрнулся, когда она проглотила. Я тоже глотнул, чувствуя, как Адаптация нейтрализует алкогольные яды, а Поглощение расщепляет напиток на микроэлементы, превращая его в чистую энергию.

Я поставил бокал на стол и, расслабленно выдохнув, ответил:

— Мы ненадолго. Не важно, откуда мы пришли. Почему вы только защищаетесь?

— Кхм... ну так... — Макар сделал большой глоток, осушив почти половину бокала за раз, взял сушёную рыбу с блестящей чешуёй, и начал неторопливо отрывать от неё маленькие кусочки.

— Никогда ж не доходило до серьёзного-то. Они нас потреплют, мы их. Гришаня, конечно, скотина редкостная. Сволочь! — он затянулся сигаретой и выпустил дым через нос. — Ну, все уже привыкли к его выходкам. В том месяце он еды принёс, когда у нас народ голодал. Крупа там всякая, тушёнка. Животины пригнал.

Я хмыкнул. В принципе, чего-то такого я и ожидал. Не война, а просто местные игры. Территория, влияние, ресурсы. Все привыкли к этому и никто не хочет рисковать по-настоящему.

— А если он перейдет черту? — я поднял взгляд поверх бокала после очередного глотка. — Если однажды решит, что дань — это мало?

— Ну не перешёл же ещё? — усмехнулся Макар, но в его глазах мелькнула тень сомнения, которую он тут же спрятал за очередной затяжкой.

Он помолчал минуту, потом, будто приняв решение, продолжил:

— Вы это... может, помочь хотите? За оплату?

Я выжидательно на него уставился, не торопясь задавать вопрос. Просто и спокойно смотрел, без давления. Он выдержал паузу, но не дождавшись вопроса, ответил сам на тот, что был в его голове:

— У нас люди пропали. Ушли на охоту и не вернулись. Пять человек. Опытные все, не новички какие-то таам.

— И что? — задала очевидный вопрос Софа. Она пожала плечами, ловя мой взгляд, в её глазах читалось недоверие. — У тебя что, разведка кончилась?

Макар крякнул с досадой, и гулко поставил пустой стакан на стол. Налил в него ещё, до краёв, и взял в руку, не отрываясь от нас ни на миг.

— Так я и не говорю, чтоб вы вдвоём шли, — буркнул он. — В деле я вас увидал. А там... мало ли что там встретится. Ну так что?

— Сначала помощь нашим, — отрезал я, запивая пивом сушёное мясо. — С кем я могу поговорить о пропавших? И что ты готов предложить?

— О-о-о! — он тут же звонко хлопнул себя по ноге, будто услышал именно то, что хотел. — Вот это по-нашему! Слушай сюда.

Он подался вперёд, понижая голос:

— Идти тут пару часов, там какие-то кабаны водились раньше. Ну... насекомые там какие-то большие теперь, — он сделал глоток, смотря на напряжённое лицо Софы, которая перестала на время хрустеть чипсиной, замерла с кусочком у рта.

— У Гриши тоже там кто-то потерялся, говорят. Два отряда разведки там уже пропало. Обратно не вернулись, а связи с нету.

— Если пропали, значит, никого там нет в живых, — хмыкнул я в ответ и откусил новый кусок мяса и прожевал его не спеша.

— Ну так ясно же, что нихрена там никого нет! — он хлопнул по столу, от чего тарелки слегка подпрыгнули, и пиво в бокалах колыхнулось. — Надо вычистить там эту дрянь! Что скажешь?

— Опыта хорошо будет... — тихо шепнула Софа, повернув голову ко мне. В её глаза были азарт и предвкушение.

Я согласно кивнул, не отрывая взгляда от Макара.

— Это да. Ладно, но сначала за нашими.

Мы посидели ещё немного, за это время доели закуски, пиво выпили лишь наполовину. И, расплатившись, вышли из посёлка.

Ворота уже восстановили — Система всё-таки творит чудеса. Металлические листы, которые ещё час назад были помяты как картон, снова стояли ровно, и на них горели свежие руны защиты.

Лука заметил нас издалека. Я тоже его увидел, его навык маскировки теперь был весьма хорош, и его даже не заметила Софа с её-то зрением. Он сидел на ветке старого дуба, сливаясь с листвой так, что я сам едва его разглядел.

Я остановился, Софа вопросительно посмотрела на меня и по сторонам, её голова поворачивалась в поисках опасности. Девушка вглядывалась в каждую тень и в каждый куст.

Я поднял голову, глядя на лёгкие искажения воздуха, где маскировка Луки работала не идеально, и силуэт выдавали себя дрожанием картинки.

— Ну, ничего не скажешь! — я ухмылялся, глядя на место его маскировки. — Умеешь! Могёшь!

Лука снял с себя навык, проявляясь полностью, как будто кто-то стёр невидимую пелену. Его фигура стала чёткой, и он легко спрыгнул с ветки, как кошка, приземлившись на корточки.

— Вы долго, — шепнул он, поправляя ремень ружья, которое висело на плече.

— Заминка вышла, — я шагнул вслед за разведчиком, когда он повернулся и пошёл обратно в лес. — Что там?

— Живы, — Лука говорил тихо, но каждое слово было слышно чётко. — Твари их чуют, но подойти боятся. Поле пока держится.

Мирабель ухаживала за ранеными как могла. Она перевязывала раны, поила отварами, шептала молитвы. Но ещё и постоянно поддерживала защитный купол, отсекающий звуки и запахи от внешнего мира. Эта сфера магии накрывала маленькую поляну, но тратила все силы девушка.

