Эти собаки добавили мне ещё две тысячи очков опыта. Всего за день набралось больше четырех тысяч, и до вожделенных десяти оставалось лишь ничтожная горсточка. Еще сотня-другая, всего несколько убийств — и я мог бы повысить Ясность мысли до ранга F, открыв новые способности. Но к сожалению спустилась ночь, а мысль провести её на улицах города, уже принадлежащих кровожадным существам, вовсе не радовала. Ночные чудовища были гораздо страшнее дневных — быстрее, хитрее и беспощаднее. Даже мне с ними лучше не шутить.

Ну и свисток всё-таки исчерпал свой запас зарядов. В пылу последней схватки, когда на меня выскочила сразу стая из полудюжины псов, он рассыпался прямо в руке, превратившись в горстку ржавой пыли. Было неприятно, так как вещь оказалась полезной, и я уже успел к ней привыкнуть, но он и так отлично помог. Без него я бы, может, и справился, но точно не без единой царапины.

— Хм… Пойдём что ли домой… — пробормотал я, берясь за самодельные волокуши, на которые погрузил туши пяти собак. Конструкция была примитивной из двух длинных жердей, связанных ремнями, на которых были навалены тяжёлые тела. Волоком тащить тяжело, но на плечах их не унести, а оставлять добычу здесь, чтобы потом возвращаться, было бы глупо.

Из щупалец этих животных я планировал потом создать очень удобную одежду — прочную, гибкую, почти невесомую. В будущем я знал мастеров, делавших из такого материала доспехи, не уступавшие по прочности системной броне третьего уровня. Но сначала следовало набрать ещё немного опыта, чтобы прокачать навыки, необходимые для работы с этим специфическим сырьём.

— О, Дима? — охнул охранник у ворот, когда я подтащил свою добычу к проходу. — Ты… это… надсадишься же! Чё ты столько тащишь-то?!

Он бросился помогать, подхватывая волокуши с другой стороны. Я изобразил усилие — спина напряглась, дыхание сбилось, лицо покраснело от натуги. Пусть видят то, что ожидают увидеть. Пусть думают, что инвалид едва справляется с грузом, который обычный игрок унёс бы не вспотев.

Завхоз наш Фома, которого я обычно редко встречал — он вечно пропадал либо на складах, либо в разъездах с фуражирами, — тут же подошёл с планшетом и карандашом в руке. Нагнулся к тушам, разглядывая их профессионально заинтересованным взглядом.

— О, Дмитрий, — сказал он, и в его голосе слышалось искреннее удивление. — Вы снова нас поражаете! Позвольте полюбопытствовать: эти существа обитают где-то поблизости?

Я вытер лоб — на самом деле пот был самый настоящий, волокуши тянуть действительно нелегко — и огляделся вокруг. Новички продолжали бросать взгляды исподтишка. Уже поползли слухи, что я первого уровня, а кто-то шептал, будто бы, кроме изъянов, у меня вообще ничего нет. Одни смотрели с жалостью, другие — с презрением, третьи — с подозрением. Те, кто еще вчера были никто, теперь ощущали свое превосходство над «калекой».

Я поправил воротник куртки, словно разминая затёкшую шею, и начал выпрямляться, изображая усталость.

— Ну как вам сказать… — Я неопределённо махнул рукой куда-то туда, где за забором поселения виднелись руины жилых районов. — Здесь совсем близко. Поставил ловушку, повезло поймать. А пушку вот тоже нашел.

Я снял с плеча громоздкое сооружение из проводов, кристаллов и металлических трубок и перехватил покрепче копьё. Отправился в мастерскую, откуда уже выходил глава инженеров Аркадий Васильевич. Издали он казался ещё забавней обыкновенного: редкие кудри растрепались, лысина слабо блестела на солнце, а шёл он какими-то неуклюжими, мелкими шажками, словно окончательно не проснувшись после бессонницы над чертежами.

Тем временем Фома прикоснулся к носу, палец ненадолго завис, потому что не нашёл знакомых очковых дужек. Видимо, он хотел оправить очки, да понял вдруг, что перестал их носить. Махнув рукой нескольким носильщикам, те принялись уносить трупы собак, внимательно рассматривая странную добычу.

Подошедший Аркадий Васильевич бросил взгляд на криопушку, поставленную мной наземь, поправив заляпанные стёкла очков. Они были настолько грязны, что сквозь эту муть трудно было что-либо различить, однако профессор смотрел сквозь них словно открытыми глазами, видя нечто недоступное обычным взглядам.

— О, Дмитрий! — воскликнул он, и в голосе его зазвучал тот самый знакомый восторг первооткрывателя. — Что это за любопытная конструкция… э-э-э, ну… — он поправил очки, оставив на стекле еще один жирный развод, и махнул рукой, подбирая слово, — проще говоря, что это за оружие?

Я улыбнулся, глядя на инженера. Его речь немного изменилась после плена у визовцев — стала чуть более торопливой, чуть более сбивчивой, будто он боялся, что его не дослушают, не поймут, или перебьют. Но глаза остались теми же — живыми, любопытными, жаждущими новых знаний.

— Это-то вот? — Я указал на устройство, стоявшее между нами на утоптанной земле. — Это криопушка. Ну… я так её назвал, пока рабочее название. Здесь вот, — я показал на разные блоки, кристаллы, систему охлаждения из автомобильного кондиционера, — схема простая, но это всего лишь прототип.

— Криопушка? — удивился Фома, отрываясь от планшета. Почесал нос, прищуриваясь по привычке. — Аркадий Васильевич, изволите попытаться создать нечто подобное?

Инженер уже держал оружие в руках, вертел его так и этак, щелкал чем-то, бормоча себе под нос. Я расслышал обрывки фраз: «Интересное решение», «Нестандартный подход», «А если вот здесь...» Отвлёкся на мгновение, достал из кармана довольно грязный платок и протёр очки, ничем не улучшив их чистоту, а лишь размазал грязь на большую площадь. Убрал платок обратно и задумчиво поскрёб подбородок.

— Тут, собственно... — начал он, но тут же поправился: — Хотя нет, не собственно... Э-э-м... Я вижу здесь, вот эти... — он крутил пальцами в воздухе, подыскивая слова, — кристаллические преобразователи энергии... и катушки индуктивности.

Тут же снова поправился, вновь трогая очки и оставляя новый след грязи:

— Ну, проще говоря, штучки всякие разные... Я... хм... разрешите мне забрать это с собой?

Он поднял на меня взгляд сквозь мутные стёкла очков. В его глазах читались такая надежда, такое нетерпение, что отказать ему было просто невозможно.

Я вздохнул и достал чистый платок, у меня их всегда было несколько, привычка, оставшаяся из прошлой жизни, когда чистота иногда могла спасти жизнь. Профессор с благодарностью принял его и протёр очки, после чего, по своей привычке, спрятал платок в грязный карман халата. Я снова вздохнул, но спорить не стал.

— Я именно для этого его и принёс, Аркадий Василич, — сказал я.

Он кивнул и что-то пробормотал в благодарность — я разобрал только «спасибо» и «гениально». Поправил очки, он тут же оставил на них жирный развод, и, бережно прижимая к груди криопушку, словно это было не оружие, а драгоценное дитя, ушёл в мастерскую.

Я посмотрел на туши, которые носильщики уже утащили на склад. Прикинул, что мне так или иначе не хватает на прокачку каких-то трёхсот очков, мелочь, которую можно было бы получить, убив парочку мелких тварей. Но смысла нет. Не хватало — так не хватало. Завтра добью.

Я попрощался с Фомой и подошедшими носильщиками и отправился в душевые.

Горячая вода — роскошь, которую мы могли себе позволить благодаря системному генератору, питаемому от кристаллов. Я стоял под тугими струями, смывая с себя кровь, пот, слизь, грязь, и чувствовал, как напряжение уходит из мышц. Раны, полученные за день, саднили, но Закалка делала своё дело — они затягивались быстрее, чем должны были, организм восстанавливался, готовясь к новым испытаниям.

Потом — столовая. Уютный зал, где пахло свежим хлебом и горячим супом, где играла тихая музыка из старых динамиков, где живые люди улыбались, смеялись и о чем-то вечно спорили. Я увидел Матвея и Софу за дальним столиком у окна, где свет заходящего солнца окрашивал всё вокруг в золотисто-розовые тона.

В этом свете её лицо было похоже на маленькое солнышко. Огромная непослушная шевелюра красно-рыжих волос, рассыпавшаяся по плечам, пылала огнём. Веснушки, которые днем казались лишь россыпью светлых точек, теперь сияли словно маленькие звезды. Она что-то оживленно рассказывала деду, энергично жестикулируя, иногда поправляя волосы, и всё это выглядело так... живо. Так естественно. По-настоящему человечно.

— Ты чего лыбишься, парень? — проворчал Матвей, сопя в усы, когда я подошел.

— Ой-ой, дедушка, ну ты ёлки-палки! — рассмеялся я, качая головой. — Иногда ты и правда такой забавный!

Отодвинув стул, я устало бросил на него сумку.

— Пойду-ка я за едой.

Девушка тут же замахала руками, убирая локон с лица.

— Ой! А возьми мне компотика, позязя! — пропела она, и в этом «позязя» было столько искренней, детской просьбы, что я невольно улыбнулся.

Я кивнул и ушел к раздаче. Взял себе густой наваристый ароматный борщ, с крупными кусками мяса. Взял котлету с картофельным пюре, посыпанным зеленью. Взял свежий хлеб, еще теплый, с хрустящей корочкой. И два компота из сухофруктов себе и Софе.

Улучшенный слух позволил уловить часть разговора заранее. Я слышал, как дед что-то ворчит, как Софа возражает, как они обсуждают какие-то свои, семейные дела.

— Да нормально ты выглядишь, — говорил Матвей. — Чё пристала, как банный лист?..

— Ну скажи-и-и-и... — голос Софы звучал капризно, но в нём чувствовалась улыбка.
— Я, наверное... как эта... ещё не причёсана даже...

К этому моменту я подошёл уже ближе, и разговор перешёл на другую тему.

— А молодец Артёмка-то у нас, а? — сказал дед, и в голосе его слышалась гордость.

— Ага... — согласилась Софа. — Но ведь не один же он... это само... мы все помогаем друг другу.

Я поставил перед Софой её компот. Она улыбнулась и искренне поблагодарила, будто я сделал что-то особенное. Дед шумно выдохнул в усы и пробурчал что-то про глупости молодости.

— Ты так-то тоже почти молодежь, старик, — заметил я, отламывая кусочек хлеба и обмакивая его в борщ.

Тот хлопнул по столу, привлекая к себе внимание окружающих, и громко заявил:

— Не надо мне тута... это... — он запнулся, подбирая слово, потом махнул рукой. — Чё сам-то как?

— Потихоньку.

Усмехнувшись, он понизил голос до громкого шепота, который всё равно был слышен на весь зал:

— Новые на тебя косятся, как на этого, слышь... Как на чудо! Ха-ха-ха!

Он громко заржал и хлопнул себя по колену. Я же, хоть и привык к тому, что на меня пялятся, старался не обращать внимания. Пусть себе болтают или смотрят. Но среди новеньких много и тех, кто внешне ведёт себя мирно и спокойно, но на самом деле является, как говорится, «спящим агентом». То есть в случае чего он совершит диверсию или провокацию, и скрываться приходится ещё и с учётом такой угрозы.

Так что тварей я буду иногда притаскивать, но немного, как сегодня псов. Достаточно, чтобы не вызывать подозрений. Достаточно, чтобы помнили, что я есть. Достаточно, чтобы не лезли.

Мы поболтали еще ни о чём некоторое время. Я доел, прислушиваясь к разговорам окружающих. Ничего полезного или значимого не было — кто-то обсуждал новые постройки, кто-то жаловался на трудности, кто-то хвастался удачной охотой. Обычные разговоры обычных людей, пытающихся выжить в новом мире.

Мы все вместе покинули столовую. Софа хотела было увязаться со мной, когда я направился к свободной скамейке в дальнем конце двора, под старым деревом. Но Матвей увёл возмущенную девушку в общежитие, что-то ворча про «нечего шататься по темноте» и «завтра рано вставать».

Место это я выбрал не просто так. Скамейка стояла в углу у стены, где её не было видно из окон жилых корпусов. Дерево закрывало от света уличных фонарей. Здесь можно было остаться одному, побыть наедине с собой.

Я медитировал в этом уединенном месте. Иногда тут сидела какая-то парочка влюбленных, но сейчас здесь никого не было, только я и ночь, только два солнца, давно уже севших за горизонт, и холодные звезды.

