Социалисты

Архетип эволюционного отбора в каждом из нас: генетические основания советской критики бодибилдинга.

Многие думают, что бодибилдинг в ссср критиковался потому, что сумашедшие генсеки просто не знали, что ещё западное покритиковать. Генетику критиковали, радиоэлектронику компьютерную тоже. Вот и культуризм начали. Чуть разнообразно мыслящие люди говорят о следующих проблемах культуризма:
Идеологическое противоречие. Бодибилдинг считали эгоистичным занятием, не служащим на благо общества, — это шло вразрез с коллективистскими ценностями. Кроме того, он ассоциировался с Западом и потому воспринимался как чуждое влияние.

Проблемы регулирования. Тренировки часто проходили неформально (в подвалах и подсобках), без контроля со стороны государства — это мешало вписать бодибилдинг в централизованную систему спорта.

Приоритет других видов спорта. Тяжёлая атлетика поддерживалась государством, так как давала чёткие результаты (рекорды, медали), полезные для демонстрации успехов системы.
Я хочу раскрыть первые две причины нелюбви советов к коммунизма немного с неожиданной стороны. Расскажу том, какие эволюционные силы природы двигали капитализмом, а какие - коммунизмом.И начну издалека.

1. Вводные положения: что сохраняет эволюцию.

В коммунизме важны все, каждый вкладывает в общество труд, а труд ценен сам по себе. При капитализме только некоторые счастливчики создают частный капитал, и именно они двигают общество.
В случае с социализмом это дало возможность сказать: все генотипы важны, все генотипы нужны, пригодятся если не сейчас, так через несколько поколений, например, на марсе. Это контрастировало с культом “сильных генов альфа самцов” или “сильных генов белых альфа наций” среди нацистов и евгенистов на западе.
Не удивительно, что впервые разговоры о том, что не только все люди важны, но и все животные важны в популяциях, заговорили в СССР.
В 1926 году Сергей Четвериков показал: природные популяции хранят огромный запас генетической изменчивости в виде рецессивных мутаций, скрытых в гетерозиготном состоянии (Аа). Такие аллели не проявляются фенотипически, не подвергаются отбору — и именно поэтому накапливаются как «скрытый резерв» [1]. При изменении условий среды они переходят в гомозиготное состояние (аа) и дают носителям эволюционное преимущество. Иными словами, видовой резерв живёт не в «чемпионах» настоящего, а в тихом генетическом фоне популяции.
Оуэн Лавджой (1981) дополнил эту картину социальным механизмом: моногамия и кооперативное поведение выравнивают репродуктивный успех особей, тем самым снижая интенсивность полового отбора и позволяя сохранить широкий спектр генотипов [2]. Совокупность этих двух механизмов — популяционно-генетического (Четвериков) и социально-поведенческого (Лавджой) — образует эволюционное обоснование ценности генетического разнообразия.
Возможно, есть другие громкие имена на пути раскрытия механизма стабилизирующего отбора, но я их не знаю.
Кстати, не зря весь мир так подрачивает на книгу “Эгоистичный ген” Доккинза. Мир то у нас в информационном смысле лежит под капиталистами.

2. Гордость как эволюционная ловушка.

Основным психологическим началом движущего естественного и даже искусственного отбора служит внутрипопуляционная борьба особей за иерархию, а её основой служит гордость. По психологическим исследованиям, 95% людей думают,что они относятся к 5% людей суть выше среднего. 95% в 5% влезть не смогут, потому появляется иррациональное чувство, что ты хорош, несмотря ни на что.
Гордость — в её антропологическом смысле — есть убеждение в собственном превосходстве над другими по признакам, важным в данной конкурентной среде. В репродуктивном контексте это убеждение порождает логику полигинии: «лучший» самец должен иметь доступ к наибольшему числу самок, а «худшие» — по возможности исключены из размножения.
С точки зрения популяционной генетики такая стратегия катастрофична: она резко сужает эффективный размер популяции, ускоряет дрейф генов и уничтожает именно тот рецессивный пул, который служит страховкой от непредвиденных изменений среды [1]. Евгенические программы, если они направлены не на вычищение 0.1% болезней, а если они сознательно закрепляют 10% «лучших» аллелей, воспроизводят ту же логику уже намеренно — и тем самым повышают уязвимость вида (см. мысленный эксперимент с сероводородной атмосферой в разделе 4).
Показательно, что практически все мировые религии и многие светские этические системы квалифицируют гордость (hubris, кибр, гордыню) как порок. Это не случайное совпадение: многотысячелетний культурный отбор может закреплять нормы, имеющие адаптивную функцию на групповом уровне, даже когда их механизм не осознаётся явно.Такая штука может закрепиться в архетипе, в бессознательном групповом.
Однако бессознательное групповое властного капиталистического меньшинства (гордых лучших мужчин и их гаремных женщин) контрастирует, а на самом деле активно борется с бессознательно групповым 95% мужчин и 70% женщин.
Одна эволюционная сила, стремящаяся размножить “лучшие”, с точки зрения природы, гены, конфликтует с другой, которая стремиться максимально сохранить максимальное количество генов.
Или, если говорить терминами егэ, движущий отбор противоречит стабилизирующему.