Иногда она теряла сознание и просто падала, как подкошенная, тогда Лука отстреливал блуждающих тварей, которые подходили слишком близко, привлечённые запахом крови.

Магичка слабо улыбнулась, замечая нас, и стало, но приветливо помахала рукой.

— Отдохни, Мира, — я присел рядом с Твичем.

Парню было хуже всех. Рана на груди воспалилась, кожа вокруг покраснела и набухла, и из-под повязки сочилась желтоватая, мутная жидкость. Его лоб был горячим, и парень шептал какие-то бессвязные слова, иногда выкрикивал незнакомые мне имена.

Маша лежала рядом, на соседней палатке, и её дыхание ровное, а пульс оставался спокойный. О ней беспокоиться стоило меньше всего.

Я осмотрел обоих, дал им целительного раствора по глотку и, когда они снова уснули, поднялся.

На носилках мы их отнесли в поселок. Шли торопливо, стараясь не трясти, и дополнительно пришлось нести ещё и Мирабель, когда она в очередной раз упала на колени, побелела, и её жезл выпал из ослабевших пальцев.

— Пу-пу-пу... — задумчиво протянул пожилой худощавый лекарь, когда мы уложили на две кровати Твича и Машу.

Он был маленьким, сутулым, с длинными, седыми волосами, собранными в хвост, и с круглыми очками на носу. Он постоянно вращал в руках какой-то блестящий инструмент и цокал языком.

— Это, голубчики, серьёзные ранения, — сказал он, наклоняясь над Твичем. — Очень серьёзные.

— Они умрут? — Софа наивно хлопнула ресницами, и её голос дрогнул.

Доктор часто энергично закивал и серьёзно посмотрел на Софу в ответ:

— Конечно умрут! А как же!

Она приложила ладошку ко рту, смотря на него большими глазами, в которых уже начали появляться слёзы.

— Но... — она сглотнула, — но...

— Милочка, не сейчас, — доктор ободряюще улыбнулся. — Когда-нибудь потом. А как же? Так, ну-ка уходите все! Живо! Тут у нас не проходной двор!

Он настойчиво вытолкал нас из палаты, подталкивая в спины, и закрыл дверь. Мы услышали, как он напевает какую-то песенку и принялся лечить пациентов, чем-то постоянно звеня и переставляя инструменты на столике у кровати.

К этому времени уже был собран отряд, к которому примкнули я, Софа и Лука. Мирабель я заставил остаться и отдыхать, теперь она лежала в соседней комнате, вся худая и бледная. Пусть восстанавливается, иначе совсем обессилеет.

— Не хватало нам ещё угробить магичку из другого мира, — проворчал я, оборачиваясь на дверь. — Что о нас подумают в других мирах?

Софа и Лука переглянулись. Девушка улыбнулась чуть натянуто, но тепло.

— Пойдём, — сказал я, застёгивая ремень с клинками. — Посмотрим, что там за твари, и где они обитают.

Лука кивнул, бесшумно поправил ремень ружья, и мы вышли в серую, дождливую мглу.

Продолжение следует!) (Книга совершенно бесплатна) - https://author.today/work/579579

Следом подтянулись Аланы Хана Булата (того самого, которого убили гунны). Жалкие остатки. Тридцать человек, вырвавшихся из резни на переправе. У них не было ни коней, ни доспехов — только ржавые ножи и дикая, загнанная ярость в глазах. Они ненавидели всех: гуннов, сарматов, Баграта за то, что жив.

Замыкала шествие пестрая, шумная кучка Готов-гревтунгов. Дезертиры. Люди, ушедшие от своих королей, решив, что разбой выгоднее верности. Длинноволосые, светлоглазые, в чужих кольчугах, снятых с трупов. Они смеялись громко, плевали далеко и смотрели на степняков как на дикарей, которых терпят до поры.

Весь этот сброд заполнил пространство вокруг шатра Баграта, превратив ставку в табор беженцев.

Баграт вышел к ним в полдень.

Он надел свою лучшую парадную кольчугу с золотыми бляшками (остатками былой роскоши). На голове — шлем с лисьим хвостом. Шрам на лице был прикрыт чистой повязкой. Он пытался выглядеть Вождем. Орлом, собирающим стаю.

Он поднял руку, призывая к тишине.

— Приветствую вас, братья степи! — гаркнул он. Голос его, надорванный пьянством и криками, всё же сумел перекрыть шум ветра.

Толпа затихла. Сотни глаз, холодных и оценивающих, уставились на него.

— Степь горит! — продолжил Баграт, размахивая рукой в сторону востока. — Гунны, проклятые пожиратели сырого мяса, жмут нас к реке! Рим предал нас, заперев ворота! Мы одни! Но...

Он сделал эффектную паузу.

— Но у нас есть Цель! Там, на севере, за черными лесами, лежит земля, не тронутая войной. Там есть хлеб! Там есть мясо! Там дома, в которых тепло зимой! Мы пойдем туда! Мы заберем их богатство! Лес станет нашей новой степью!

Тишина.

Никто не закричал "Слава!". Никто не поднял копье в салюте.

Люди молчали. Они пришли сюда не за красивыми словами о завоевании севера. Они пришли, потому что здесь пахло дымом очагов и вареной кониной. Им было плевать на стратегию Баграта. Им нужно было набить брюхо сегодня, чтобы не сдохнуть завтра.

Бури сплюнул под ноги. Гот громко испортил воздух.

Аланы молча начали развьючивать своих тощих лошадей.

Вечер принес не единство, а грызню.

Гуннская угроза согнала их в одну яму, как волков, лис и барсуков во время наводнения. Но инстинкты остались. Старые обиды, копившиеся веками, никуда не делись.