В этом состоянии глубокого погружения Прокрастинация работала на полную, позволяя сознанию блуждать в лабиринтах собственных мыслей. Я собирал новые схемы и тактики для боя. Привыкнув быть сильным и быстрым раньше, сейчас приходилось подстраиваться под новую реальность даже в медленном и слабом теле. Каждый прием, который раньше давался легко, теперь требовал переосмысления. Каждое движение, ставшее автоматическим, пришлось переучивать.

И вот сейчас я решил доработать стиль «Опавшая ветвь».

Этот стиль идеально подходил для обмана противника. Суть заключалась в том, чтобы казаться слабее, чем ты есть. Чтобы спровоцировать врага на ошибку, заставить совершить необдуманное действие, подстегнуть чрезмерную самоуверенность. Классическое исполнение стиля подразумевало образ счастливчика-слабака, чудом уклоняющегося от ударов и наносившего собственные.

Но моя новая версия должна была стать чем-то иным. Чем-то, что позволит мне быть удачливым иногда. Не всегда, не постоянно, а именно в самые критические моменты, когда один удар решает всё. Я перебирал варианты, просчитывал траектории, искал слабые места, которые можно было бы использовать. Это была кропотливая работа, работа на пределе возможностей моего сознания.

Но кто сказал, что будет легко?

Ветер шевелил листву, где-то вдалеке выли монстры, а я сидел на старой скамейке и учился быть слабым. Чтобы однажды стать сильным.

Так прошло несколько часов — время тянулось медленно, как патока, но вместе с тем незаметно, будто кто-то перематывал плёнку жизни в ускоренном режиме. Я сидел на скамейке, погружённый в свои мысли, расчёты и глубокую медитацию. Вдали завыли ночные монстры и их голоса звучали разнообразно: низкие, утробные рыки крупных хищников, тонкий, почти человеческий визг мелких тварей и мерный, гипнотический вой, от которого любой нормальный человек покрылся бы мурашками.

Ночная прохлада опустилась на землю, и я ощутил, как воздух стал плотнее, тяжелее, от дыхания пошел пар, а трава под ногами покрылась первым инеем.

Двое новых охранников, проходя патрулём где-то поблизости, остановились перекурить за углом столовой. Голоса их, приглушенные расстоянием, долетали до меня обрывками, однако моё Селективное восприятие складывало их в понятные фразы.

— Слыхал я, будто этот вот... ви-ишь, вон там сидит. Он Пашку уделал... — сказал один с молодым высоким голосом.

— Да типун тебе... — Второй, постарше, явно опытнее, говорил с легкой хрипотцой заядлого курильщика.
— Гонишь! Пашу даже Чипых достать не мог...

— Ага... — Молодой понизил голос до заговорщического шепота. — Отвечаю, братан, он тогда с охоты пришел...

Я вздохнул, не услышав окончания — они зашли в столовую, и дверь отсекла их голоса, оставив меня наедине с ночными звуками и собственными мыслями. Значит, слухи уже пошли. Значит, меня уже обсуждают. Значит, скоро эти разговоры дойдут до тех, кому не нужно знать о моих возможностях.

На следующий день я покинул поселок незаметно еще утром, пока охрана была полусонная и не запомнила выходящего человека. Небо только начинало светлеть, оба солнца еще не поднялись, и все вокруг было залито тем особым светом, когда предметы теряют четкость, а тени становятся длинными и призрачными. Охранники на воротах клевали носами, прислонившись к косякам, и я проскользнул мимо них, как тень, бесшумно, плавно, растворяясь в утреннем полумраке.

Я сразу направился к старым гаражам, которые приметил ещё вчера, бродя по городу в поисках добычи. Среди ржавых металлических коробок засело нечто ледяное. Оно появилось здесь сравнительно недавно, возможно, день-два назад, и если это действительно тот монстр, о котором я думаю, вскоре случится беда. Большая беда.

Подойдя к границе ледяной зоны, я замер. Гаражи, ещё вчера выглядевшие просто старыми и заброшенными, сейчас казались совсем иными. Один из гаражей превратился во вход в пещеру сотворённую магией льда с идеально гладкими мерцающими стенками. Вокруг, в пределах десятка метров, всё покрылось инеем. Асфальтовые лужи застыли ледяными зеркалами. Из разбитых автомобилей тянулись сосульки. А в снегу лежали замороженные тела монстров. Все они были покрыты слоем льда, застывшими в неестественных позах, а в их промерзших глазах навеки запечатлелся страх.

Воздух здесь был таким холодным, что каждый вдох обжигал лёгкие, а выдох превращался в густой пар, оседавший инеем на воротнике куртки.

Я присел на корточки, надеясь убедиться, что это не тот, о ком я даже думать не хочу. Медленно, стараясь не шуметь, осмотрел следы. Они были размером с мою голову, с глубокими бороздами от когтей, вмерзших в асфальт и превративших его в ледяную крошку. Следы вели в пещеру и обратно, несколько раз пересекались, создавая причудливый узор на снегу. Я насчитал три разных направления — значит, монстр выходил на охоту уже несколько раз.

— Та-а-ак… — протянул я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Что тут… хм… Совсем не нравится мне это…

Следы были именно такими, каких я боялся. Глубокие, широкие, с характерным отпечатком трёх пальцев, направленных вперёд, и одного — назад. Хримтур. Ледяной великан. Хотя этот был детёныш, но даже так он был очень опасен.

— Дерьмово… — прошептал я, оглядываясь. — А сам-то ты где?

Я осмотрелся, но его нигде не было. Только ледяная пещера, только следы, только замерзшие трупы. Где-то вдали слышался вой, но это были просто мелкие твари, перекликавшиеся в утренних сумерках.

— Либо ты охотишься… — продолжил я свой монолог, понижая голос до едва слышного шепота. — Ну, либо…

Я отполз подальше, старался двигаться медленно и плавно, стараясь не создавать лишнего шума. Надеюсь, он еще не развил морозное чутье. Способность, позволяющую хримтурам чувствовать любое тепло в своей домашней зоне. Если оно у него уже есть, значит, он уже знает, что я здесь. Тогда остается лишь одно — бежать.

При себе я имел только арбалет с кристаллическими стрелами да копьё. Даже щит оставил, чтобы тот не мешал и не добавлял лишнего веса. Однако теперь, когда холод пробирал до костей, а перед глазами всё еще стояли эти огромные следы, начал сожалеть об этом. Щит не защитил бы меня от удара хримтура, но создал бы иллюзию защиты. Иногда иллюзия важнее реальности.

Мне пришлось покинуть место обитания этого монстра. Отходил медленно, спиной вперед, не сводя глаз с ледяной пещеры. Лишь когда расстояние достигло сотни метров, развернулся и ускорил шаг.

Хримтур... Даже детеныш ростом около пяти метров, покрытый ледяной броней, с глазами, пылающими голубым огнем. Обладает выдающейся магией льда — может заморозить всё вокруг в пределах сотни метров, создавать ледяные копья, выдыхать мороз, обращающий плоть в лёд. Чудовищная способность к регенерации тканей и костей. Он способен заново отращивать утраченные конечности всего за считаные часы. Видел в будущем взрослых хримтуров. Это чудовищные горы льда и ярости, рушащие города и истребляющие целые армии. Однако… Внутри каждого хранится драгоценный ледяной кристалл, который мне бы пригодился. Если бы я сумел его убить... Смог бы подобраться достаточно близко...

Судя по следам, этот был еще совсем юн. Несколько недель от роду. Поселку повезло, что охотится он сейчас лишь на других монстров, а не на людей. Но такое счастье долго продолжаться не могло. Однажды он отправится за более теплой добычей. Тогда…

Тряхнув головой, прогнал мрачные мысли прочь. Сейчас не время размышлять о будущем. Нужно решить, что делать здесь и сейчас.

Я выследил небольшую стаю псов с щупальцами на спинах. Их было пятеро, они кружили у разбитой заправки, выискивая добычу. Я устроил засаду в старом кафе напротив, затаившись за прилавком, где когда-то продавали хот-доги и кофе. Псы чуяли меня — их морды повернулись в мою сторону, ноздри начали раздуваться, втягивая воздух. Но они меня пока не видели. А я их видел.

Крио-пушка, переделанная на кристаллах, работала тише, чем я ожидал. Первый выстрел — и один пёс превратился в ледяную статую. Второй — еще в одну. Остальные бросились на меня, но я встретил их копьем и кинжалами. Считанные минуты, и всё кончено.

Это принесло мне чуть больше полутора тысяч опыта. Не густо, но достаточно, чтобы перевалить за десять тысяч. Я тут же воспользовался моментом, потратив накопленное на Ясность мысли.

Серая глина словно ожила, она струилась и кружилась замысловатыми орнаментами, преображаясь прямо на глазах. Она меняла форму, цвет и структуру, становилась чем-то новым, чем-то большим. Появился мягкий приятный мятно-белый фон. Новый значок теперь изображал раскрытие книги, но страницы в ней были идеально чистыми, без единой буквы, без единого знака. Только в центре страницы появлялась едва заметная тонкая линия, словно первая мысль, написанная невидимыми чернилами и начинающая проявляться на глазах.

В описании к навыку появилось новое дополнение:

«Возможность временно полностью игнорировать внешние раздражители, облегчая сосредоточенность на текущих задачах. Однако эффект кратковременный и требует постоянного усилия».

Ага. Теперь я смогу на короткое время полностью сосредоточиться на самом важном, отсекая всё лишнее. Это поможет мне и в других навыках, и в бою, и в создании предметов. Кстати, о них: поднавыки тоже изменились. Моё Создание предметов и Взгляд Мудреца поднялись с ранга G до F, и их описания также поменялись.

Теперь я создаю предметы F ранга. Понимаю более сложные механизмы, вижу связи, которые раньше ускользали от моего внимания. Могу создать то, что было неподвластно ранее. А Взгляд Мудреца позволяет видеть свойства некоторых материалов, позволяя лучше понимать, для чего и как применять конкретный ресурс. Это касается и растений. Мне что-то подсказывает, что при повышении ранга до следующего уровня я смогу стать алхимиком.

Но там мне нужны уже сто тысяч опыта.

Грабительские условия. Но и награда за них будет соответствующей. Терпение, Дима. Терпение и труд всё перетрут.

Прикрыв глаза, я вытащил из закромов памяти рецепт одного магнитного метателя, который делал для Луки и Матвея. Теперь, с новым рангом навыка, я могу сделать его куда лучше. Увеличить дальность стрельбы, повысить пробивную способность, сделать систему перезарядки более эффективной. Но проблема в том, что если я создам ещё и его, это не укроется ни от чьего внимания. Аркадий Васильевич и так уже заинтересовался криопушкой. Если появится новое оружие — тем более новое ранговое — вопросы посыплются со всех сторон.

— Дилемма… — усмехнулся я сам себе, собирая ресурсы в ближайших складах и автомобилях. — Хм… вот и снова ты одинокий волк, Дима…

Невесело, но что делать? В этом мире одиночки живут дольше. Или им только так кажется?

Через несколько часов был собран сварочный аппарат на кристаллах, пока еще очень громоздкий и неудобный, но рабочий. С его помощью я сделал верстак, питающийся теми же кристаллами монстров. Настоящий, системный, с интерфейсом и возможностями апгрейда. Его я спрятал в подвале, где когда-то торговали одноразовыми телефонами и сим-картами. Оно было с единственным выходом наружу, но об этом я позабочусь позже.

Дверь пришлось менять. Старая, деревянная, рассохшаяся, она просто висела на петлях, не закрывая прохода. Я снял её, выбросил и начал делать новую. К сожалению, мои навыки здесь не действовали на стройку, однако дверь вышла ранга F. Металлическая да с усиленными петлями. Казалось бы, низкий и ничтожный ранг. Однако Аркадий Васильевич, насколько мне известно, получал ранговые предметы лишь случайно, завися от какой-то скрытой удачи или игровых механик, которых я никогда не изучал.

— Хм… — я отступил на пару шагов, критически осматривая результат своей работы. — По крайней мере, дверь удалось улучшить… хе-хе… А вот стены… пф…

Колупнув пальцем старый кирпич, я легко отколол небольшой кусок. Кирпичи оказались старыми, трухлявыми, рассыпающимися от малейшего касания. Со стенами ситуация была аналогична.

— М-да… — покачал я головой. — Это примерно как корове новые сапоги покупать.

Я усмехнулся своей шутке и посмотрел на вечернее небо. Два солнца клонились к закату, окрашивая горизонт багровыми и золотистыми тонами. Завтра будет новая Судная ночь. И если я когда-нибудь задержусь здесь — а я задержусь, ведь мне нужно где-то жить, где-то хранить ресурсы, где-то работать, — придётся позаботиться о собственной защите.

Я взглянул на запасы этих жалких, ничтожных кристаллов и вздохнул. Десяток мелких, три покрупнее — вот и весь мой капитал последних дней.

— Если я хочу тут закрепиться… — прикинув мысленно необходимое количество материала, задумался вслух. — Хм… м-да… Этих запасов уже недостаточно.

