Горькая повесть из «Гарцующего пони»: альтернативный лор о происхождении орков
В тот вечер в «Гарцующем пони» было непривычно тихо. Лишь из дальнего угла доносилась негромкая песня, а за окнами мягко шелестел дождь. Пиппин сидел напротив Гэндальфа, лениво крутя в руках кружку с элем. Волшебник молча выпускал к потолку сизые кольца табачного дыма.
— Гэндальф, — наконец нарушил молчание хоббит, — можно спросить одну вещь?
Старик поднял густые брови.
— Ты и без моего позволения обычно спрашиваешь.
Пиппин улыбнулся.
— Откуда взялись орки? Все говорят по-разному. Одни — что их создал Мелькор. Другие — что это испорченные эльфы. Даже мудрецы, кажется, не могут договориться.
Гэндальф долго молчал. Затем сделал небольшой глоток эля и задумчиво посмотрел в огонь.
— Есть вопросы, Перегрин Тук, на которые существует больше преданий, чем ответов.
— А ты знаешь правду?
— Правду? — волшебник тихо усмехнулся. — Я слишком долго живу, чтобы верить, будто хоть один из нас владеет всей правдой.
Он раскурил трубку вновь.
— Но однажды мне довелось услышать очень старое сказание. Некоторые эльфы отвергли бы его с негодованием. Другие... предпочли бы промолчать.
Пиппин подался вперёд.
— Значит, оно ложное?
— Возможно.
Гэндальф выпустил медленно расплывающееся кольцо дыма.
— А возможно, ложью его называют лишь потому, что слишком больно вспоминать.
За соседними столами кто-то громко рассмеялся, звякнули кружки. Хозяин трактира пронёс мимо поднос с горячим ужином. Но у их камина словно стало тише.
Гэндальф перевёл взгляд на пламя.
— Давным-давно, ещё в Долгую Ночь, когда над Средиземьем сияли лишь звёзды, у вод Куивиэнен пробудились первые Дети Эру...
И волшебник начал своё предание.
Предание Долгой Ночи
В тиши ночи, у чёрного зеркала воды, что отражало бесконечные россыпи далёких звёзд, пробудились перворожденные дети Эру. Они тогда ещё не знали, кто они. Не было слов, не было имён.
Мир — тёмный, неизведанный — говорил с детьми озера как умел: шёпотом ветра, шелестом листвы и каплями дождя. Перворожденные вслушивались в эту древнюю музыку и повторяли её, бережно подбирая звуки. Так из вздоха ночной прохлады и звона хрустальной воды рождались их первые, ещё робкие слова. Всматриваясь в вышину, они певуче окликали искрящиеся серебром точки, и звёзды словно сияли в ответ, одарённые первыми в истории именами.
Время и звёздное небо, вращаясь в вышине, отсчитывали первые годы, десятилетия и столетия. Квенди звали они себя — «те, кто говорит», ибо облекать мысли в живые слова умели только они. Со временем народ Квенди познал себя: у озера начали появляться первые пары, а следом за ними — и первые дети.
Но не всё в Долгой Ночи было гладко. В глухой чаще вокруг Куивиэнен блуждали тёмные, вечно голодные твари Мелькора. Когда пролилась первая кровь, Квенди впервые познали, что такое горе, страх и невосполнимая печаль. Но «те, кто говорит», быстро научились обороняться от дикого зверья. С тех пор они держались вместе, оберегая свои костры. Стоило кому-то уловить подозрительную, мёртвую тишину в лесу, как все тут же настораживались, сжимая в руках примитивные орудия, готовые дать отпор незваной ночной твари.
Поэтому, когда в кромешной тьме вдалеке впервые заслышался яростный, трубный лай исполинских гончих, Квенди не побежали. Они встали плечом к плечу, готовые защищать свои семьи.
* * *
Оромэ протрубил в рог, начиная очередную охоту. Он без устали, уже несколько лет, выслеживал тварей Моргота, что в изобилии блуждали во тьме Средиземья. Свора взяла свежий след, и Вала поскакал за псами. Первые из них уже настигали и рвали мерзких чудовищ глубоко в чаще — азарт погони полностью захватил всадника. Нахар летел вперёд, сминая под копытами вековые заросли.
Вылетев на поляну у самого берега озера, Оромэ застыл. Перед ним открылась странная и жуткая картина. Его разъярённая свора рвала на части невиданных им доселе существ. Они не бежали в рассыпную, как волки Мелькора, а пытались обороняться примитивными орудиями, закрывая собой женщин и детей. И когда клыки гончих сомкнулись на одном из них, тот закричал. Это не был рык или вой дикого зверя. Это был исполненный разума и чистой боли голос.
Оромэ замер, ошеломлённый. В его бессмертном разуме эхом отозвалась Великая Музыка Айнур — та самая предвечная тема, в которой он уже слышал эти чистые, певучие голоса. Внезапная, страшная догадка вывела его из оцепенения: перед ним были Дети Эру. Перворожденные. А его псы прямо сейчас пили их кровь.