Сарматы резали аланов сто лет. Аланы грабили сарматов двести лет. Готы презирали всех степняков, считая их "грязными кентаврами".

Стоянка превратилась в пороховую бочку.

Конфликт вспыхнул у коновязи — единственного места, где еще оставалась сухая трава для лошадей.

Аланский конюх попытался привязать своего жеребца рядом с конем сармата.

— Куда прешь, псина?! — заорал Бури, который лично проверял своих лошадей (сармат скорее даст убить жену, чем обидит коня). Он с силой пихнул аланского парня в грудь. — Мои кони не будут стоять рядом с твоими доходягами! У твоих кляч парша! Заразишь кровь!

— Сам ты паршивый! — огрызнулся алан, выхватывая нож. — Мой конь чище твоего лица! Твоя мать с ослом спала!

Это было слишком.

— Бей их! — взревели сарматы, хватаясь за плети.

— Наши! Сюда! — заорали аланы.

Завязалась свалка. Сначала в ход пошли кулаки и плети, но потом сверкнула сталь. Люди, измотанные голодом и страхом, выплескивали накопившуюся злобу друг на друга. Им было проще убить соседа, чем далекого гунна или лесного колдуна.

Баграт выскочил из шатра.

— Стоять!!! — заорал он, брызгая слюной.

Никто не слушал. Свалка каталась в грязи. Пыль стояла столбом.

Хан бросился в гущу, раздавая удары ножнами сабли. Он был огромен, его вес сбивал людей с ног. Хазар и его личная охрана врубились следом, растаскивая дерущихся древками копий.

В суматохе кто-то (случайно ли? или "случайно"?) съездил Баграту кулаком в ухо. Хан охнул, покачнулся, в ухе зазвенело. Корона чуть не слетела. Унижение было полным. Великий Вождь получил оплеуху от собственных "солдат".

Баграт выхватил саблю. Клинок со свистом рассек воздух.

— Тихо!!! — его рев перекрыл шум драки. — Кто еще дернется — башку снесу!

Толпа отшатнулась. Люди стояли, тяжело дыша, с разбитыми носами и порванными рубахами. Бури утирал кровь с губы. Аланский конюх держался за сломанный нос.

Баграт обвел их бешеным взглядом своего единственного глаза.

— Вы что, звери? Гуннам головы бережете? Хотите здесь сдохнуть?

Он подошел к Бури вплотную.

— Если еще раз начнете резню в лагере... клянусь мечом предков, я вылью всю похлебку в землю. Слышите? Все котлы переверну! Никто жрать не будет! С голоду сдохнете, как псы шелудивые! Без ужина сегодня!

Угроза голода сработала лучше, чем угроза смерти. Смерти эти люди не боялись — она и так шла по пятам. А вот спать на пустой желудок на морозе — это было страшно.

Бури опустил глаза.

— Ладно, Хан. Но коней своих убери. От них воняет.

— Уберу! — рявкнул Баграт. — Сам стой у своей клячи! Разойтись!

Драка стихла, но злоба осталась. Она висела в воздухе густым туманом.

Союзники разошлись по своим углам. Готы ухмылялись, глядя на это представление. Они не вмешивались. Они просто точили ножи, понимая, что в этой стае шакалов выживет тот, у кого клыки длиннее. И они собирались стать этими клыками.

Баграт вернулся в шатер, держась за гудящее ухо. Его "Великая Армия" начинала пожирать сама себя еще до первого боя. И он, их "пастух", боялся ночи в собственном лагере больше, чем битвы с Андреем.

Парад Калек

Утро, следующее за вечерней дракой, выдалось холодным и туманным. Баграт вышел из шатра, кутаясь в волчью шкуру, чтобы скрыть дрожь не столько от мороза, сколько от ярости и бессонницы.

Он приказал трубить сбор.

Звук рога, сиплый и неуверенный, прокатился над стоянкой. Люди вылезали из своих нор неохотно, шаркая ногами, сплевывая на мерзлую землю и ругаясь сквозь зубы.

Хан стоял на пригорке, опираясь на саблю как на трость. Он смотрел вниз, на свою «Великую Армию», с которой собирался завоевывать Лес и мстить за сына.

И то, что он видел, вызывало у него желание заплакать кровавыми слезами.

Это был парад мертвецов. Шествие убогих.

Сарматы. Некогда «закованные в чешую всадники», наводящие ужас на легионы. Сейчас перед ним стояла кучка оборванцев. Их кони были похожи на скелеты, обтянутые кожей — ребра можно пересчитать. Доспехи проржавели насквозь, кожаные ремни сгнили. Копья были, но многие без наконечников — просто обожженные палки.

Готы. Длинноволосые гиганты. У них сохранились хорошие мечи-спаты, длинные и тяжелые. Но щитов не было — они побросали их при паническом бегстве через Дунай, чтобы легче было бежать. Они стояли, опираясь на мечи, завернутые в женские платки и куски ковров вместо плащей.

Собственные нукеры Баграта. Их колчаны были наполовину пусты. Наконечников не хватало катастрофически. Луки от сырости ослабли.

В их глазах — мутных, запавших, обведенных черными кругами голода — не было ни верности, ни огня. Там была только усталость загнанного зверя и жадность мародера, который ждет, когда хозяин отвернется, чтобы украсть кусок хлеба.

Баграт набрал воздуха в грудь.

— Кто?! — рявкнул он. — Кто пойдет со мной в авангарде? Кто первым ударит в ворота проклятого Городища? Кто принесет мне голову «Белого Колдуна»?

Тишина. Только ветер свистел в голых ветвях одинокой вербы. Никто не вышел вперед. Никто не ударил кулаком в грудь.