Начать хотя бы с чего-то надо было сейчас. Остаток вечера я провёл, собирая железо и другие материалы для укрепления внешней стороны подвала. Вытаскивал металлические листы из разбитых автомобилей, вырывал арматуру из руин зданий, собирал провода и кабели. И что плохо, для внутренней отделки уже не хватило кристаллов. Придётся обойтись тем, что есть, а потом искать новые.

Когда опустилась ночь, я не стал возвращаться в посёлок. Вряд ли меня кто-нибудь потеряет. Возможно, Софья будет беспокоиться, но Артём из-за этого шумиху поднимать не станет. Я взрослый человек, я сам за себя отвечаю.

Ночью выли монстры. Кто-то кричал, возможно, в соседнем квартале, а может, и вовсе дальше. Вспыхивала разноцветная магия, сопровождаемая чьим-то рыком или визгом. Доносились хлопки дальних взрывов от магии и чьих-то устройств. Выжившие ночью выходили наружу. Рисковали. Охотились. Или сами становились добычей.

А чем я хуже?

Прикрыв за собой дверь, я бесшумно проскользнул дворами к складам и машинам, от которых почти ничего не осталось после моего сбора. Но нужно было больше... Нужно бо-о-ольше золота... в смысле, ресурсов.

Я напряг слух и зрение. Зрение, к сожалению, не улучшало видимость во тьме, зато слух и запахи стали чувствоваться гораздо острее. Теперь я слышал, как хрустит под ногами битое стекло, шуршит крыса в подвале, катается ветром пустая банка по асфальту. Ощущал запах гари, сырости, гниения и… чего-то ещё.

После нескольких кварталов и получаса пришлось передвигаться осторожно, скрываясь в тени и застывая при малейшем подозрительном шорохе. А через некоторое время я услышал надрывный женский крик.

— АААААА... ПОМОГИТЕ... АА НЕЕЕЕТ! КТО-НИ... ААААА ПОЖАЛУ.... АААААА!

Доносилось это совсем рядом — метров триста-четыреста до источника. Голос прерывался, захлёбывался, вновь переходил в истошный визг. В нём слышалось столько страха, что мурашки побежали даже у меня, много повидавшего.

Проверил арбалет — заряжен, пять стрел. Ещё двадцать запасных в колчане. Кинжалы пристёгнуты к поясу. Копьё держал в руках. Холодное оружие предпочёл крио-пушке, оставленной дома — та была слишком громоздкой для ночной операции.

— Хм, — усмехнулся сам себе, ощущая знакомое волнение адреналина. — Почему бы не рискнуть?

И решительно двинулся навстречу источнику звука.

Продолжение следует!) (Книга совершенно бесплатна) - https://author.today/work/524934

Первая жертва пришла легко. Мальчишка, лет двенадцати, худой, с грязными руками. Он вышел за хворостом, шёл вдоль опушки, напевая что-то про девиц и весну. Я шепнул ему — тихо, ласково. Его шаги замедлились, глаза помутнели, ноги сами понесли его ко мне. Он не кричал, не убегал. Я схватил его, мои руки схватили его за голову, и он лишь вздохнул, когда мои зубы впились в его шею. Кровь была горячей, молодой, сладкой, как мёд. Я пил медленно, наслаждаясь, чувствуя, как она течёт в меня, как сила возвращается. Кости крепли, раны затягивались, глаза, помутневшие от огня, снова видели ясно. Я положил его у реки, в траве на видном месте, там где вода течет об камни. Пусть найдут его пусть боятся.

Вечером всех в деревне разбудил женский вопль. Женщина, мать его, выла, рвала на себе волосы, когда мужики принесли тело в деревню. Они столпились у него, говорили о волках, о нечисти. Один, с бородой и крестом на шее, кричал, что это кара за грехи, кара за их веру в старых богов. Я смеялся, скрытый туманом.

Их бог бессилен, они лишь пища для меня. Женщина рухнула на колени, её слёзы пьянили меня, я желал её крови. Я жду ночи — страх сделает их кровь еще вкуснее.

Они заперлись в избах, шептали молитвы — старые, от леших и русалок, новые, про их кресты. Глупцы. Я ходил в темноте, слушал биение их сердец — быстрые, живые, кровь текла по жилам, звала. Кровь — это жизнь, а их жизнь принадлежит мне. Люди это животные, они еда для меня.

Я не вернусь к той деревне, где меня жгли пока не наберусь сил. Пусть думают, что победили меня. Я буду пить людей здесь и когда напьюсь мир узнает Кровяной князь не умер. Он восстает из пепла.

Ночь — моя стихия. Людишки прячутся, дрожат от страха и холода за своими стенами, но я чую их, мне ничего не стоит убить их всех сейчас одного за другим, но после веков в проклятом ящике я хочу развлечения. Я чувствую, как бьются их сердца, кровь течёт по их венам зовёт меня. Первая жертва дала мне регенерацию, вторая даст мне силу, и я возьму её сегодня. Слабость моя уходит, и я чувствую себя живее и сильнее, чем в те ночи, когда железо держало меня под землёй. Огонь той девки оставил шрамы, но он же освободил меня. Они думали, что огонь — уничтожит меня. Но они ошиблись. Я вернусь и вернусь сильнее чем был когда то.

Я стою у реки, где бросил мальчишку. Сладкий запах его крови ещё витает в воздухе, слабый, но такой манящий. Люди ушли, оставив лишь тишину и сладкий запах страха. Деревня спит, но не вся. Девушка идёт к воде — худенькая, с ведром в руках, волосы светлые, как лён. Она оглядывается, крестится, шепчет что-то про русалок. Их сказки смешат меня. Русалки — выдумка, а я — нет. Я шепчу ей, тихо: «Иди… иди ко мне…». Она замирает, ведро падает, бьётся о камни. Глаза её мутнеют, ноги шагают сами прямо ко мне.

Я беру её за шею, пальцы мягко сжимают нежную кожу. Она не кричит — мой шёпот сковывает её, как ящик сковывал меня. Глаза её полны ужаса. Зубы вонзаются, кровь течёт, горячая, сладкая от страха. Я пью, моя сила растёт. Она ярче, чем у мальчишки... девственница... её кровь насыщает быстрее. Кожа на руках, была чёрной от ожогов, светлеет, когти удлиняются, глаза видят дальше. Я несу её в деревню бросаю в траву, у избы, с гримасой ужаса на мёртвом лице. Пусть найдут. Пусть знают я здесь.

Утром раздаются крики. Они находят её, вопят, бегут к избам. Бородач с крестом бьёт себя в грудь, взывает к их богу. Женщины ревут, дети прячутся. Шепчутся о нечисти, опять поминая чёрта, но я не чёрт — я хуже. Их боги — ничто передо мной.

«Леший утащил», — шепчет одна. «Чёрт забрал», — спорит другая. Я смеюсь, скрытый в тени леса. Пусть гадают. Их глупость — моя сила.

Кровь этой девки хорошая, невинная. Она не просто даёт силу — она возвращает мне то отнятое веками в железном ящике. Я сажусь у старого дуба, закрываю глаза, слушаю лес. Воспоминания приходят, тени из прошлого. Я был Велемир, сын князя, воин, который косил печенегов, как траву. Слава, золото, девки, все было моим, но я хотел больше. Вечность. Сила пришла в ночи, у алтаря в горах. Неизвестный шептал мне, как я теперь шепчу им. Вначале он выпил мою кровь, потом перерезал своё запястье и приложил его к моим губам «Пей кровь, и будешь жить», — сказал он мне. Я пил жадно, она была такая сладкая и древняя, давала мне силу. Потом он исчез, и я Велемир похититель крови начал свою охоту на врагов, а потом начал пить своих. Они нашли меня днем, когда я спал, заточили, но не убили. Не знали как, боялись. Я смеялся, даже когда железный ящик сжимал меня. Они думали это конец. А я ждал.

Теперь я свободен, один из мужиков который копал землю под амбар прошлой деревне и сам того не ведая разбудил меня от вечного сна.

Кровь этой новой деревни — мой путь к силе. Я чувствую, как тело крепнет, как голос мой звучит глубже, как шепот проникает дальше. Они не знают, кто я. Не знают, что их всех ждет смерть. Я поднимаюсь, иду вдоль реки. Деревня спит, но не все. Кто-то ходит у костра, согнувшийся, с посохом. Я вижу его — старик, сгорбленный, с глазами, которые видят и смотрят слишком пристально. Он не боится, как другие. Это не интересно.

Ночь зовёт, и я иду за ней. Ещё одна жертва ждёт меня — может, тот старик, может, другой, но старик не интересен, он уже не боится смерти, но все равно вся их кровь будет моей. Я наберу силу, мир вспомнит Кровяного князя. Я не просто вернусь. Я уничтожу их всех, весь мир будет у моих ног. Тьма обещала мне вечность, и я возьму своё — глоток за глотком.

Деревня боится. Я чую их страх. Он идет из их изб, из их разговоров, его видно в их глазах. Они нашли девку у избы, белую, с ужасом, который я оставил на её лице. Крики их стали слабее, чем вчера — страх глушит голоса, делает их тише, покорнее. Они не знают, но их души, их кровь принадлежат мне.

Утро серое, мокрое. Они собрались у избы, где бросил я прошлую девку. Мужики стоят, сжимают вилы, топоры, бабы рувут, дети прячутся за юбками. Тот, с бородой и крестом, кричит громче всех — про грехи, про кару. Я смотрю из леса, укрытый соснами, и смеюсь. Опять вилы и топоры, серьёзно? Слова мужика с крестом просто — ветер.

Но есть другой — старик с посохом, я видел его ночью. Он не кричит, не крестится. Ходит вдоль берега, трогает траву, где следы мои смыло дождём. Глаза его узкие, как щели, ищут что-то. Меня это забавляет.

Он зовётся Гордей — я слышу, как шепчут его имя. Знахарь, травник, тот, кто лечит их от лихорадок и заговаривает болезни. Они слушают его, но не так, как бородача с крестом. Гордей приседает у тела, трогает шею, где мои зубы оставили след. Лицо его морщится, но не от страха, старик не боится меня. Он бормочет, тихо, себе под нос, и я слышу: «Не леший… не русалка…». Умён, старик. Умнее их всех.

Я слежу за ним. Он уходит от реки, идёт к лесу, ближе ко мне. Посох стучит по земле, пальцы сжимают пучок трав, эти травы воняют полынью. Я могу взять его сейчас — шагнуть из тени, шепнуть, вонзить зубы в его тощую шею. Но не спешу. Пусть ищет. Пусть гадает. Его страх будет острее, когда он поймёт. Я играл с такими, как он, раньше — ведунами, они махали травами и пели свои песни. Они ломались, как ветки под моими ногами. Этот сломается так же.

К полудню он возвращается в деревню. Говорит с мужиками, тихо, чтобы бабы не слышали. Я подбираюсь ближе, прячусь за амбаром. Слова его доносятся обрывками: «…следы крови… не зверь… что-то старое, древнее…». Они кивают, но не верят до конца. Бородач перебивает, машет крестом: «Бог покарал нас за грехи!». Гордей качает головой, уходит к своей избе. Я вижу, как он роется в сундуке, достаёт тряпки, травы, что-то острое — нож или кость. Он знает больше, чем говорит. Это интересно.

Ночь приходит, и я жду. Гордей не спит — сидит у очага, шепчет, мешает какие-то травы в горшке. Запах горький, едкий, режет мне ноздри даже через лес. Я чую его беспокойство, но оно не такое, как у других. Он не дрожит, не прячется. Он ищет. Я смеюсь, тихо, чтобы ветер унёс звук. Пусть ищет. Я — тень, и меня не поймать и не уничтожить.

Но вдруг что-то шевельнулось во мне — лёгкий укол, как заноза под кожей. Его глаза, его шепот, его травы — они напоминают мне тех, кто заточил меня. Ведуны с гор пели свои песни, пока железо сжимало меня. Они знали меня, знали мою суть.

Этот старик — не они, но он близок. Я помню их лица, их кровь ту, которую я не успел испить. Гордей не остановит меня, но его бесстрашие раздражает.

Я ухожу глубже в лес, к реке. Ночь ещё моя, и кровь зовёт. Я найду ещё одну жертву — может, того мальчишку, который прячется в хлеву, или бабу, спящую у окна. Они все мои. Гордей может гадать, шептать, махать своими травами, но он не знает кто я. Пока не знает. Я дам ему время — пусть думает, что близок к правде. А потом я приду за ним. И его кровь будет последней, которую я попробую здесь, перед тем как уйти дальше.