Вала резко вскинул рог и протрубил отбой. Свора, подчиняясь громовому приказу, неохотно отпрянула от растерзанных тел и послушно окружила коня хозяина.
На поляне у Куивиэнен повисла мёртвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим плачем во тьме.
Вала медленно опустил рог. Нахар под ним тревожно перебирал копытами, словно чувствуя, как воздух вокруг Куивиэнен наливается невыносимой, вековой тяжестью. Оромэ смотрел на свои руки, на окровавленные морды гончих, и великий дух впервые познал, что такое человеческий стыд.
Он пришёл сюда как спаситель, как карающий меч Илуватара, но Тень, с которой он так яростно боролся, перехитрила его. Мелькору даже не пришлось колдовать — Оромэ сам, своей слепой охотничьей яростью, вспахал почву для первых зёрен непоправимого зла. Он понял, что этот тихий плач у костров и хриплый лай уходящих вглубь пещер существ будут звучать в его чертогах до самого Конца Мира, до Последней Битвы.
И тогда Оромэ поклялся. Он поклялся, что станет для оставшихся Квенди верным стражем, что заслонит их от любой беды и поведёт к Свету, даже если ему придётся нести их на руках. Но где-то в глубине его бессмертной фэа уже жгла ледяная мысль: тех, первых, кто ушёл в темноту, унося в утробах семя страха, он уже потерял навсегда. Их шрамы — это его вина.
* * *
Су́лимэ держала на коленях голову умирающего мужа. Он расплатился собственной жизнью за её спасение и жизни ещё троих квенди.
Ха́лло, её муж, их брак с которым ещё так недавно засвидетельствовали сами звёзды, сейчас делал свои последние, мучительные вздохи. Его фэа уже готовилась отправиться в долгий, неведомый путь, покидая искалеченное тело. Халло звали так не зря — могучий и высокий, словно тянувшийся к самому небу вековой дуб, он до последнего стоял скалой. Он сумел заколоть одного из тех жутких чудовищ, что пришли вместе со сверкающим демоном ночи, но сам истек кровью.
Этот сверкающий демон появился из тьмы внезапно, неся с собой лишь слепящий ужас и смерть. Его свора на глазах Сулиме за несколько мгновений растерзала её сородичей. То были огромные, похожие на волков, но куда более крупные звери со светящимися, фосфоресцирующими зелёными глазами. Она сама спаслась только благодаря отчаянной ярости Халло.
И теперь она сидела, прижимая к себе уже окоченевшее тело любимого. Время потеряло для неё всякий смысл, а чёрное, беспросветное горе полностью затуманило её разум. В этой звенящей тишине, где-то глубоко внутри неё, зарождалось то, чему ещё не было имени в Средиземье.
Ха́лло был похоронен под грудой камней в глубине одной из пещер, где укрылась Су́лимэ и её испуганные, искалеченные псами подруги. Первозданная сила природы и крепость эльфийской плоти помогли им, как могли, затянуть телесные раны. Но раны в их фэа залечить было невозможно.
Все трое выживших эльфиек были беременны. Время их срока ещё не пришло, но от невыносимого, выжигающего душу горя у Сулиме начались преждевременные роды. Роды прошли под тенью, которая лежала на Средиземье, и материнское отчаяние позволило этой Тени исказить ребенка. Подруги в ужасе шептались, что это проклятие и колдовство того самого сияющего демона. Чуть позже родили и остальные; их дети оказались точно такими же — странными, серокожими и покалеченными страхом.
Сулиме назвала своего сына Храб — по его первым, жалким попыткам заговорить. Его голос, лишённый эльфийской чистоты, был глухим, хриплым и неприятным; он больше напоминал утробный лай дикого животного, чем певучую речь матери. Её подруга Э́лен назвала свою искажённую девочку Гра́бла, а вторая, Ли́нда, дала своему дитя имя Магра.
Так, в холодной сырости подземного убежища, под глухой стук капель и плач сломленных матерей, рождался новый, несчастный народ Средиземья. Народ, который никогда не видел звёзд, но уже всем сердцем ненавидел ослепляющий Свет.
Подруги до ужаса боялись выходить из своего укрытия и провели в нём несколько лет. Сеть пещер была огромной, глубокой, и в её сырых глубинах им хватало пропитания. Время шло, дети росли и постепенно становились полностью самостоятельными. Но Су́лимэ неудержимо тянуло назад — навестить то самое место, откуда они когда-то в панике бежали.
Однажды они всё же решились и пришли на берег озера Куивиэнен — туда, где когда-то впервые открыли глаза и увидели звёзды. Но берег был пуст. Народ Квенди ушёл; лишь безмолвные камни хранили память о том, что здесь когда-то звучали весёлые, чистые песни.
От этого зрелища печаль в фэа Сулиме стала ещё сильнее. Она начала истощаться, таять на глазах, всё чаще и чаще вспоминая Ха́лло. «Придёт время, и я увижу тебя снова», — тихо говорила она себе, чувствуя, как жизнь уходит из тела.