— Ты? — Баграт ткнул пальцем в Бури, вождя сарматов. — Твой род славится храбростью! Покажи её!

Бури медленно повернул голову. Он сплюнул тягучую, бурую слюну под ноги Хану.

— А почему я? — спросил он лениво. — Это твоя война, Баграт. Твоя баба сбежала. Твой сын сдох в канаве. Это твоя месть. Ты веди.

Он ухмыльнулся, обнажая гнилые зубы.

— А мы... мы пойдем следом. Пограбим, когда ты стены проломишь. Если проломишь. Зачем мне рисковать своими людьми ради твоей постели?

Ропот одобрения прошел по рядам. Они не хотели умирать за честь Хана. Они хотели жрать, спать и грабить.

Баграт побагровел. Он уже открыл рот, чтобы приказать своей страже казнить наглеца, но понял — стражи мало. Если он начнет резню, сарматы просто перережут его нукеров числом.

В этот момент круг расступился.

Вперед вышел человек. Старый, высокий, жилистый, как старый корень. Гот.

Его звали Вульфила. (Не тот святой, что перевел Библию, а грешник, что нарушил все заповеди). Через весь его лоб шел белый шрам от римского меча. Его глаза были цвета льда и смотрели так, как смотрит палач на клиента — прикидывая, куда лучше ударить.

Он подошел к пригорку вразвалку, не кланяясь.

— Слушай, Хан, — сказал он на ломаном диалекте, мешая готские и аланские слова. — Мне плевать на твоих баб. И на твоего щенка мне плевать. Сдох — значит, слабый был.

Толпа ахнула от такой дерзости, но Вульфила даже не моргнул.

— Но я знаю другое. Я слышал от перебежчиков. Там, на Севере, в лесах... там живет «Князь». И у него есть нечто странное.

Гот облизал губы.

— Говорят, у него стекло. Прозрачное, как вода. И бани, где тепло идет от пола. И печи, что не дымят. Это богатство, Хан. Это комфорт. Я стар, кости ломит. Я хочу эту баню. Я хочу спать в тепле.

Вульфила положил руку на рукоять своей длинной спаты.

— Я пойду в первом ряду. Мои парни — "Берсерки". Они умеют лезть на стены, когда другие ссут в штаны. Мы возьмем ворота.

— Хорошо! — обрадовался Баграт. — Наконец-то воин!

— Но... — перебил его гот, поднимая палец. — Я возьму половину.

— Что?! — Баграт поперхнулся воздухом. — Половину?! Ты, пес безродный! Да как ты смеешь...

— Половину всей добычи. Рабов, зерна, стекла. И женщин. Или...

Вульфила пожал плечами и начал разворачиваться.

— Или иди сам. Ломай ворота головой. Мои парни стоят дорого. Без нас ты — труп, Баграт. Тебя сожрут свои же сарматы завтра к обеду.

Баграт посмотрел на свои силы. На кучку своих запуганных, плохо вооруженных нукеров. Потом на угрюмую толпу сарматов, которые уже ухмылялись, ожидая его падения. И на готов, которые стояли за спиной Вульфилы — спокойные, злые, профессиональные убийцы. Без них штурма не будет. Без штурма — голодная смерть в степи.

— Четверть, — процедил он сквозь зубы, чувствуя, как желчь поднимается к горлу. — Я — Хан. Я даю кров и защиту. Четверть.

Вульфила остановился. Повернулся вполоборота.

— Треть, — сказал он, как отрезал. — Треть добычи. И право первой ночи... тьфу, право первого выбора рабынь. Я выберу себе девку сам.

Баграт посмотрел на него. Наглый варвар ставил условия Хану древнего рода. Это было дно. Но на дне выбор невелик.

— Треть, — выдавил он.

Гот усмехнулся. Страшно.

— По рукам, старик. Готовь телеги. Мы идем забирать твое золото.

Баграт кивнул. Его душила такая злоба, что в глазах темнело. Он — Хан. Потомок царей. А торгуется за свою месть, как базарная баба за гнилую рыбу. Но он поклялся себе: когда "Белый Колдун" будет мертв... следующим умрет этот гот. Ночью. В спину.

— Сбор завтра, — каркнул он и ушел в шатер, чтобы не видеть их ухмылок.

Голодный Лагерь

Степь молчала, скованная льдом, но в лагере «сборной» армии стоял гул. Не боевой. Гул голодных желудков.

Армия хотела жрать.

Беженцы-сарматы пригнали с собой всё, что у них было: семьи, стариков, тощие отары овец. Тысячи копыт выбили траву вокруг ставки до черной земли за три дня. Водопой — единственный ручей в овраге — превратился в зловонное болото, смешанное с навозом и мочой. Вода стала мутной, но выбора не было.

Каждое утро начиналось не с проверки постов, а с женского визга у ханского шатра.

— Выходи, Баграт! — орали аланские бабы, стуча пустыми котлами. — Где твое слово?! Ты обещал сытость! Ты говорил, мы пойдем к богатству! А мы здесь подыхаем!

— Дети ремни жуют! — вторила сарматка, тряся перед носом стражника куском старой сбруи. — Шкуру с кибитки варим! Дай зерна, ирод!

Баграт слышал их. Он сидел в шатре, зажав уши руками.

Зерно было. Немного. В последнем, дальнем амбаре. Но это был «НЗ» для похода. Если он раздаст его сейчас — они сожрут всё за неделю. И армия не дойдет до Леса. Она рассыплется.

Но если не раздать — они сожгут его шатер.

— Открывай! — заорал он Хазару, своему верному псу. — Открывай амбар! Дай им по горсти на рыло! Пусть заткнутся!