Ночь черна, как моя душа, и я иду за новой кровью. Деревня спит, костры тлеют, запах дыма смешивается с сыростью реки. Я чую их — живых, слабых, готовых стать моими. Старик Гордей не спит, я знаю. Он возится в своей избе, шепчет, ворошит травы. Его глаза, его шаги раздражают меня, как муха, жужжащая над ухом. Я мог бы взять его прошлой ночью, но жду. Пусть думает, что он охотник. Я — зверь, играющий с добычей перед убийством.

Река плещет о камни, манит меня. Я иду вдоль берега, ищу того, кто выйдет к воде. Мальчишка в хлеву спит, баба, которая спала слишком близко у окна занимается чем-то непристойным с мужиком. Но кто-то идёт — другой мужик, высокий, с удочкой. Он бормочет, оглядывается, боится русалок. Я шепчу ему, тихо, сладко: «Иди… ко мне…». Он замирает, удочка падает, шаги его неровные, но верные прямо ко мне в руки. Я жду в тени сосен, когти готовы, зубы ждут его теплой крови.

И тут я чую её — горечь, едкий запах, жгущий ноздри. Травы. Полынь, можжевельник, что-то ещё непонятное. Я шагаю к мужику, но земля под ногами дрожит, как живая. Круг — трава сплетена, усыпана пеплом, солью, камни с рунами блестят в темноте. Ловушка. Я смеюсь, но мой смех прерывается сжением в горле — ноги мои тяжелеют. Руны светятся, слабо, но я чувствую боль, они режут меня, жгут моё тело. Ах ты Гордей сучий сын.

Он выходит из тени, посох в руках, глаза горят.

— Назови себя, тварь, — говорит он, голос хриплый, но твёрдый. — Ты не леший, на упыря тоже не похож. Кто ты?

Я смотрю на него, улыбаюсь, хотя кожа моя дымится там, где руны жгут.

— Я — тот, кого ты не остановишь, старик, — шепчу я, тот кто выпьет тебя.

Он бросает травы в круг, шепчет слова — старые, как те, которые пели мне в горах. Жжение растёт, сила моя тает, но я не слабый, кровь невинной дала мне больше сил. Я рвусь вперёд, мои когти цепляют землю, руны трещат под моей силой. Гордей отступает, но поздно — я вырываюсь, круг ломается, пепел разлетается. Я хватаю его за плечо, когти рвут рубаху, мясо, ломают кости, кровь течёт, горячая, горькая от его трав. Он кричит, падает, посох падает рядом.

Я мог бы выпить его сейчас. Зубы мои близко, шея его открыта, кровь зовёт. Но я останавливаюсь. Пусть живёт. Пусть боится. Пусть думает, что близок ко мне. Я отпускаю его, он ползёт назад, глаза его полны не ужаса, а ярости.

Я заставлю его бояться, хочу увидеть ужас в его глазах.

— Ты знаешь меня, старик? — шепчу я. — Скажи им. Пусть знают, Кровяной князь вернулся.

— Я выпью вас всех, одного за другим.

Он бормочет, сжимает травы в кулаке. Я смеюсь, ухожу к реке. Мужик с удочкой лежит рядом в траве — он видел, слышал всё, но он не уйдёт его я выпью до последней капли крови. Я пью его, быстро, жадно. Кровь его простая, без горечи, смывает жжение рун. Сила моя возвращается, но она не такая которая была от невинной — Гордей знает. Не всё, но больше, чем другие.

Я сижу у воды, смотрю на звёзды. Воспоминания опять приходят. Ведуны с гор — их руны, их песни, их кровь, кровь моих людей которую я пил, пока они не закрыли меня в железе. Они знали меня, звали Похитителем Крови, Кровавым князем. Гордей — их отголосок, слабый, но он еще что-то может, нужно быть аккуратней с ним. Его ловушка жгла, но не удержала. Я был сильнее чем обычно. Огонь и железо не сломили меня, не сломает и он.

Кровь невинной даёт другую силу, дикую, необузданную.

Деревня скоро проснётся. Они найдут мужика, увидят Гордея, услышат его слова. Пусть. Страх их — делает кровь вкуснее, их кровь моя еда, их кровь — моя жизнь. Я не вернусь к тем, кто жёг меня — их время придёт позже. Здесь я возьму всё. Гордей думает, он остановит меня. Пусть попробует. Я дам ему ночь, быть может две, чтобы сплести свои травы, вырезать свои руны. А потом я приду. Не убью — сломаю. Его кровь будет последней здесь, и она будет сладкой от его ужаса.

Ночь — моя крепость, построенная на их страхе. Гордей лежит в своей избе, рана его кровоточит, кости сломаны. Я чую его боль, его слова тонут в стонах. Я оставил его жить — пусть пугает их, пусть шепчет обо мне. Деревня полна страха, костры пылают ярче, но они вас не спасут. Кровь мужика у реки вернула мне силу, смыла жжение его рун. Я иду дальше, вдоль деревни. Её запах я чую раньше, чем вижу — молодая девушка, пахнущая травами и мёдом. Она идёт к реке, тихо, с кувшином в руках. Дура, зачем она здесь? Ночь принадлежит мне, а её выход — ошибка, и эта ошибка манит меня. Её сердце бьётся громче воды, и я уже вкушаю её страх, сладкий, как мёд, который она несёт в своём дыхании.

Я стою в тени, смотрю. Её волосы тёмные, как ночь, глаза голубые. Как же она прекрасна. Она не крестится, не шепчет их молитвы. Запах её крови странный — горячий, но с горечью, как полынь, которая жгла меня в круге Гордея. Это не страх, не слабость. Это что-то другое. Я шепчу ей, тихо, сладко: «Иди… ко мне…». Она замирает, кувшин дрожит в руках, но не падает. Глаза её мутнеют, шаги медленные, но твёрдые. Она идёт.

Я хватаю её, руки впиваются в плечи, зубы находят шею. Кровь льётся, горячая, густая, но вкус её режет меня, как нож. Горечь, едкая, жжёт горло, язык. Я пью, но сила не приходит — слабость приходит, медленная, тяжёлая, как железо, державшее меня века. Я отшатываюсь, отпускаю её. Она падает, но не умирает. Дышит, смотрит на меня, глаза её яснеют. Она жива.

— Кто ты? — шепчу я, но голос мой пропадает. Она поднимается на колени, держась за шею, где кровь сочится из ранок. Глаза её острые, не как у других — в них нет страха, только решимость.

Все мои мысли о ней, я снова думаю, как она прекрасна.

— Уходи, — говорит она, ее голос полон боли. — Оставь нас. Мы не твои, дай нам жить спокойно.

Я смеюсь, хрипло, злобно.

— Ты смеешь говорить со мной, девка в таком тоне? Я беру, все что захочу. Ваша кровь — моя, ваши жизни мои.

Она качает головой, встаёт, шатаясь.

— Моя кровь она жжёт тебя. Я вижу. Уходи, или мы уничтожим тебя, сожжем огнем и не дадим тебе уйти как в прошлый раз.

Я рычу, шагаю к ней, но ноги мои не слушают меня. Её слова — словно удар, освежает мою память. Огонь той девки из первой деревни, его жар, его боль. Эта знает? Откуда? Яд в её крови держит меня, как цепи, но я не сдаюсь.

— Твоя смерть близко, — шепчу я. — Я выпью тебя, и яд в твоей крови не поможет тебе.

— Тогда попробуй, — отвечает она, отступая к воде. — Но мы знаем тебя. Гордей знает. Уходи, пока можешь.

Она поворачивается, бежит, шатаясь, исчезает в тумане. Я бегу за ней, но слабость тянет вниз. Я падаю на колени, гнев кипит, но тело не слушает. Яд. Её кровь — яд. Я рычу, бью кулаком по земле, но она ушла. Лада — её имя шепчут в избах, я чую его в ветре.

Я сижу у реки, жду, пока яд уйдет. Он не убивает — я не могу умереть, — но ослабляет, как огонь, как руны. Ведуны с гор пили травы, мазали себя, чтобы их кровь жгла меня. Эта девка — их отголосок, но живая, красивая. Гордей дал ей это, защитил её. Я смеюсь, но смех мой слабый, злой. Она смеет говорить со мной, просить уйти? Я — Кровяной князь, я не отступаю.

Сила возвращается медленно. Я встаю, иду к лесу. Деревня проснётся, найдёт её следы, услышит её слова. Гордей поднимется, его рана заживёт, кости срастутся, и он придёт с ней. Пусть они думают нашли оружие. Пусть. Я найду её снова, пойму, что в её крови, сломаю её защиту. Она не ведунья, но её кровь — угроза. Сомнение грызёт меня, как червь, но я не боюсь. Я возьму её, заставлю умолять.

Ночь уходит, я жду. Они знают я ослабел, но я вернусь. Лада думает её слова, её кровь остановят меня. Она ошибается. Её кровь — ключ, и я выпью её полностью.

Её кровь жжёт меня, как огонь, но я не могу забыть её вкус, запах её тела, Лада — имя, которое шепчет ветер, ее имя горит в моей голове, как заноза. Она осмелилась говорить со мной так дерзко, просить уйти, и это не уходит из памяти. Её глаза, голубые, полные жизни, её слова — «Уходи» — режут меня глубже, чем яд в её крови. Я не уйду. Я найду её, пойму, что делает её такой, и сломаю это. Она бросила мне вызов, и я не оставлю его без ответа.

Ночь темна, людей нет. Я иду к деревне, чую её — где-то там, среди изб, за кострами. Яд её крови ушёл, сила моя вернулась, но гнев остался. Она знает меня, сказала про огонь, про первую деревню. Откуда? Я должен знать. Я крадусь вдоль опушки, тени сосен укрывают меня. Деревня проснулась после её бегства — они нашли следы у реки, слышали её рассказ. Теперь они шепчутся, точат топоры, жгут травы, эти травы воняют полынью. Гордей жив, я чую его — его шаги, его голос. Он с ней.

Я вижу её. Она стоит у избы старика, у очага, где дым поднимается к небу. Гордей рядом, бинтует плечо, рана его всё ещё кровит под тряпками. Она говорит с ним, тихо, но я слышу: «Он слабел… кровь жгла его…». Гордей кивает, мешает что-то в горшке, запах едкий, как её кровь. Я смеюсь, тихо, злобно. Они думают нашли мою слабость меня. Пусть. Я подбираюсь ближе, прячусь за амбаром. Её волосы блестят в свете костров, шея открыта, раны мои всё ещё краснеют на коже. Я хочу её выпить сейчас, но жду.

Гордей уводит её в избу, закрывает дверь. Я слышу, как он шепчет слова — старые, как песни ведунов с гор: «Держи его… гони его…». Они прячут её, думают, что стены спасут. Я крадусь к окну, когти скребут дерево, шепот мой пробивает щели: «Лада… иди ко мне…». Она вздрагивает, я вижу её — она отступает к очагу, сжимает что-то в руках, нож или кость. Гордей стучит посохом, бросает травы в огонь, дым густеет, режет мне глаза. Я отступаю, но не ухожу. Она будет моей.

Деревня оживает. Мужики выходят, с вилами, с факелами, бородач с крестом кричит про нечисть. Они идут к лесу, ищут меня. Я ухожу глубже, в тени, но слежу за избой. Лада там, с Гордеем, и я найду путь. Я жду, пока они пройдут мимо, пока факелы уйдут к реке. Тогда я возвращаюсь, тихо, как ветер. Дверь заперта, но я бью её, раз, другой — дерево трещит, дверь вылетает. Гордей кричит внутри, травы шипят в огне, Лада отвечает: «Уходи! Оставь нас!». Но я уже одержим ей и не могу остановиться.

Я рычу, гнев кипит, ярость овладевает мной. Её голос — сладкий, манит меня меня. Я захожу, но дым валит наружу, едкий, жгучий. Он как её кровь — ослабляет меня, гонит назад. Я отступаю, кашляю. Гордей знает, что делает. Его травы — щит, и этот проклятый щит держит её от меня. Я ухожу к лесу, но не сдаюсь. Она там, прячется, но я найду её.

Мужики возвращаются, кричат, машут факелами. Они не нашли меня, но их гнев растёт. Я сижу под дубом, слушаю. Воспоминания приходят — ведуны с гор прятали своих, мазали их травами, пели свои песни. Я ломал их круги, пил их кровь, но некоторые уходили. Лада — как они, но живая, смелая. Её кровь — яд, её слова — вызов. Я не боюсь, но сомнение грызёт меня. Вдруг она права? Вдруг я сгорю?

Нет. Я — Кровяной князь. Я найду её, сломаю её защиту, выпью её до конца. Ночь ещё моя, и я жду. Они готовят облаву, но я быстрее, хитрее. Лада не уйдёт. Её кровь станет моей, и яд не остановит меня. Я иду за ней, шаг за шагом.

Я буду её тенью.