3. Капитализм как усилитель сигнала гордости.

Рыночная экономика конструирует иерархии ценности через товарное потребление. Половой отбор в случае млекопитающих задолго до капитализма привел в столкновение мужские и женские интересы, начиная от простейших одноклеточных и заканчивая человекоОбразными обезьянами.
В этом смысле один пол готов был вложиться в размножение другого пола, только если внешний вид другого пола гарантировал, что вложения будут не напрасными. Красота тела, физическая мощь, или женственность - были активами биологическими и до капитализма, и до появления человечества. Потому обезьяны лучше всего понимают термин “деньги” через проституцию. Когда самцы резко понимают, что деньги = бананы, они тут же несут деньги самкам. То есть гаремное поведение, когда только некоторые самцы являются альфа самцами, а жизнь и размножение остальных не важны, когда альфач стада - это этакий капиталист, а остальные - это пролетарии, а то и рабы, это - прообраз капитализма.
Красота тела, физическая мощь, или женственность, да плюс к тому молодость — итак достаточно важные с архетипической, подсознательной, животной точки зрения, превращаются в рыночные сознательные активы: они монетизируются через индустрию фитнеса, спортивного питания, косметологии и модной одежды. Бодибилдинг как культурная практика занимает здесь особое место: он материализует гордость в видимой форме, превращает тело в демонстративный знак превосходства. Также он пропагандирует гаремность в ущерб моногамии. Тем самым снижая генетическое разнообразие.
Этот механизм можно описать через схему паразитической надстройки:
Базовая потребность: стремление к высокому статусу и широкому репродуктивному доступу.
Культурный усилитель: капиталистический рынок создаёт товары и нарративы, обслуживающие этот инстинкт.
Обратная петля: потребление усиливает статусные претензии → растёт спрос → рынок расширяется.
Политическое следствие: статусные иерархии тел легитимируют евгенические идеи («слабые не должны размножаться»).

С точки зрения нейробиологии серотонинергическая система связывает социальный статус с субъективным благополучием: высокий серотонин коррелирует с просоциальным поведением и доминированием, низкий — с тревогой и агрессией [3]. В условиях острой статусной конкуренции особи с низким серотонином могут временно выигрывать, что делает «гены конкурентности» адаптивными в определённых нишах — именно это и объясняет их сохранение в рецессивном пуле (тезис Четверикова).

4. Мысленный эксперимент: планета с атмосферой сероводорода.

Предположим: человечество колонизирует планету с атмосферой, насыщенной сероводородом (H₂S). Для большинства людей это летально — сероводород блокирует цитохромоксидазу и подавляет клеточное дыхание. Выжить может только 1% людей — носители редкой рецессивной мутации, усиливающей активность сульфидхиноноксидоредуктазы (SQOR) и позволяющей детоксифицировать сульфид в митохондриях. Эта мутация десятилетиями «сидела» в гетерозиготах, не проявляясь и не отсеиваясь.
Если бы до колонизации человечество реализовало евгеническую программу — отбирая «лучших» по мышечной массе, красоте, интеллекту — рецессивная мутация была бы потеряна через несколько поколений в результате дрейфа генов. Результат: вид вымирает на новой планете. Тот, кого считали «слабым» и подлежащим исключению из генофонда, оказался единственным, кто выжил.

5. Исторический пример: «гены богословства» против «генов инженегров».

Рассмотрим средневековую Европу XIII века. Социальный и репродуктивный успех получали те, кто вписывался в господствующую религиозную систему: богословы, священники, активная христианская паства. Церковные институты обеспечивали лучшее питание, защиту и образование — дети из благочестивых семей чаще выживали и оставляли больше потомства.
Допустим, что черты, обеспечивающие успех в этой системе — уважение к авторитетам, склонность к ритуалам, конформизм, популизм — частично определяются доминантными аллелями. Без рецессивного пула логика была бы такова:
Через несколько поколений «гены богословства» стали бы преобладать.
Рецессивные аллели нестандартного мышления, критичности, любознательности почти исчезли бы.
К XVIII веку в популяции не осталось бы генетической базы для Пуанкаре, Эйнштейна, Декарта.