Зерно раздали. Его смели мгновенно. Началась давка. Кто сильнее — тот и урвал. Слабых затоптали. Драка у раздачи переросла в побоище. Аланский подросток, пытаясь защитить мешок матери, получил удар кистенем от сармата. Умер на месте.

Крови становилось больше, чем еды.

Вечером Баграт вышел к коновязям.

Кони стояли, опустив головы, жуя хвосты друг у друга от голода. Ребра выпирали.

— Жрите коней! — заорал он в бессилии, обращаясь к Бури, который мрачно чистил своего скакуна пучком сухой травы. — Слышишь? Режьте лишних! Зачем нам столько ртов? Мясо даст силу воинам!

Бури поднял на него глаза, полные ненависти.

— Коней? — тихо переспросил он. — Степной воин не ест боевого друга. Ты, жирная свинья, предлагаешь мне съесть того, кто вынес меня из боя с гуннами?

Сарматы зашумели. Для них конина была едой, но съесть своего коня — это как съесть брата. Это край.

— Тогда дохните! — плюнул Баграт.

Ночью в лагере началось воровство. Крали всё: уздечки, ножи, куски войлока.

У готов пропало седло. Хорошее, римское. Они нашли его утром в шатре у аланов — уже порезанное на ремни.

Готы не стали звать на суд. Они просто зашли в шатер и перерезали глотки троим аланам во сне. Молча.

Кровная месть вспыхнула мгновенно. Аланы схватились за ножи. Сарматы, радуясь чужой беде, подливали масла в огонь.

— Бей длинноволосых! Они нашу еду воруют!

Баграт метался между кострами, раздавая оплеухи и угрозы. Ему удалось остановить резню только чудом, встав между ними и пообещав казнить зачинщиков.

Но он понимал: он держит тигра за хвост. И этот тигр уже открыл пасть.

Если он не бросит эту орду на внешнего врага — прямо сейчас, немедленно — они сожрут его. Сожрут вместе с потрохами, просто чтобы набить желудок.

— Когда?! — каждое утро этот вопрос задавал Бури. Он перестал кланяться. Он заходил в шатер Хана, как к себе домой. — Снег сошел. Земля подсохла. Когда мы пойдем?

— Лес... — врал Баграт, отводя глаза. — Лес еще полон снега. В чащобе сугробы по пояс. Кони увязнут. Ждем оттепели.

Он боялся.

Боялся Андрея. Боялся его «белого огня». Боялся стен. Его разведчики доносили, что частокол в Городище стал выше, а на стенах блестит металл. «Колдун» действительно силен. Если эта голодная, неорганизованная толпа ударится о стену и не возьмет её сходу — они побегут. И первым делом убьют его, Баграта, за ложную надежду.

Ему нужен был План.

План, как заставить их умирать первыми, сохранив свою гвардию для решающего удара.

Вечером он собрал совет. Вульфила, Бури, Хазар.

Они сидели у огня, жуя жесткое мясо павшей лошади (все-таки пришлось резать).

— Послушайте! — начал Баграт, рисуя прутиком на золе схему. — Северяне хитрые. Они накопали ям. Они выставили рогатки. Но они фермеры. Они не воины. Главное — навалиться толпой. Числом.

— Ты говорил про стены, — заметил Вульфила, ковыряя в зубах костью. — И про ров. Глубокий ров. Мои парни не полезут в яму под стрелы, пока она пустая. Кто заполнит ров?

Баграт замялся. Он посмотрел на огонь. В его голове родилась мысль, черная и страшная, как сама ночь.

— Ров мы завалим... — прохрипел он.

— Чем? Хвороста нет.

— Рабами.

Тишина повисла над костром.

Баграт поднял глаза. Они были холодными.

— У нас много лишних ртов. Пленные, которых мы тащим с собой. Женщины тех родов, что отказались дать воинов. Старики. Дети сарматов, которые все равно умрут в дороге.

— Мои дети?! — вскинулся Бури.

— Не твои! — быстро поправил Баграт. — Тех, кто без роду. Сироты. Слабые. Мы погоним их впереди. Они прикроют нас своими телами от стрел. Северяне не будут стрелять в баб и детей сразу. Заминка будет. А если и будут...

Хан пожал плечами.

— Мертвые тела отлично заполняют ямы. Когда ров сравняется с землей, моя гвардия и твои берсерки, Вульфила, пройдут по ним, как по мосту.

Гот посмотрел на Баграта. В его взгляде мелькнуло что-то вроде уважения. Смешанного с омерзением.

— Ты дьявол, Хан, — усмехнулся он. — Но это сработает. Мясо дешевле дерева в степи. Я согласен.

Бури молчал. Ему не нравилось это. Но альтернатива — голод. И он кивнул.

Судьба "живого щита" была решена. План был готов. Оставалось только заставить их пойти на убой.

Никто не кричал. В воздухе висело напряжение. Большинство жителей Городища, наученных горьким опытом жизни в лесах, ожидали провала. Рябой, стоя у своего крыльца и ковыряя в зубах соломинкой, уже приготовил ехидную шутку про «битые черепки» и «дураков с глиной». Вышата хмурился, не веря, что «пустой» товар кто-то купит за реальные ценности.

Афанасий спрыгнул с козел. На нем был новый, богатый кафтан (видно, выменял по дороге), шапка сдвинута набекрень, глаза блестели шальным блеском удачливого игрока.

Он подошел к Андрею, стоявшему в центре двора в простой полотняной рубахе.

Торговец картинно снял шапку и поклонился в пояс. Но в этом поклоне не было рабства — было торжество партнера.