Гнев мой — буря, которая ломает все на своем пути. Лада ускользнула, спряталась за травами Гордея, за его шепотом и дымом. Её слова — «Оставь нас» — горят во мне, как яд её крови. Они думают, что могут прятаться, держать меня на расстоянии, гнать меня их жалкими обрядами. Они ошибаются. Я — Кровяной князь. Я пламя которое уничтожит их. Деревня заплатит за её смелость, за его травы, за их облаву. Я разрушу их.

Ночь — мой плащ, и я иду к ним. Они собрались у изб, факелы в руках, вилы блестят в свете огня. Бородач с крестом кричит, мужики кричат, бабы прячут детей. Я не шепчу, не прячусь. Я шагаю из леса, высокий, худой, глаза горят. Они видят меня . Я смеюсь, громко, холодно, и звук моего смеха пугает их.

Первый — мужик с вилами. Он бросается ко мне, кричит что-то про своего бога. Я ловлю вилы руками, ломаю их, как ветки. Шея его открыта, зубы мои находят её — кровь горячая, простая, смывает остатки яда Лады. Он падает, я швыряю его в костёр как тряпичную куклу. Костер разлетается, искры летят к избам. Они бегут, но я быстрее. Вторая — баба, голосившая у реки. Я хватаю её, пью, бросаю в избу. Кровь их течёт, сила моя растёт, гнев кипит.

Я бью в стены, когти рвут дерево, избы трещат. Одна вспыхивает — факел падает в солому, огонь лижет крышу. Они кричат, бегут, но я не останавливаюсь. Мальчишка, прятавшийся в хлеву, выбегает — я ловлю его, пью, бросаю в колодец. Кровь их — река, которая несёт меня. Деревня горит, дым густой, запах их страха сладкий, как мёд. Я — буря, я — смерть.

Но Гордей не бежит. Я вижу его — он стоит у своей избы, посох в руках, Лада рядом. Она держит нож, глаза её голубые, прекрасные, как тогда у реки. Гордей бросает травы в огонь, шепчет слова, дым валит к небу, едкий, жгучий. Я иду к ним, шаги мои тяжёлые, уверенные. Избы горят, люди кричат, но они стоят. Я смеюсь.

— Ваши травы слабы, старик, — рычу я. — Твоя девка не спасёт никого. Я выпью вас.

Лада шагает вперёд, нож дрожит в её руках.

— Уходи, или сгоришь, — говорит она.

Я бросаюсь к ней, она уворачивается, когти рвут воздух, но дым бьёт в лицо, жжёт глаза, горло. Я кашляю, отступаю, гнев мой слепит. Гордей кричит, слова его режут меня, как руны: «Кровь её — твоя слабость, тварь!». Лада режет ладонь, кровь капает в огонь — дым чернеет, густеет, тянется ко мне. Я рычу, бью землю, но слабость приходит, как тогда у реки. Яд её крови в дыму, в воздухе, повсюду.

Они готовят что-то — обряд, как те ведуны с гор. Я вижу, как Гордея в руках венок из трав, и он бросает его в огонь, как Лада шепчет с ним. Дым становится стеной, жжёт сильнее, чем огонь той девки из первой деревни. Я рвусь к ним, прорываюсь через дым, но слабость тянет вниз. Избы горят, люди бегут, а они стоят, их голоса смешиваются с треском пламени. Я падаю на колени, когти цепляют землю, но я не сдаюсь.

Воспоминания приходят — ведуны с гор пели так же, их кровь жгла меня, их обряды гнали меня в железный ящик. Я ломал их, пил их, но некоторые ушли. Гордей и Лада — их отголоски, но сильнее. Яд её крови — не просто травы, это что-то старое, глубже их сказок. Я рычу, встаю, шатаясь. Они думают, что изгонят меня. Пусть. Я разрушу их, даже если слабость уничтожит меня.

Деревня в огне, крики тонут в дыму. Я отступаю к лесу, но не ухожу. Лада смотрит на меня, нож в руке, кровь её капает на землю. Гордей шепчет, огонь гудит. Пусть думают о победе. Я вернусь. Их обряд — не мой конец, а начало их конца. Я найду её, сломаю их, и её кровь станет моей, и она станет моей. Я жажду не только ее крови, но и её плоти.

Я похититель крови, вампир из старых сказок, отомщу ей она станет моей.

Деревня горит, дым режет небо, как нож режет плоть. Я побежден, но не уничтожен отступил к лесу. Их крики, их огонь — ничто передо мной. Лада и Гордей думают их травы, их слова прогонят меня. Они ошибаются. Я слаб, яд её крови грызёт меня, как червь, но я — Кровяной князь, я не умираю. Я жду, смотрю из тени сосен. Они подходят ко мне, их огонь гудит, дым их чернеет. Они готовят что-то, и я чую — это их конец, а не мой.

Лада режет ладонь снова, кровь её капает в огонь факела, шипит, как змея. Гордей шепчет, голос его хриплый, но сильный, слова старые, как те горы, где меня заточили. Дым густеет, тянется ко мне, жжёт еще сильнее. Я кашляю, мои руки цепляют землю, но не ухожу. Они думают дым — их оружие. Пусть. Я ломал такие обряды раньше, сломаю и этот.

Гордей поднимает посох, шаги его шаткие, рана его кровит под бинтами. Он смотрит на меня, глаза его горят.

— Уйди, тварь, — кричит он, — или сгинешь в огне!

Я смеюсь, хрипло, злобно.

— Твои слова — ветер, старик. Я выпью вас всех.

Лада шагает ближе, нож в руке, кровь капает на факел.

— Ты слаб, — говорит она, голос властный, как тогда у реки. — Уходи, или сгоришь.

Я рычу, бросаюсь к ней, но дым бьёт в лицо, жжёт горло, глаза. Я падаю, слабость тянет вниз, как железо, которое держало меня века.

Я рвусь вперёд, падаю воздух пропитан ядом, но дым — стена жжёт сильнее их огня. Я падаю на колени, рычу, но тело не слушает.

Я ощущаю камень под рукой, хватаю бросаю в старика, камень пробивает его грудь.

Гордей кричит, голос его ломается:

— Возьми меня, тьма, но гони его! — Он режет себе горло, кровь хлещет, падает в огонь. Дым взрывается, чернеет, тянется ко мне. Я кашляю, падаю, руки цепляют землю, слабость душит меня. Лада стоит, смотрит, на Гордея, старик хрипит, слез у неё нет. Огонь гудит, дым жжёт, и я чую — он уходит, старик уходит, но я ухожу с ним. Не умираю, но слабею.

Я ползу назад, дальше в лес, дым гонит меня, как ветер гоняет листву. Гордей мёртв, тело его лежит около факела. Лада стоит одна, нож в руке, кровь её капает на землю. Я рычу, но голос мой тонет в кашле. Они изгоняют меня, как ведуны изгнали меня в железный ящик. Но я не умер тогда, не умру сейчас. Я отступаю, шатаясь, лес поглощает меня.

Деревня молчит, огонь стихает. Я сижу под дубом, слабость грызёт меня, но я жив. Гордей отдал себя, как та старуха из первой деревни, чтобы изгнать меня. Лада осталась, её кровь — яд, жжёт меня. Я не вернусь к тем, кто жёг меня там, но и здесь я проиграл. Моя самоуверенность сыграла злую шутку, но это пока. Сила моя ушла, но не навсегда. Я чую её — Ладу, её кровь, стук её сердца. Она думает, победила. Пусть думает.

Я закрываю глаза, слушаю лес. Воспоминания приходят — железо, песни ведунов, их кровь, тоже жгла меня. Я выжил тогда, выживу теперь. Лада и её яд — это не конец. Я найду способ сломать её, взять её кровь, сделать её своей. Ночь уходит, но я останусь. Они изгнали меня, но я вернусь. Кровяной князь не умирает. Он ждёт.

Я вернусь, и они заплатят.

Тьма лечит меня. Я лежу в грязи, под корнями, где сырость холодит шрамы. Кровь их — мальчишки, мужика, бабы — всё ещё течёт во мне, но яд Лады грызёт её, как ржа грызёт железо. Я закрываю глаза, жду. Лес шепчет — звери бегут от меня, вороны каркают над головой. Я чую их страх, но он слаб, не тот, который питает. Мне нужна кровь — горячая, живая, чистая. Я найду её, но не здесь. Не сейчас.

Слабость уходит медленно. Кожа моя, чёрная от огня и дыма, светлеет, когти крепнут, глаза видят дальше. Я встаю, шатаясь, иду к реке. Вода плещет, холодит ноги, смывает грязь. Я смотрю на своё отражение — глаза горят, лицо моё худое, но живое. Я смеюсь, тихо, хрипло. Лада думает её кровь — конец. Гордей отдал себя, чтобы гнать меня. Они ошиблись. Я прошел железо, огонь, их травы. Пройду и это.

Я сижу у воды, слушаю лес. Воспоминания приходят, как тени из прошлого. Горы, где я стал таким, — алтарь, чёрный, как ночь, кровь, тогда текла рекой. Тьма шептала мне, обещала вечность. Я пил, резал, брал, пока люди не заперли меня. Ведуны заточили меня, но не убили. Теперь Лада и её яд — новые оковы, которые я сломаю. Я найду источник той тьмы, давшей мне жизнь. Алтарь в горах — он зовёт меня.

Я встаю, иду глубже в лес. Деревня позади, её огонь угас, её люди прячутся. Я не вернусь к тем, кто жёг меня там, в первой — их время ещё придет. Здесь я проиграл, но это не конец. Лада осталась, её кровь — загадка, и я её обязательно разгадаю. Её яд — не смерть, а вызов. Я найду алтарь, возьму силу, которую тьма обещала мне. Тогда её кровь не будет жечь — она станет моей.

Ночь уходит, звёзды гаснут. Я чую зверя — оленя, пьющего воду у ручья. Я крадусь, тихо, быстро, зубы рвут шею, кровь льётся, горячая, простая. Я пью, сила растёт, но не так как от людской, но слабость постепенно уходит. Это не людская кровь, не кровь Лады, но хватит, чтобы идти. Горы далеко, за лесами, за реками, но я найду их. Алтарь ждёт, тьма ждёт. Я чувствую её — холодную, глубокую, зовущую.

Я иду, шаги мои твёрже. Лес расступается, ветер несёт запах земли и воды. Я думаю о Ладе — её глазах, её голосе, её крови. Она думает, изгнала меня. Пусть. Я найду алтарь, возьму силу, эта сила сломает её яд, её волю. Она будет последней, кого я выпью здесь, когда вернусь. Но сперва — горы. Сперва — тьма, которая сделала меня.

Я не боюсь. Сомнение грызло меня, когда дым жёг, когда её слова резали, но теперь оно ушло. Я — Кровяной князь, я — вечность. Они изгнали меня, но не убили. Я залечиваю раны, строю планы. Алтарь даст мне силу, и с помощью этой силы я выпью их всех — Ладу, её деревню, уничтожу их травы. Я иду к нему, шаг за шагом, ночь за ночью. Они думают, что победили. Они узнают, как ошибаются.

***

Я видел его с начала его пути — мальчишку, который зовёт себя Кровяным князем. Велемир, воин с горящими глазами, он пил мою кровь, и я дал ему вечность. Он думает, он первый, и возомнил себя великим. Глупец! Я был здесь, когда горы зарождались, когда, моря пробуждались, в те времена, когда люди ещё не знали огня. Я — тьма, старше людских богов. И я смотрел, наблюдал.

Лес укрывал его, как укрывал меня тысячи ночей. Я стоял в тенях, где звери бегут, где ветер молчит. Он бежал от деревни, слабый, раненый ядом девки и дымом старика. Его гнев, его сила ничтожны передо мной. Я видел, как он убивал их — мальчишку у реки, девку с ведром, мужиков с вилами. Я видел, как он горел в огне, ломал круги Гордея, слабел от крови Лады. Он силён, но слеп, глуп и самоуверен. Я шёл за ним, шаг за шагом, ночь за ночью.

Его кровь воняет оленем, которого он выпил, его шепот — ничтожен. Он разрушил их избы, пил их кровь, но не видел меня. Я стоял у реки, когда он пил оленя, сидел под дубом, когда он строил свои планы. Алтарь в горах — он думает, найдёт там силу. Он не знает, что алтарь — мой, и тьма, давшая ему вечную жизнь, — моя. Я дал ему силу чтобы он рос, чтобы он стал полезен.

Теперь он идёт к горам, шаги его твёрже, глаза горят. Я вижу его — худой, высокий. Я шагаю к нему, вечность моя дольше его жизни. Лес расступается, ночь темна, звёзды молчат. Он чует меня — останавливается, руки сжимаются, глаза ищут. Я выхожу из темноты, медленно, тихо. Я выше его, старше, кожа моя серая, как камень, глаза — провалы, горевшие смертью.