Этого не произошло благодаря механизму Четверикова: рецессивные аллели нестандартного мышления сохранялись в гетерозиготах — носители могли внешне быть благочестивыми прихожанами, но нести в себе скрытый потенциал. Социальная структура средневековья (монастыри, университеты, цеховые братства) создавала ниши, в которых «странные умы» могли выжить и оставить потомство [2]. Смена условий в XVII–XVIII веках создала спрос на критическое мышление — и скрытый пул «активировался».
Параллель с бодибилдингом прямая: телесный культ создаёт аналогичный отборочный фильтр, только критерий — не благочестие, а физическое превосходство. Результат тот же: сужение репродуктивной базы и потеря скрытого генетического разнообразия.
Условно говоря, все будут сильными, но или туповатыми, или настолько гордыми, что сработаться друг с другом не смогу, эгоизм мешать будет.

6. СССР и бодибилдинг: двойное основание критики.

В Советском Союзе культуризм (бодибилдинг) официально не поощрялся, а в отдельные периоды прямо запрещался. Обычно это объясняется идеологическим морализмом. Однако, если принять во внимание изложенную выше аргументацию, можно реконструировать два независимых рациональных основания этой позиции.

5.1. Генетико-популяционное основание
Культ физического превосходства создаёт давление в направлении полигинии: «лучшие» мужчины стремятся к множественным партнёршам, а женщины конкурируют за доступ к «лучшим» мужчинам. Реализованная полигиния сужает демографию, ускоряет потерю редких рецессивных аллелей, и снижает долгосрочную адаптивность популяции — точно так же, как описал Четвериков применительно к мелким изолированным популяциям [1].
Советская официальная культура, напротив, продвигала образ «обычного рабочего человека» как эстетическую норму — что функционально эквивалентно поддержанию широкой репродуктивной базы и сохранению генетического разнообразия.
Этому способствовала и нехватка мужчин после войны.

5.2. Политико-экономическое основание
Телесный культ порождает коммерческие ниши: продажа «улучшающих» товаров (протеин, инвентарь), формирование сект личностного роста вокруг харизматичных «чемпионов», легитимация иерархий, в которых одни пролетарии публично доминируют над другими. Всё это противоречит коллективистской логике коммунистического строительства, в которой «Моральный кодекс строителя коммунизма» (1961) функционировал как нерелигиозная этическая система, прямо запрещающая стяжательство, кичливость и пренебрежение к товарищам.
Иными словами: капиталистическое паразитирование на гордости через телесный рынок было не просто идеологически чуждым, но и структурно несовместимым с советской экономической моделью.

7. Синтез: религиозная, марксистская и генетическая критика гордости .

Три независимых традиции приходят к схожему выводу.
Религиозная традиция: гордость — первый из смертных грехов (христианство), кибр — главный порок (ислам). Её осуждение связано с нарушением первобытно общинной иерархии: человек ставит себя выше ближних и тем самым разрушает солидарность общины.
Марксистская традиция: гордость и статусная конкуренция — механизм классового расщепления пролетариата. Моральный кодекс строителя коммунизма (1961) предписывал коллективизм и взаимоуважение как прямую альтернативу.
Генетическая традиция (Четвериков — Лавджой): гордость, реализованная через полигинию, сужает репродуктивную базу, уничтожает рецессивный пул и снижает долгосрочную адаптивность вида.
Капитализм, паразитируя на гордости, одновременно нарушает все три нормативных системы. Это не случайное совпадение: все три системы — в разных терминах — описывают один и тот же эффект: концентрация как обычного капитала, так и личностного, в том числе и его части - «репродуктивного капитала» в руках немногих обедняет целое.


8. Заключение.

Советская настороженность по отношению к бодибилдингу, рассмотренная через линзу популяционной генетики и эволюционной антропологии, оказывается не только идеологическим рефлексом, но и функционально обоснованной позицией. Телесный культ активирует механизм гордости → гордость порождает запрос на полигинию → полигиния сужает рецессивный пул → популяция теряет адаптивный резерв.

Капитализм монетизирует эту цепочку на каждом этапе, тогда как коммунистическая и религиозная этические системы — каждая своим языком — пытались её разорвать. Нейтральная теория эволюции и механизм Четверикова показывают: они были правы в своём интуитивном ощущении, даже если не располагали молекулярно-генетическим языком для его выражения.

У этого противостояния есть животные корни: 95% средних самцов и их самок выступают против 5% альфачей и тех самок, которые могут к ним примкнуть.