— Принимай, Князь! — его голос прозвенел в тишине. — Не посрамили честь!

Он рывком сдернул рогожу с воза.

Толпа подалась вперед и замерла.

Там не было пустоты. Там не было черепков.

Телега была набита под завязку.

Там лежало Богатство. Настоящее, осязаемое, пахнущее пылью дорог и чужими землями.

Связки шкурок — черные соболя, рыжие лисы, коричневые куницы — были свалены горой. Это было «мягкое золото» Севера.

Под шкурами виднелись пухлые, туго набитые мешки. Один из них лопнул по шву, и оттуда сыпалось крупное, золотистое зерно — ячмень или полба, явно лучшего качества, чем местная тощая рожь.

Бочонки с воском (валюта Византии!).

И самое главное — в центре, в маленьком кожаном кисете, который Афанасий развязал дрожащими пальцами, тускло блестел металл.

Серебро.

Витые гривны, массивные браслеты, рубленые куски серебряных палочек и даже несколько круглых монет — римских денариев и персидских драхм.

— Все? — спросил Андрей, щурясь от закатного солнца.

— Дочиста! — гаркнул Афанасий, раскинув руки, словно хотел обнять всю деревню. — Вымели, князь! Руки вырывали! Чуть меня на сувениры не разобрали вместе с телегой! Варяги, меря, весь, даже угрюмые чухонцы — все хотят! Заказывали еще! Сказали: «Вези всё, что есть! Любую цену дадим, только чтоб звенело!».

По толпе прошел единый выдох: «Ах...».

Впервые они увидели материальное, весомое доказательство "гениальности" идей пришельца. Раньше это были слова, печи, тепло. Это был комфорт.

Но комфорт на хлеб не намажешь.

А вот Это... Это была сила. Это была власть. Это была возможность купить то, что здесь не растет.

Вперед вышла Цвета.

Она была в рабочем переднике, вся в серой глиняной пыли. Она смотрела на пустую (от горшков) телегу и на гору мехов. Её губы дрожали.

Она помнила, как отец продавал воз горшков за мешок репы и полтуши старой свиньи. А здесь... Один её горшок, сделанный за десять минут, стоил как месяц каторжного труда отца.

Её мир перевернулся окончательно. Труд стал золотом. И это сделала она. Своими руками.

Слезы потекли по её щекам, оставляя светлые дорожки на запыленном лице.

Андрей подошел к телеге. Он взял тяжелую связку лисьих шкур — огненно-рыжих, пушистых, зимней добычи.

Он не бросил их ей. Он подошел и положил их ей на руки, как ребенка.

— Держи, Мастер, — сказал он громко, чтобы слышали все — и Рябой, и Вышата, и Гостомысл. — Это твоя доля. Честная. Ты теперь не просто гончарка. Ты самая богатая невеста на сто верст вокруг. Твой отец лопнет от зависти, когда узнает.

Цвета прижала мех к лицу, всхлипнула и вдруг засмеялась сквозь слезы. Счастливым, свободным смехом.

Андрей повернулся к Афанасию. Зачерпнул пригоршню серебра из кисета.

— А это твое. Твой язык стоит дорого, торговец. Ты продал воздух по цене золота. Это талант.

Афанасий подставил шапку, ловя монеты.

— Служу Городищу! — рявкнул он, сияя.

Затем Андрей обвел взглядом остальных. Рагнар гремел цепями у ворот, глядя на серебро тяжелым взглядом. Кузнец Неждан вытирал культю. Милада прижимала к груди сына.

Андрей поднял руку, указывая на остальную гору добра.

— А остальное... — его голос стал жестким, командирским. — В Общий Котел!

Мужики зашумели было (каждый хотел долю), но Андрей перекрыл шум:

— Мы не будем это проедать! Мы не будем вешать серебро на шей своих баб! Мы купим Железо. Много хорошего, южного железа. Мы купим инструменты. Мы купим защиту. Потому что богатство без меча — это подарок врагу.

Толпа затихла. Они поняли.

— Слава Андрею! — крикнул Ванька.

И Городище ответило гулом. Это был гул не деревни, а рождающегося Города. Города, который умеет зарабатывать и умеет тратить на рост.

Торговый Хаб

Эффект от путешествия Афанасия не взорвал мир в одночасье, как мучная бомба. Он сработал скорее как круги на воде от брошенного камня — медленно, но неотвратимо расширяясь.

В ту неделю в деревню не приехало ни одного каравана. Ворота стояли распахнутыми на весеннем ветру, и только редкие крестьяне с окрестных хуторов брели с просьбой обменять пучок льна на "хоть какой-нибудь горшок, что у вас плохой вышел".

Но Андрей, стоя на дозорной вышке рядом с новым "министром информации" Афанасием, улыбался.

— Слышишь? — спросил он.

— Что? Ветер воет? — передернул плечами купец.

— Нет. Земля гудит. Слухи идут. Они сейчас там, — он махнул рукой на север, — уже работают.

И он был прав.

На далеком "Волоке Мертвеца", где сходились пути, конунг Хельги, сидя у костра со своими бойцами, наливал мед из кувшина Цветы. Он делал это не просто так. Он делал это с театральной медлительностью.

Варяги — народ простой, но любящий хорошую историю.

— Глядите, — рокотал Хельги, поглаживая глазурованный бок сосуда. — Третий день в пути. Мед — как слеза. В ваших бурдюках уже кислятина, а тут — сладость.

— Откуда добро, конунг? — с завистью спрашивал ярл из соседней ладьи, у которого от прокисшего пива уже крутило живот.

— С Юга. Там, в лесах за топями, есть Городище. Сидит там колдун. Огонь из земли пьет, камень в стекло превращает.