Её сын вырос. Он не стал высоким, прекрасным эльфом, каким был его отец; он остался приземистым, коротконогим, серокожим, с сильным лающим голосом. Но при этом он оставался любящим сыном. Когда пришло время, Храб решил создать пару и просил руки у такой же, как он сам, искажённой Гра́блы. Сулиме поначалу была против, но сын настоял на своём, и она благословила этот союз — в кромешной тьме пещеры, а не под благословенным светом звёзд. Однако Храбу этого показалось мало, и вскоре он взял в жёны и вторую девушку, Магру. Так сложилась их странная, чуждая эльфийским обычаям семья.
Спустя двести лет в тёмных пещерах водилось уже несколько сотен их потомков — коротконогих, уродливых, серокожих детей Тьмы.
Прошло время, и Су́лимэ совсем истончилась, превращаясь в призрачную тень самой себя. Её подруги тоже были на грани угасания.
— Ещё пару лет, и мы отправимся в неизведанный путь, — тихо говорила им Сулиме, глядя в темноту пещеры. — Но наши дети останутся здесь совсем одни, без присмотра…
— Не переживай об этом, — ответила ей Ли́нда. — Они сильны, самостоятельны и уже сами стали грозой окрестных пещер и лесов.
— Вот в этом-то и кроется беда, — вздохнула Сулиме. — Как бы они не увлеклись охотой и не уподобились в своей жестокости тому сияющему демону.
Но вскоре в их подземные чертоги пришёл странный посетитель. Он был тёмным, не сияющим, его глаза хранили в себе покой самой ночи, а убаюкивающий голос напоминал мерный, ласковый шум ночных волн. Он назвался Мелькором. Великий дух без страха и брезгливости ходил среди её уродливых детей: он общался с ними, врачевал их недуги, обучал наукам, лекарскому делу и искусству ковки оружия. В его действиях не было злобы — лишь мудрость и защита.
Он прекрасно понимал, что эти искалеченные эльфы уже никогда не примут свет Валар. Да и сами Валар едва ли станут искать тех, кого однажды уже потеряли. Мелькор долго смотрел на их детей. Судьба сама вложила ему в руки народ, которому уже не было места ни под звёздами Куивиэнен, ни в землях Благословенного Края.
Увидев это, Сулиме поняла, что её несчастные дети наконец-то в надёжных руках. Горькая земная тревога оставила её фэа. Она закрыла глаза и спокойно отправилась в свой долгий путь — туда, где её заждался Ха́лло.
* * *
Гэндальф умолк. Последние слова его предания словно растворились в густом сизом дыму, который теперь неподвижно висел над столом.
Пиппин сидел замерев, так и не прикоснувшись к своей кружке. Весь его привычный, понятный мир, где добро было безоговорочно добрым, а зло — безусловно злым, только что дал глубокую, невидимую трещину. За окном трактира всё так же мерно шумел дождь, но хоббиту казалось, что он слышит в этом звуке плач эльфийских матерей в холодной сырости пещер.
— Гэндальф... — тихо, почти шёпотом произнес Пиппин, боясь нарушить эту звенящую тишину. — Значит, Черный Властелин не создавал их из грязи? И они... они не всегда были чудовищами?
Старый волшебник не ответил сразу. Он медленно опустил трубку, взял свою кружку и сделал долгий, глубокий глоток эля, глядя куда-то сквозь пламя камина. В углах его глаз, спрятанных под густыми бровями, залегла вековая, невыразимая усталость.
— Самое страшное зло в этом мире, Перегрин, редко рождается из ничего, — тихо произнес Гэндальф, и его голос прозвучал на удивление мягко. — Чаще всего оно — лишь искалеченное, преданное и до смерти напуганное добро, которому вовремя не протянули руку. Мелькор не умел создавать жизнь. Но он в совершенстве владел искусством исцелять раны так, чтобы шрамы оставались ядовитыми.
Волшебник поднялся, опираясь на свой посох. Его высокая фигура на мгновение показалась огромной, окутанной тенями уходящей эпохи.
— Помни об этом, маленький хоббит, когда судьба столкнет тебя лицом к лицу с орками на поле боя, — Гэндальф ласково, но серьезно посмотрел на Пиппина. — Твой меч должен быть быстр и разить без колебаний, ибо их ярость уже не исцелить. Но пусть в твоем сердце к ним будет не только ненависть. Пусть там останется место для скорби. Ведь убивая врага, ты будешь хоронить эхо нашей самой первой, самой горькой ошибки.
Старик повернулся и медленной, бесшумной походкой направился к лестнице, ведущей в жилые комнаты трактира.
Пиппин остался сидеть один у остывающего камина. Он посмотрел на пляшущие угольки, затем перевел взгляд на темное окно, за которым лежало бескрайнее, полное древних тайн Средиземье, и впервые в жизни почувствовал, насколько оно огромно, печально и тяжело.