Иначе говоря, коллективное подсознательное стремление к движущему естественному отбору конкурирует с таким же архетипом стабилизирующего уравнивающего отбора.

Источники
[1] Четвериков С.С. О некоторых моментах эволюционного процесса с точки зрения современной генетики // Журн. экспер. биологии. 1926. Сер. А. Т. 2, вып. 1–2. С. 3–54.
[2] Lovejoy C.O. Evolution of Human Mating Systems // PNAS. 2009. Vol. 106, Suppl. 1. P. 6–13. DOI: 10.1073/pnas.0901136106.
[3] Crockett M.J. Serotonin and Human Social Behavior // Neuron. 2013. Vol. 79, № 3. P. 429–443. DOI: 10.1016/j.neuron.2013.07.030.
[4] Lamason R.L. et al. SLC24A5, a Putative Cation Exchanger, Affects Pigmentation in Zebrafish and Humans // Science. 2005. Vol. 310, № 5755. P. 1782–1786.
[5] Lovejoy C.O. The Origin of Man // Science. 1981. Vol. 211, № 4480. P. 341–350.
[6] Sapolsky R.M. The Influence of Social Hierarchy on Primate Health // Science. 2005. Vol. 308, № 5722. P. 648–652.
[7] Добржанский Ф. Генетика и происхождение видов. 3-е изд. — New York: Columbia University Press, 1951.
[8] Тимофеев-Ресовский Н.В., Воронцов Н.Н., Яблоков А.В. Краткий очерк теории эволюции. — М.: Наука, 1977.
[9] Моральный кодекс строителя коммунизма // Программа КПСС. — М., 1961.

К середине 1960-х советская экономика работала через показатель вала - сколько единиц продукции произведено. Система порождала хорошо известные абсурды: заводы гнали тонны ненужных гвоздей ради выполнения плана по весу, фабрики производили товары, которые никто не покупал. Качество никого не интересовало, интересовало только количество (это не совсем так, но для упрощения полезно).

Косыгин предложил другой подход: оценивать предприятия не по валу, а по реальным продажам и прибыли. Часть прибыли оставалась на заводе на премии и модернизацию. Директора получали некоторую самостоятельность.

Но реформа с самого начала несла в себе неразрешимое противоречие. Прибыль как показатель имеет смысл только тогда, когда цены отражают реальный спрос. В СССР цены по-прежнему назначал Госкомцен в Москве. В результате прибыль показывала не эффективность работы предприятия, а то, насколько успешно директор умеет лоббировать выгодные цены в московских кабинетах. Завод, выпускающий нужные стране станки по низкой государственной цене, сидел в убытке, а завод, производящий барахло по высокой - процветал.

Директора быстро освоили новую логику. Дешёвые товары исчезли из производства: зачем выпускать детские сандалии за рубль, если можно добавить бантик и продавать за пять? Магазины мгновенно лишились дешёвого ассортимента. Одновременно предприятия начали выплачивать рабочим большие премии из новых фондов - но количество товаров в магазинах определялось старым планом. Деньги у людей появились, а тратить их было не на что. Так хозрасчёт породил тот самый дефицит, с которым потом боролись двадцать лет.

Была и другая проблема, которую реформа не могла решить в принципе: в капиталистической экономике неэффективное предприятие банкротится - это и есть механизм, который дисциплинирует. В СССР директор получил право тратить деньги, но риск остался на государстве: закрыть завод и выбросить людей на улицу было политически невозможно. Права капиталиста без его ответственности - это не рынок, это худшее из двух систем одновременно.

Политически реформа тоже была обречена. Партийный аппарат понимал простую вещь: если директора заводов получат реальную экономическую власть, райкомы и обкомы становятся ненужными. Пражская весна 1968 года дала консерваторам идеальный аргумент - посмотрите, куда ведёт экономическая свобода: сначала хозрасчёт, потом требования отменить цензуру. Реформу начали сворачивать.

Добила её нефть. В начале 1970-х Западная Сибирь начала давать промышленную добычу, а мировой нефтяной кризис 1973 года взвинтил цены. В страну хлынули нефтедоллары и необходимость что-то менять просто исчезла. Зачем ссориться с Госпланом, рисковать недовольством рабочих и давать свободу директорам, если можно продавать нефть и покупать на валюту всё необходимое?

Нефть не убила реформу - хозрасчёт сломался сам по себе ещё к 1968 году. Нефть стала анестезией: она позволила системе не меняться ещё двадцать лет. Институциональный тупик превратился в сытый брежневский застой. Платить по его счетам пришлось в конце восьмидесятых.