— Брехня! — сплевывал ярл.

Хельги молча наливал ему в рог чистого, холодного меда. Ярл пробовал, чмокал губами и замолкал. Его глаза загорались жадностью.

— Сколько ходу?

— Дня три по воде.

— Надо заглянуть...

В поселке Меря, у Малуши, тоже творилась история.

Ее торговля расцвела. Она больше не кричала. Она просто выставляла свои десять рыжих крынок в ряд.

Покупатели подходили, щупали холодные бока керамики.

— Правда не киснет?

— Сама пробуй, — важно отвечала Малуша. — Вчера доила.

Женщины пробовали. И бежали домой рассказывать мужьям:

— Ты слышал? У Малуши чудо-посуда! Говорят, купила у того, у "белого". Надо ехать! Сестра сказала, у них там целые горы такой посуды! Сменяй овцу, Иван, не будь жмотом!

Слухи, обрастая фантастическими подробностями, ползли по деревням, переправам и лесным заимкам.

Рассказывали, что в Городище стены строят из хрусталя (преувеличение окон из слюды и бутылочного стекла).

Что горшки лепят не люди, а послушные духи земли (гончарный круг оставался тайной для многих).

Что местный Вождь знает слово, от которого железо становится тверже камня.

Спустя две недели у ворот появился первый гость.

Одинокий, потрепанный путник с огромным коробом за спиной. Сборщик дикого меда (бортник).

Он подошел к Андрею, мял шапку в руках.

— Дозволь слово молвить, княже.

— Говори.

— Был я на торгу... Видал у варяга кувшин. Такой... — мужик описал руками в воздухе идеальный круг. — Сиял, как солнце. Варяг хвастал, что неделю воду возит — не тухнет. Правду баял?

— Правду.

— Продай мне, князь. Мед у меня добрый, липовый. А хранить не в чем. Бочки текут, дерево вкус портит.

Андрей кивнул Цвете. Та вынесла простой, неглазурованный, но «каменный» горшок на три литра.

Бортник схватил его, прижал к уху, щелкнул. Услышал звон. Лицо его просветлело.

Он вывалил перед Андреем три больших круга воска и туес меда.

— Забирай всё! Только дай!

С этого дня поток стал нарастать.

Приходили не купцы с обозами — это позже. Пока шли люди.

Те, у кого "горело". Хозяйки, уставшие выкидывать прокисший суп. Охотники, которым нужна была фляга, не бьющаяся о дерево (фляги делали, оплетая берестой керамическое "горло").

Каждый, кто уходил с покупкой, становился живой рекламой. Он шел в свою деревню, ставил горшок на стол, и вся родня собиралась подивиться.

— А правда, у них там волки плуг таскают? — спрашивали они.

— Видел! — врал счастливый обладатель горшка (хотя пленных он, может, и не видел толком). — Огромные, в цепях! А сам Вождь — ростом с сосну! И глаза синие-синие, как лед!

Именно в этот момент произошло главное превращение. Деревня Андрея перестала быть просто "поселением у реки".

На ментальной карте леса появилось место, куда стремятся.

В лексиконе местных народов (мери, веси, славян) родилось новое понятие — "Сходить к Белому".

Это означало поход за качеством. За чудом.

Они еще не знали слова "Хаб", но уже протаптывали к нему первые, пока еще узкие, тропинки через чащобу. Дороги, по которым совсем скоро потекут не одиночки с медом, а настоящее Серебро.

Андрей смотрел на бортника, уходящего в лес с прижатым к груди горшком, и понимал: первый этап маркетинговой стратегии завершен. Товар прошел "тест-драйв" и получил "вирусный охват".

Теперь нужно было готовиться к наплыву "оптовиков". И к тому, что на запах успеха придут не только с медом, но и с мечами. Зависть — обратная сторона славы.

Перехваченные стрелы (Хан Баграт)

Вечер в степи пахнет не цветами, а дымом кизяка и подступающим снегом. Ветер, летящий с бесконечных просторов Востока, бился в натянутые войлочные стены Ханского шатра, словно невидимый зверь, пытающийся найти щель и выгрызть остатки тепла. Полог хлопал с ритмичным, раздражающим звуком: флам-флам-флам.

Баграт не обращал внимания на ветер. Он сидел у низкого столика, скрестив ноги, и перебирал содержимое кожаного мешочка.

Золото.

Тяжелые византийские солиды с профилем Валента. Потертые персидские дарики. Скифские бляшки, срезанные с одежды мертвецов. Это была кровь его власти. Пока звенело золото, нукеры держали мечи. Если золото замолчит — мечи повернутся в его сторону.

Кучка была жалкой. Война с соседями, выкупы, траты на пышные похороны сына... Казна пустела быстрее, чем наполнялась.

Баграт провел рукой по левой щеке. Пальцы нащупали бугристый, еще чувствительный шрам — память об Этери. От прикосновения к рубцу внутри всегда вскипала черная злоба, помогавшая не сойти с ума от тоски.

— Зар, брат мой, — прошептал он в пустоту. — Твоя жена стоила мне лица. Но я заберу её жизнь в уплату.

Входной полог резко откинулся, впуская внутрь клуб морозного пара и коренастую фигуру начальника стражи, Хазара.

Баграт инстинктивно накрыл монеты широкой ладонью. Хазар сделал вид, что не заметил этого жеста унизительной скупости.

Он отряхнул снег с волчьей шубы и шагнул к огню, не дожидаясь разрешения. В последнее время дисциплина в лагере хромала: Хазар знал, что он единственный, кто держит в узде остатки войска, и пользовался этим.

— Гонцы, — коротко бросил он.