— Кто ты? — рычит он, голос его дрожит от гнева, не страха.

Я улыбаюсь, клыки мои длиннее, острее.

— Я тот, кто был до тебя, — говорю я. — Ты искал силу, Велемир. Я дам её тебе.

Он не верит. Глаза его сужаются, когти блестят.

— Я не щенок, идущий за костью, — шипит он. — Я беру по праву своё!

Он бросается на меня, быстрый, как ветер. Когти рвут воздух, зубы ищут мою шею. Я смеюсь, тихо, холодно. Его ярость — игрушка, его сила — пыль. Я ловлю его руку, ломаю её одним движением, кости трещат. Он рычит, бьёт другой, но я швыряю его в дерево — ствол дрожит, кора летит. Он встаёт, шатаясь, кровь течёт из рта, но бросается снова. Я бью его в грудь, мои когти рвут его кожу, он падает, кашляя, глаза горят яростью.

— Ты слаб, мальчишка, — говорю я, стоя над ним. — Тебе многому нужно научиться.

Он рычит, ползёт ко мне, но я наступаю на его шею, прижимаю к земле.

— Я — Кровяной князь! — хрипит он. — Я не твоя собака!

— Ты — щенок, который жрет объедки со стола, — отвечаю я. — Я дам тебе силу, если ты пойдёшь за мной.

Он бьётся, когти цепляют грязь, но я держу его. Его гнев — огонь, его сила гаснет под моим взглядом. Я отпускаю его, он встаёт, шатаясь, глаза его полны ненависти.

— Что ты хочешь? — шепчет он, голос слабый.

— Мир меняется, — говорю я. — Старые боги просыпаются. Ты — моё оружие. Иди к алтарю. Там начнётся твоё обучение.

Я поворачиваюсь, иду к горам. Он стоит, смотрит, гнев кипит, но следуют за мной. Я не оглядываюсь — он мой, хоть и не верит. Лада и её яд — заноза, которую я вырву позже. Города, деревни — пыль. Я зову его не для мести, которую он хочет устроить, а для войны, которая грядёт. Он думает возьмёт силу алтаря. Пусть. Я дам её, но он станет моим.

Горы близко, алтарь зовет. Ночь моя, как была всегда. Их боги будут уничтожены, Велемир — щенок, но он вырастет в волка. Я — Даромир, его создатель. Они изгнали его, но не меня. И когда я вернусь, мир узнает Кровяной князь — лишь искра перед наступающим пожаром.

Эти существа выглядели желеобразными и полупрозрачными, с едва заметными внутренностями, в которых плавали остатки костей, кусочки кожи, и даже обломки оружия. Внутри каждого таился крупный кристалл монстра, слабо пульсирующий зеленоватым свечением. Такие кристаллы годились для изготовления полезных предметов, как недавно для наконечников стрел, увеличивающих поражающую способность, или простейших артефактов, работающих на запасённой ими энергии.

Софа уже научилась делать стрелы с кристаллическими наконечниками, но теперь у меня в голове появился новый вариант оружия. Что-то, что можно было бы использовать против большого скопления врагов — нечто, не требующее точного прицеливания и полагающееся лишь на площадь поражения. Идея витала где-то на границе сознания, но проблема заключалась в недостатке опыта и в том, что сам чертеж сформировался в голове ещё не окончательно. Недоставало какой-то детали, какого-то звена в цепи, чтобы всё наконец встало на свои места.

Подойдя поближе к тварям, я оценил их уровни. Все — от пятого до седьмого, что было немного. Собаки и те были выше. Но эти слизни были опасны не столько силой, сколько способом охоты. Они должны чем-то плеваться — либо кислотой, либо какой-то липкой субстанцией, замедляющей жертву. Щупальца у них тонкие, как полупрозрачные нити, выбрасываемые на пять метров. Попасться в них и выбраться будет трудно. Потом они просто тянут жертву в себя и переваривают еще живой. Жуткая смерть, а сами твари отвратительны, медлительны, но неумолимы.

— Угу... Вас бы сжечь или заморозить... — пробормотал я, осматриваясь в поисках нужных материалов.

Рядом со строительным магазином была парковка, на которой стояло несколько разбитых машин. В них могло быть то, что мне нужно — аккумуляторы, проводка, возможно, даже какие-то химикаты в багажниках.

— Так... что-то... хм... Ладно... — так же вполголоса проговорил я и отошёл за угол, откуда направился к разбитым автомобилям.

Первый автомобиль — древняя «шестёрка»: корпус изъеден ржавчиной, окна разбиты вдребезги, шины спустили до асфальта. Под капотом захрустели заржавевшие петли, издав протяжный жалобный скрип, однако старый металл сдался напору рук. Аккумулятор был на месте — сухой, но, может быть, удастся извлечь остатки электролита. Второй автомобиль — иномарка посвежее, но разрушенная сильнее: её будто переехало чем-то тяжёлым. Здесь аккумулятор выглядел получше, даже сохранился небольшой заряд.

— Как и положено червяку, он копается в грязи, хи-хи-хи… — раздался звонкий голос зильфарийки откуда-то сверху, пока я вытаскивал аккумулятор из разбитой машины.

Я положил его рядом с собой, прикрыв лицо рукой от света обоих солнц, сейчас они стояли высоко, лучи смешивались, создавая странноватое освещение, которое могло вызвать головную боль у неподготовленного человека. Взглянул на крылатую стерву, зависшую в пяти метрах над землей, скрестив руки на груди, и утомленно вздохнул.

— Что тебе надо, некрасивая?

Она замерла на мгновение. Идеальное лицо исказила гримаса, которую я раньше у нее ни разу не видел. Бросила быстрый взгляд на чат — я успел заметить, как ее глаза пробежались по строкам, — и резко свайпом отодвинула окно. Крылья задрожали, кончики трепетали, лицо стало пунцово-красным, словно сейчас запылает огнем.

— Да как... как ты посмел, чер... — начала она, но я её перебил.

— Ты чё приперлась, говорю? Не дуйся, щёчки лопнут, — усмехнулся я, прерывая поток её возмущения.

Сам между тем начал сматывать проводку, вытаскивать некоторые нужные детали из машины — реле, предохранители, куски медного кабеля. Всё это могло пригодиться. Всё это было ресурсом.

Она нервно поправила локон волос, провела рукой по крыльям, успокаивая их дрожь. Движения её были резкими и неровными, это была вовсе не та плавная, текучая грация, которую она обычно демонстрировала на стримах.

— Хмф... — фыркнула она, пытаясь взять себя в руки. — Я могла бы прибить тебя за то, как ты разговариваешь с уважаемым стримером! И между прочим... я вообще-то самая красивая девочка в семье!

Я мельком взглянул на неё, заметив, как она украдкой поглядывает в чат и постукивает пальцем по запястью — привычный жест подсчета донатов. В чате, видимо, произошло нечто любопытное. Судя по быстроте бегущих строк, зрители были в восторге от нашей перепалки.

Я заметил, что некоторые её жесты становятся бесконтрольными. Например, вижу сейчас эмоции, которых ранее не наблюдал. Она возмущена и слегка расстроена собственным поведением. Это было новое от Селективного восприятия, ведь теперь я увидел больше обычного, и ловил детали, скрываемые её маской.

Я отковырял деталь, бросил в кучку перед машиной. Обвел взглядом и тяжело вздохнул, посмотрев на зильфарийку.

— Ты ведь в семье одна дочь, правда?

Увидев, как она вновь начала сердиться — выдающие её дергающиеся крылышки и пунцовый румянец, — я улыбнулся и примирительно поднял ладони вперед.

— Ладно-ладно, не сердись, ха-ха-ха… — Я рассмеялся, глядя на её растерянность. — Ты подумала над моим предложением?

Она провела рукой по волосам и, обидчиво надув губы, тихо промямлила, уставившись куда-то вниз. Её плечи опустились, маленькие крылышки сложились, и из них выпало крохотное перышко — белоснежное, с лёгким голубым отливом. Оно неспешно покружилось в воздухе и мягко опустилось на асфальт.

— Н-не твоё дело, червяк… — шепотом процедила она, после чего снова глянула в чат, мило улыбнувшись и быстро собравшись с духом. Искажённая улыбка вновь озарила её лицо, однако взгляд оставался потерянным.

Я притворился, будто не понял её намёк. А сама она успела ответить на пару донатов от какого-то Архитектора. Тобити тогда тоже вещал от его лица, хотя кто этот персонаж — я уже и не вспомню из прежней жизни. Много слышал про него, но лично ни разу не сталкивался. Некий высокоуровневый игрок, якобы способный видеть будущее любого существа. Или лишь создающий иллюзию такого умения.

— Чем ты занят? — Её голос стал серьезным, почти официальным. — Расскажи, что ты делаешь, и я не стану тебя убивать, смертный.

Это вызвало у меня лишь еще одну улыбку. Я сел на асфальт, скрестив ноги, и начал скручивать провода, соединяя их с аккумулятором и найденными деталями.

— Сижу на земле и кручу провода, как видишь, — ответил я, не поднимая головы. — Хочешь убить слизней вон в том дворе?

Я кивнул в нужном направлении и поймал её возмущенный взгляд. Она снизилась ниже, едва не касаясь ступнями грязного асфальта, словно земля могла её испачкать. Протянула вперед руку, и на её ладони сформировался ледяной шарик, из которого посыпались иней и редкие снежинки. Воздух вокруг похолодал, и я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Я проморожу тебя сейчас… — Её голос дрожал от злости. — И… т-ты должен молить о пощаде!

Её крылья снова начали слегка подрагивать, но немного иначе. Очевидно, теперь это была не злость, а скорее испуг. Она боялась моего отказа, боялась, что я перестану с ней общаться, боялась лишиться общения.

— Раньше ты могла поступить именно так, зильфарийка, — усмехнулся я, подключая аккумулятор и заканчивая сборку конструкции. Провода тянулись к медной катушке, намотанной мной вокруг железного прута, который, в свою очередь, был подсоединён к системе охлаждения автомобильного кондиционера. Устройство представляло собой подобие криопушки — примитивное, однако вполне способное выстрелить холодом достаточной силы, чтобы заморозить слизняка. — Теперь тебе остаётся лишь смотреть.

С ее руки сорвался ледяной шар, пролетевший над моей головой буквально в нескольких сантиметрах. Волосы мгновенно встали дыбом от пронесшегося мимо мороза. Отряхнув успевший выпасть снег, я взглянул на неё вновь с насмешливой улыбкой, исполненной высокомерия.

— Но если я первым нападу или стану тебе угрожать, ты можешь защититься первой, — завершил я свою мысль.

Я поднялся, оглядел своё устройство. Крио-пушка вышла громоздкой, неудобной, зато рабочей. Провода, катушка, аккумулятор — всё это болталось на плече, заметно утяжеляя конструкцию. Главное, однако, было в другом — оружие могло выпустить три-четыре заряда до полного разряда аккумулятора или перегрева системы.

— Хм… раза на три-четыре… — удовлетворённо хмыкнул я, перекидывая устройство через плечо, и зашагал мимо застывшей стримерши навстречу слизням.

Она резко отступила назад, едва не коснувшись моего плеча крылом. Эти существа удивительно брезгливы, особенно если речь идёт о крыльях. Для них крылья примерно то же самое, что для людей лицо, то есть самая важная часть тела. Или даже больше.

— Стой… — прозвучало вслед тихое, немного испуганное и жалобное. — П-подожди…

Я остановился, не оборачиваясь. Слышал, как она нервно дышит, перебирает пальцами.

— Я… В общем… — голос её дрогнул. — Я остановила стрим. Почему ты меня провоцируешь? Зачем? Я…

— Потому что это поднимает тебе просмотры, и ты растёшь в рейтинге, верно? — я оглянулся, глядя в её растерянное лицо. Глаза её были широко раскрыты, на щеках играл румянец, крылья опустились, почти касаясь земли. — Мне подождать, когда ты включишь камеру? Или что, я могу начинать без тебя?

— Нет… — выдохнула она. — Погоди… Вот же… сволочь… червяк…

Она ворчала себе под нос, пока запускала стрим. На своём языке зильфарка обратилась к чату и мило улыбнулась, вновь превращаясь в эффектную суку. Я краем глаза видел, как она поправляет прическу, расправляет крылья, возвращает лицу привычное игривое и загадочное выражение.

— Ой-ой, что-то связь прервалась, хи-хи… — пропела она в камеру, сложив пальцы сердечком. — Не забывайте про лайки, мои дорогие зрители и подписчики. Не забывайте про полоску доната и наших спонсоров, кто…

Дальше я уже не слушал, выбирая место получше для первой атаки на слизней.

Она продолжала говорить, и то и дело прикладывала пальцы к губам, то подмигивала, или проводила рукой по волосам. Всё её выступление сводилось к восхвалению спонсоров: какие они прекрасные и замечательные. На секунду я представил их кровь и крики — тех, кто смотрит, тех, кто ставит лайки, тех, кто жертвует деньги на смерть живых существ и тех, кто это устроил. Стало немного легче.

Тем временем девушка-зильфарка наконец завершила общение и снова убрала окно стрима в сторону, сделав его полупрозрачным. Я спрятался за кирпичной стеной, аккуратно выглядывая из-за угла и подсчитывая число слизней. Кажется, их стало больше. Шесть, семь, восемь… десять. Двенадцать. Всего насчитал четырнадцать особей, включая пару недавно вылупившихся детёнышей. Значит, где-то рядом есть кладка.

Надо бы начать отсюда, чтоб уничтожить источник размножения, чтобы твари не расплодились дальше. Но я сделаю вид, что о нём пока не догадываюсь. Пусть зильфарийка думает, что я просто охотник, что у меня нет никакого плана. Пусть чат думает, что я безрассудный псих, который лезет напролом.

Проверил крепление крио-пушки на плече. Проверил пояс с кинжалами. Копьё оставил в неподалеку, иначе прямо здесь оно будет только мешать.

Глянул на стримершу и кивком указал на слизней, которые за это время успели немного прийти в себя после её внезапной атаки. Перестраиваются, переползают, их щупальца снова начинают шарить воздух в поисках цели. Некоторые уже начали медленно и неуклюже поворачиваться в нашу сторону, словно пытаются понять, откуда пришла смерть их нескольких сородичей.

— Их вроде больше стало, — сказал я, прикидывая количество. — Что скажешь?

— Пф-ф... жалкая кучка... — Велория гордо вскинула носик, и это движение было таким наигранным, таким картинным, что я едва сдержал усмешку. — Для тебя и десятка хватит.

Одно из её крыльев слегка дернулось — едва заметное движение, но я его заметил. Оно выдавало любопытство. Ей было интересно, что я задумал. Ей было интересно, почему я не боюсь. Ей было интересно, кто я такой на самом деле.

— Кажется, твои крылья раньше пышнее были, — с усмешкой указал я на дрожащие крылья стримерши.

Эффект превзошел все мои ожидания.

Её губы разъехались в раздражённом шипении, открывая идеальную белизну зубов — гладких, безупречно ровных, словно много раз обработанных волшебной стоматологией. Внезапная вспышка бешенства перекосила лицо, крылья задрожали ещё сильней, а сама она стремительно отпрянула назад, оказавшись аккурат напротив толпы слизней, недоумевающих, кому действительно стоит угрожать, а кого разумнее обойти стороной.

Но она была уже слишком зла, чтобы думать о позиции.

— У меня прекрасн… — Её голос сорвался на визг. — Ты знаешь, как за ними тяжело ухаживать?! Да как ты…

Договорить ей не дал слизень.

Маленький, шустрый, он выстрелил в неё щупальцем. Полупрозрачная нить метнулась вверх, целя прямо в её идеальное лицо, прямо в эти надутые от злости губки.

Уровень у неё был 749. Стоит ли говорить, что это было даже неинтересно?

Она даже не обернулась. Просто небрежно, почти лениво махнула рукой — и десяток слизней разлетелся в разные стороны, оставив лишь кристаллы. Ни тел, ни слизи, ни ошмётков — просто исчезли. Испарились. Словно их и вовсе не было.

Но несколько капель всё же угодили ей на крылья.

И это вызвало у неё приступ неконтролируемого визга.

— Иииии... — завизжала она, и в этом визге не осталось ничего от гордой, надменной зильфарийки. — Прямо на крылья!.. Фу... Мерзость... Аааааа...

Она встряхнула крыльями с такой силой, что я ощутил, как воздух вокруг сгустился, волна давления прошла сквозь меня. Эта волна воздуха уничтожила еще примерно половину слизней. Они просто лопнули, разлетелись каплями, которые, впрочем, даже не долетели до нее и испарились на подходе.

Я смотрел на это с восхищением и недоверием. Неужели она, такая опытная и долгоживущая — и повелась на подобное? Неужели её самомнение, её гордость, её стремление выглядеть безупречной оказались столь велики, что она позабыла о защите, позабыла о позиции, позабыла обо всём, кроме собственного раздражения?

Как бы она ни пыталась бить крыльями, на них всё ещё оставалась слизь. Маленькие капли, приведшие зильфарийку в бешенство, смешанное с отвращением. Она трясла крыльями, пытаясь их отряхнуть, но слизь приклеилась намертво, въелась в каждое перо, в каждую мембрану.

— Фууууу!.. — Её визг перешёл в крик. — Аааааа! Жалкие твари! Как вы пос... посмели заляпать меня своей ме... ффу... мерзостью?!

Новая волна холода обрушилась на несчастных слизней. Я даже не успел сосчитать, сколько их осталось — все мгновенно обратились в ледяные статуи, рассыпавшиеся под давлением магии.

Тишину нарушают лишь тяжёлые вздохи её дыхания и моё невозмутимое спокойствие улыбки.

— Хм... — Я выдержал паузу, давая ей прийти в себя. — Молодец. Ты отлично справилась.

Я подошел к ней и протянул один из своих чистых платков. Белый, сложенный треугольником, который я всегда носил с собой.

— А то вдруг еще кто-нибудь вылезет, — добавил я, кивая на то место, где только что была целая колония слизней.

Она с брезгливостью посмотрела на чистую ткань. В её глазах читалось: «Ты предлагаешь мне, великой зильфарии, вытереться тряпкой, которую этот червяк держал в своих грязных руках?»

Крылатая извлекла из миниатюрной сумочки элегантный флакон дезинфицирующего спрея, сверкавший в лучах света прозрачностью стеклянного корпуса и роскошью золотого распылителя. Дважды побрызгала мою руку, потом платок. Только после этого двумя изящными пальчиками взяла его.

— Отвернись… — обиженно заявила она. — Я…

— Так взлети или стань невидимой, — улыбнулся я, глядя на её попытки отвернуться. — Что ж ты как неродная-то?

Она хмыкнула, что-то пробормотала неразборчиво — мне показалось, что я услышал что-то вроде «наглый червяк» или «забыл своё место», — и взлетела на крышу здания. Крылья всё ещё подрагивали, но она уже брала себя в руки.

Я прошёлся по месту боя, делая вид, будто осматриваюсь в поисках новых противников. Камни опыта и кристаллы монстров лежали прямо на земле, поблёскивая в лучах обоих солнц. Я не стал их забирать. Правило есть правило, и нарушать я его не собираюсь, даже если и не обязан его соблюдать. Контракт с ней пока не заключён, и демонстрировать интерес к её ресурсам — плохая идея.

Из угла двора выполз ещё один слизень. Совсем маленький, размером с мой кулак, почти прозрачный, едва различимый на фоне серого асфальта. Я встретил его холодным зарядом. Тут же подскочил и раздавил его тело ногой.

Следом ещё один. И тут-то я увидел кладку яиц.

Она была спрятана под кучей мусора и обломков кирпича, в углублении у стены. Десятки, если не сотни маленьких полупрозрачных шариков, внутри которых пульсировала жизнь. Они переливались зелёным, дышали и будто иногда даже двигались.

— Ух ты… — я сделал вид, будто только сейчас её заметил. — А я думаю, откуда вы берётесь…

Я выпустил заряд в кладку. Холод покрыл её не весь — слишком много яиц, слишком большая площадь. Пришлось выстрелить второй раз, и только тогда оставшиеся яйца проморозило до самого центра.

— Странно… — прошептал я, осматривая криопушку. — Думал, всё…

Вроде зарядов не должно было остаться, я же сделал четыре выстрела. Но устройство все еще работало. Какая-то энергия в нем оставалась, какая-то сила, которую я не закладывал в расчеты.

Слева послышалось шуршание. Я резко развернулся, направив пушку туда.

Это оказалась зильфарийка. Она уже успела почистить свои крылышки и теперь они вновь сияли белизной, переливаясь в солнечных лучах. Лишь легкое подрагивание выдавало, что не все гладко.

— Ты специально это сделал, да? — спросила она, прижимая поближе дрожащие крылья, словно опасаясь, что их снова испачкают. Голос звучал ровно, но глаза полнились подозрением.

— Да, — честно признался я. — Не думал, что ты так среагируешь… ха-ха-ха…

Я рассмеялся, глядя на её обиженное лицо. Затем наклонился и начал ногами разбивать замороженные яйца.

— Заберешь камни и кристаллы? — спросил я, не поднимая головы.

— Пфф! — она фыркнула с таким презрением, словно я предложил ей рыться в мусорном баке. — Ещё чего! Буду, как ты, червяк, в грязи копаться ради жалких крох?!

Я кивнул и продолжил сбор. Раньше я тоже вряд ли подобрал бы камень, если в нём было менее нескольких сотен тысяч опыта. Сейчас выбирать не приходилось.

Слизни и кладка принесли мне еще 2100 единиц опыта. Теперь общий счет составлял Опыт: 7 753. Неплохо. Еще чуть-чуть — и смогу повысить сразу два навыка благодаря одной лишь Ясности мысли. А там уже рукой подать и до следующего уровня активности.

Стримерша всё это время активно болтала с чатом. Комментировала мои действия, старалась вызвать смех, но выглядела так, будто пытается оправдаться перед кем-то невидимым.

— «А он крут...» — зачитала она донат на своём языке, думая, что я не понимаю. — Да где он крут? Спасибо за донат, но вы только гляньте, он в слизи копается!

Она сопроводила свой комментарий мягким движением руки в мою сторону — таким, каким отмахиваются от назойливых мух.

— «А он крут, заставил тебя, Вел, сделать за него работу, смайлик смеха», — продолжила она читать следующий донат. — Во-первых, он слишком тупой, чтобы это спланировать. А во-вторых… ну… я не рассчитала свою силу.

Я слушал её оправдания с усмешкой. Чат, судя по тому, как быстро бежали строки, был в восторге. Донаты сыпались один за другим. Кто-то требовал продолжения, кто-то восхищался моей «наглостью», кто-то просто ставил смайлики.

На выходе из гнезда она снова обратилась ко мне. Голос её звучал ровно, нейтрально, но я чувствовал, как ей трудно даётся этот тон.

— Ты сегодня смог развлечь мой чат и подписчиков, — сказала она, и в этой фразе не было ни издевки, ни насмешки. — Можешь передать им привет.

Я в тот момент проверял очередную машину в поисках новых проводов. Наматывая медный кабель на руку, я посмотрел на зильфарийку, а потом перевел взгляд на окно, куда она указывала — там, по её словам, находились зрители.

— Вы уже привыкли видеть крутых парней, — обратился я к невидимой аудитории. — Но наверняка впервые видите того, кто использует в своих целях... хе-хе... ну...

Я махнул рукой в сторону крылатой, давая понять, о ком речь.

— Я тот, за кого работают стримеры. Вы знаете, что делать, если хотите видеть такое почаще. А теперь мне пора заняться делом.

Я отвернулся и больше не обращал на нее внимания. Сел на асфальт, отсоединил аккумулятор, собираясь вместо него использовать блок из кристаллов. Если всё получится, пушка прослужит дольше и будет мощнее, к тому же можно сделать её работающей на полщадь. Если нет — придется искать другие источники энергии.

— Чего ещё ждать от червяка, — пробормотала она, и в ее голосе слышалось что-то странное. — Сам-то он вряд ли справился бы...

Она еще немного поговорила с чатом — я слышал обрывки фраз, смех, какие-то прощальные жесты, — а потом исчезла в разноцветной вспышке, оставляя после себя цветочный аромат и утихающий перезвон сотен колокольчиков.

— Хм... хм... — я задумчиво посмотрел на кристаллы в своей руке. — Будет о чём подумать.

═════════════════

Азарот. Город-казино внутри огромного астероида, перестроенного в гигантское игровое пространство. Здесь не было ни улиц, ни домов в привычном понимании — только залы, переходы, галереи, лабиринты, где каждый шаг мог стать выигрышным или проигрышным. Астероид вращался на границе обитаемых миров, купаясь в свете умирающей звезды. Её красное свечение окрашивало всё вокруг в кровавые тона, делая и без того роскошные интерьеры ещё более зловещими.

Лоренцо дель Фуэго стоял у огромного окна, выходящего в открытый космос. В одной руке он держал бокал любимого темно-красного, почти черного напитка, с ароматом, который нельзя было спутать ни с чем во всей галактике. Другой рукой он поглаживал подвеску на своей груди в виде песочных часов.

Внутри часов вместо песка переливалась какая-то светящаяся пыль. Она текла то вверх, то вниз, то замирала, то ускорялась, подчиняясь неведомым законам. В галактике поговаривали, будто это души грешников. Будто бы каждый, кто заключит сделку с Лоренцо, оставит здесь частичку самого себя. Что он способен предвидеть судьбу любого живого существа во Вселенной.