— Вернулись? — Баграт подался вперед, забыв о монетах. Надежда, острая и болезненная, кольнула сердце. Ему нужна была помощь. Любая. Готская пехота, наемники-герулы, кто угодно, лишь бы умели держать щит в строю. — Все трое?

— Двое, Хан. Те, что ездили на Юг и Запад.

— А третий? — голос Баграта дрогнул. — Тот, которого я посылал к Гуннам? К Хану Баламберу?

Хазар молча полез за пазуху. Он вытащил не свиток и не дар.

Он бросил на ковер, прямо к ногам Баграта, короткую стрелу.

Она упала с глухим стуком. Черное древко, грубое оперение из перьев стервятника и тяжелый, трехгранный железный наконечник, созданный, чтобы пробивать кольчуги и кости.

— Гуннская стрела, — констатировал Баграт, не касаясь предмета. — Где мой гонец?

— В степи. Кормит лисиц. Дозорные нашли его коня в трех переходах отсюда, у Черного Яра. Всадника не было, горло коню перерезано, а эта стрела торчала в седле. Это ответ, Хан.

Хазар сплюнул в очаг, и уголь зашипел.

— Пастухи говорят, видели гуннский разъезд. Те смеялись. Кричали на ветру: «Алан хочет купить защиту за золото, которое он украл у нас же, грабя караваны? Пусть платит головой».

Баграт побледнел. Рубец на щеке налился кровью, став пугающе ярким на восковой коже.

Гунны. Всадники без лиц. Они не забыли. Аланы годами совершали набеги на их передовые отряды, считая тех дикарями. Теперь "дикари" пришли с силой, которая перемалывала империи.

— Они не приняли предложения? — прохрипел Баграт. — Я же предлагал им проход через мои земли... Давал проводников...

— Они приняли это как оскорбление. Гуннам не нужны проводники, Баграт. Им нужны рабы. Или трупы. С Востока помощи не будет. Там смерть.

Хан сжал кулаки так, что хрустнули суставы.

Стена на Востоке. Стена смерти. Он оказался между молотом и наковальней.

— Ладно, — выдохнул он, сгоняя страх усилием воли. — Плевать на косоглазых. Что Юг? Наемники у Тиры? Те римские дезертиры и готские ублюдки, что продают мечи? У них нет чести, но есть жадность. Они должны были согласиться. Я обещал им двойную долю от грабежа Леса!

Хазар криво усмехнулся. Он подошел к котлу с мясом, выудил кусок и начал жевать, глядя на своего господина с плохо скрываемым презрением.

— Обещал... Обещать — не жениться, Хан. Они знают цену твоим словам. Они знают, что Мурза мертв, а казна пуста.

Начальник стражи проглотил кусок и вытер рот.

— Они согласны. Но у них свои условия. Никакой «доли потом».

— Чего они хотят? Золота? — Баграт сгреб монеты в горсть. — Вот! Я дам задаток!

— Им плевать на твои побрякушки. Золотом сыт не будешь, а в степи зимой цены другие. Они требуют живой товар. Прямо сейчас. Предоплата.

— Что?

— Рабы, — отчеканил Хазар. — Пятьдесят крепких мужчин и молодых женщин. Здоровых. Не стариков, не детей. Им нужны гребцы на галеры и девки для утех. Они сказали: «Пригонишь жиртрест — получишь сотню мечей. Не пригонишь — воюй сам своей тенью».

Баграт замер. Кубок выпал из его руки и покатился по ковру.

Пятьдесят рабов.

Год назад это была бы смешная цена. Год назад его зинданы были полны пленниками, захваченными в мелких стычках. Но после мора, после бегства части рода, после того, как он сам загнал своих людей работой на укреплениях...

— Где я возьму пятьдесят рабов?! — взвизгнул он, вскакивая на ноги. — Ты ослеп, Хазар? Я своих уже отдал в работу! Половина передохла от поноса, остальные — кожа да кости! Кого я им дам? Старух?!

— Ну, это твоя забота, Великий Хан, — Хазар пожал плечами, положив руку на рукоять меча. Жест был спокойным, но угрожающим. — Ты хотел армию — плати цену. Наемники ждать не будут. У них тоже зима, и они тоже голодные. Не дашь ты — они пойдут к другому. Или придут к нам и возьмут сами. Вместе с твоей головой.

Баграт стоял посреди шатра, тяжело дыша. Ветер снаружи завывал, как голодный волк. В углу жалась Зейнаб, боясь издать звук.

В золотой клетке власти захлопнулась дверца. Гунны хотят убить его ради удовольствия. Наемники хотят ограбить его ради выгоды. А собственные люди...

Баграт посмотрел на Хазара. Тот смотрел на него спокойно, оценивающе.

Если Хан не найдет решения, этот пес перегрызет ему горло еще до весны. Просто чтобы продать его голову тому же Андрею или римлянам.

— Рабы... — прошептал Баграт, и в его глазах, единственном здоровом и заплывшем, зажегся огонек безумия.

Ему нужны были люди. Не для войны. Для продажи. Чтобы купить войну.

— Значит, придется найти тех, кто еще слабее нас, — сказал он. — Зови писаря.

— Зачем?

— Мы не пойдем за рабами в Лес. Там Андрей и его "колдовство". Мы пойдем туда, где нас не ждут.

Баграт посмотрел на карту, начерченную на куске шкуры. Его палец скользнул в сторону, к землям мелких, раздробленных родов, бежавших от гуннов и сбившихся в кучу в оврагах. К "Соседям поневоле".

— Готовь людей, Хазар. Завтра мы идем не на войну. Мы идем на жатву. Своих же братьев.