Он усмехнулся, убирая подвеску под одежду. Сделал глоток, медленно смакуя, позволяя напитку растечься по языку, обжечь горло, оставить послевкусие, от которого у неподготовленного смертного потемнело бы в глазах.

Его взгляд был направлен на умирающее солнце. Оно было огромным, размером в сотню раз больше стандартной звезды, и его красный свет был настолько ярким, что обычный человек не смог бы смотреть на него без специальных фильтров. Лоренцо смотрел. Он смотрел на этот мир, который когда-то был живым, который когда-то был домом для миллиардов существ. Теперь здесь осталась лишь пыль.

Он поднял бокал, словно произнося тост.

— Прошлое, — сказал он тихо. — Настоящее. Будущее.

И допил вино до дна.

Продолжение следует!) (Книга совершенно бесплатна) - https://author.today/work/524934

На следующее утро отряд покинул безопасную эльфийскую рощу. Скауты проводили их до границ своей территории по едва заметным тропам, указали продолжение очередной тропы и строго-настрого запретили с неё сворачивать. Это был самый длинный, но и самый безопасный путь через Трепещущий лес прямо к поляне Дженни Зеленозубой. Фенрир и Тирен почтительно поблагодарили проводников, и отряд вереницей потянулся в сырую глубь леса.

По пути жрец и друид то и дело останавливались, уделяя особое внимание здешним травам и высматривая что-то в подлеске у обочины. Джезель, которой быстро наскучила монотонная ходьба по грязи, решила немного развлечься. Когда Тирен в очередной раз низко наклонился к неприметному кустику, волшебница тихо щелкнула пальцами и почти шепотом произнесла:

— Erat quasi illusoria aranea.

Прямо перед носом эльфа из воздуха появился паук. Это была не обычная лесная букашка, а гротескно-страшное, пугающее создание с неестественно длинными, мохнатыми лапами и множеством блестящих глаз. Паук с угрожающим шипением прыгнул прямо в лицо жрецу.

Тирен отшатнулся, ошарашенный внезапной атакой, но страха в его глазах не было. Тонкий эльфийский слух уловил магическую формулу за секунду до появления монстра. Жрец выпрямился, смахнул рассеявшуюся иллюзию, скрестил руки на груди и грозно посмотрел на тифлингшу.

— Будь серьезнее! — отчеканил он. В его холодном взгляде читалось явное разочарование: тратить магию на детские шалости в таком опасном месте казалось ему верхом безрассудства.

Джезель расстроенно надула губы. Идущий позади Дейв тоже укоризненно покачал головой, осуждая легкомысленное поведение своей госпожи. А вот Миранду, шагавшую рядом, эта ситуация откровенно развеселила. Воительница хихикнула и легонько похлопала волшебницу по плечу, подбадривая её.

Дальше отряд шёл в гнетущем молчании. Лес становился всё мрачнее. Плотный туман поднимался от земли, скрывая корни деревьев. Чем дальше они пробирались по тропе, тем больше сгущалось давящее жуткое напряжение. Вокруг начали раздаваться странные звуки: громкий хруст веток, чье-то тяжелое дыхание во мгле, утробное рычание, от которого вибрировала земля. Путники мгновенно подсобрались. Асхарет, Миранда и Дейв обнажили клинки, взяв заклинателей в плотное кольцо.

Внезапно напряженную тишину разрезали тонкие, писклявые смешки, доносящиеся откуда-то с верхних веток.

— Кто здесь?! — Асхарет резко вскинул голову, пытаясь пронзить взглядом густую листву.

В ответ прямо в лоб варвару прилетел твердый желудь. Для Асхарета, не привыкшего к тонким материям и невидимым врагам, это стало последней каплей. Вспышка слепого, неконтролируемого гнева захлестнула его. С рычанием он начал яростно крошить мечом нависающие над ним ветки, рубя листву в мелкую крошку. Но невидимые обидчики лишь залились еще более громким, издевательским смехом.

Джезель наблюдала за этим с нескрываемым любопытством. «Белки? Нет, животные так не смеются. Может, сатиры?» — размышляла она, вглядываясь в кроны.

Её размышления прервал метко брошенный желудь, больно щелкнувший по лбу. Джезель взорвалась мгновенно. Вчерашний бой, усталость и природная горячность взяли верх.

— А ну выходите! А то сожгу тут всё! — в ярости крикнула девушка. Она вскинула ладонь, и над её пальцами с гудением вспыхнуло настоящее, обжигающее пламя. Это была не иллюзия — она действительно была готова обратить этот проклятый лес в пепел.

— Что вам нужно? — громко, но спокойно заговорил Фенрир, опуская руку Джезель и призывая всех к спокойствию. Он продолжал внимательно всматриваться в ветки. — Мы вас не обидим. Хотите, я поиграю с вами? Вы же просто поиграть хотели?

Очередной желудь звонко отскочил от плеча друида. Смешки возобновились с новой силой.

— Да, это смешно, — невозмутимо кивнул Фенрир, — но, может быть, поиграем во что-то более интересное?
— Нам и так весело! — раздался сверху тоненький, звенящий голосок.
— А будет еще веселее! — не отступал эльф. — Или может быть, заключим пари?
— Пари? И что ты ставишь? — в голосе промелькнул неподдельный азарт.
— Если мы выиграем спор, вы поможете нам пройти к поляне Дженни. А если вы — мы развернемся сразу же уйдем, не мешая вам.

На ветках поднялся невероятный гул. Десятки писклявых голосов начали активно что-то обсуждать на быстром, переливчатом языке, похожем на щебет птиц и журчание ручья.

— Фенрир... — шепотом позвала Джезель, косясь наверх.
— Ты понимаешь, что они говорят?
— Увы, — так же тихо ответил друид.
— А кто это?
— Фейри, фейские создания.

Джезель изумленно моргнула. Она читала о них в детских сказках ещё будучи совсем ребенком. Там они описывались как милые, добрые духи леса, помогающие заблудшим путникам и исцеляющие раненых зверей. В реальности же эти «добрые духи» оказались мелкими, злобными пакостниками, швыряющимися желудями.

Гул наверху затих. Тот же голосок, перейдя на всеобщий язык, торжественно объявил:
— Договорились! На соседней поляне обитает лось. Оседлай его — и мы вам поможем.

Лес снова наполнился каскадом издевательских смешков. Фейри явно знали, что этот лось — не обычная травоядная зверюшка.

— Отлично, — твердо ответил Фенрир, поправляя посох. — Показывайте, где он находится.

Туман перед ними внезапно закружился, и из серой мглы вынырнули крошечные фигурки. Фейри. Маленькие, излучающие мягкий свет девочки с прозрачными, трепещущими крылышками, похожими на крылья стрекоз. Хихикая, они вспорхнули и полетели вперед, оставляя за собой мерцающий шлейф золотистой пыльцы.

— Здесь. Вон он там гуляет, — пропищала одна из них, когда они вывели отряд к густым зарослям кустарника.

Путники осторожно раздвинули ветви и замерли. После гнетущего мрака Трепещущего леса картина перед ними казалась нереальной. Огромная, залитая ярким солнечным светом поляна пестрела диковинными цветами. Через неё весело журчала быстрая речушка, а на берегу стоял он. Это был исполинский белоснежный лось, раза в полтора крупнее любого своего лесного сородича, а его рога напоминали кроны древних деревьев — широкие, ветвистые, усыпанные зеленью. На этих живых рогах сидели десятки разноцветных птиц, наполняя поляну мелодичным щебетом. Несомненно, этот зверь был не просто животным, он был настоящим сердцем этого леса.

— У тебя есть план? — шепотом поинтересовался Тирен, не сводя глаз с величественного создания.
— Посмотрим, — коротко ответил Фенрир.

Друид медленно опустился на одно колено и начал бесшумно продвигаться сквозь высокую траву.

Остальные затаили дыхание. Даже непоседливые фейри притихли, зависнув за спинами путников, чтобы не пропустить ни секунды зрелища.

Поначалу всё шло гладко. Фенрир, сливаясь с природой, крался как тень. Но внезапно под его сапогом предательски хрустнула сухая ветка. Звук показался оглушительным. Лось, мирно пивший воду, резко вскинул голову. Белоснежные уши настороженно повернулись в сторону кустов, мышцы под шкурой напряглись.

Друид замер, перестав дышать. В его груди кольнуло чувство вины: пугать такое священное, прекрасное создание ради спора с мелкими проказниками казалось кощунством. Но на кону стоял безопасный путь к карге, и он должен был победить. Дождавшись, когда лось снова опустит морду к воде, эльф продолжил путь, теперь уже выверяя каждый миллиметр.

Ему удалось подобраться на расстояние вытянутой руки. Но как только Фенрир подался вперед, птицы на рогах гиганта тревожно защебетали, предупреждая хозяина. Лось взвился на дыбы, мощно лягнул задними копытами, метя в эльфа, и рванул прочь.

Но Фенрир был быстрее. Уклонившись от смертоносного удара, он оттолкнулся от земли, и прямо в прыжке его силуэт смазался. В следующее мгновение вместо высокого эльфа в воздух взмыла юркая птица. Она стрелой пронеслась над спиной бегущего зверя и, оказавшись точно над его холкой, снова обернулась эльфом.

Фенрир с глухим стуком приземлился на спину лося, намертво вцепившись руками в густую белоснежную шерсть на шее. Зверь взревел и понесся по поляне, брыкаясь изо всех сил, пытаясь скинуть незваного наездника. Настоящее лесное родео!

Фейри взмыли в воздух, заливаясь восторженным, хрустальным смехом. Дейв, наблюдавший за этой сценой из кустов, стоял с буквально отвисшей челюстью — он никогда не видел столь виртуозного владения магией превращения. Асхарет же лишь одобрительно хмыкнул, давно привыкший к трюкам своего лесного друга.

Очередной резкий скачок — и пальцы Фенрира соскользнули. Эльф кубарем полетел со спины гиганта и с громким плеском рухнул прямо в ледяную реку. Освобожденный лось мощными прыжками пересек поляну и скрылся в темноте Трепещущего леса.

Отряд выбрался из кустов, спеша к берегу, где мокрый и отфыркивающийся Фенрир уже выбирался на сушу.

— И правда повеселил ты нас! — продолжали хихикать фейри, кружась над его головой.
— Теперь вы нам поможете? — уточнил друид, выжимая подол плаща.
— Да! Уговор есть уговор! — подтвердила одна из фей.

Их невероятно насмешил финал этой скачки, да и технически друид всё-таки оказался в «седле». Но была и другая причина: эти чужаки шли к карге, а фейри очень надеялись, что кто-то наконец избавит лес от этой твари.

— Мы вас проводим. Но не до конца.
— Почему? — нахмурилась Джезель.
— Мы боимся эту старую бабку! Она крадет наших сестер и мучает их! Мы не хотим попасться ей в лапы.

Сердце Джезель дрогнуло. Сострадание мгновенно вытеснило раздражение, которое она испытывала к этим проказникам ранее.

— Так значит, у неё ваши сестры? — твердо произнесла тифлингша. — Мы освободим их. Обещаю.
— Мы будем рассчитывать на вас. Эта бабка держит весь лес в страхе!

Фейри взмыли выше, и над каждым участником отряда появилось легкое свечение. На их плечи и волосы опустилась мерцающая золотистая пыльца. Джезель напрягла свой академический ум, пытаясь «прочесть» структуру заклинания. Защитит ли оно их от урона? Или придаст скорости? Но магия была слишком древней, хаотичной и природной, чтобы уложиться в формулы книг из Тентии.

— Что это? — решила она спросить прямо.
— Это вам поможет, — загадочно пропищал голосок у самого её уха.

Пыльца таяла на одежде, не оставляя следов, но каждый из них словно стал легче, а их запахи слились с ароматами леса.

Фейри повели их по узкой, скрытой от чужих глаз звериной тропе, значительно сокращая путь.

— Дальше мы не пойдем, — одна из фей остановилась у кривого, почерневшего дерева. — Вам осталось идти минут двадцать, и вы выйдете к её поляне. Будьте осторожны... и спасите наших сестер!

С этими словами эти миниатюрные создания порхнули в разные стороны, мгновенно сливаясь с листвой, оставив отряд один на один с надвигающейся тьмой логова карги.

Продолжение следует...

Отряд уже на пороге логова. Готовы ли они к встрече с ней? Как они поступят? Узнаем уже в следующей главе!

Спасибо, всем, кто читает и ставит реакции на посты, мне это очень приятно и мотивирует публиковать историю дальше 🥰. Подписывайтесь, чтобы не пропустить выход продолжения истории!

А для любителей читать полноценные главы я оформила их ВКонтакте в формате статей и на Author.Today (бесплатный доступ).