История
Сейдозерская повесть
Глава первая, в которой является человек с мандатом
Петроградская зима двадцать второго года была пронизана до костей, холодом и голодом одинаково. Но в кабинете на Литейном, в особняке, где когда-то принимали великих князей, ныне было жарко натоплено, и пахло не хлебным суррогатом, а крепким чаем, который ныне был немыслимой роскошью.
Толстый коротышка в расстегнутом сюртуке сидел за столом, потел и слушал.
Перед ним стоял человек — высокий, чуть сутулый, с пронзительными глазами, которыми он как будто давил на собеседника. Человек говорил тихо, но с таким внутренним жаром, что толстяк невольно потянул шею из тугого воротничка.
— Смотрите, — говорил человек, разворачивая на столе листы. — Это не просто этнографические записки. Это оружие. Массовый гипноз. Воздействие на расстоянии. Полная потеря воли у десятков людей одновременно.
— Александр Васильевич, — толстяк перебил, не столько устало, сколько осторожно, — мы люди государственные. Нам нужны факты. Крейсера там... танки... А вы мне про шаманские бубны.
Александр Васильевич усмехнулся — тонко, как человек, который знает то, чего не знает никто в этом кабинете.
— Феликс Эдмундович, — сказал он с улыбкой, — крейсера мы строить умеем. А вот смотреть в будущее и читать мысли противника — нет. А ведь это возможно. Я сам видел. Северные народы, они... они умеют заглядывать. И умирать без боли. У меня есть свидетельства.
Он вытащил из портфеля мятые листы.
— Мерячение, — произнес он, вкладывая в слово почти интимную нежность. — Слышали? Саамы называют это мэнэрик. Человек перестает быть человеком. Становится сосудом. Не чувствует холода. Не чувствует боли. Может идти по снегу босиком в пятидесятиградусный мороз и петь на языке, которого никогда не знал. Представьте, Феликс Эдмундович, солдата, который не чувствует страха. Танки — это железо. А это — душа. Подчиненная душа. Мы можем научиться управлять этим.
Дзержинский молчал долго. Потом снял пенсне, протер стекла, и голос его стал холодным, как решетка тюремной камеры, которые он так любил.
— Поезжайте. Деньги будут. Люди будут. Отчеты — только мне. И помните, Александр Васильевич: если это окажется шарлатанством...
— Не окажется, — перебил Барченко. И улыбнулся.
Глава вторая, где земля дышит
Хибины встретили их августовским дождем. Четырнадцать человек в промокших шинелях, в тяжелых сапогах, в которые набился песок, шли к озеру, местные звали его Сейдозеро. Идти было трудно. Земля тут была странная: мягкая, податливая, она как будто дышала под ногами, и от этого возникало ощущение, что ты ступаешь не по тундре, а по спине огромного спящего зверя.
Барченко остановился на пригорке, закурил папиросу — единственную роскошь, которую он взял с собой, кроме книг и кристаллов.
— Чувствуете? — спросил он у жены, Натальи. — Здесь воздух другой. Как будто настоянный на времени.
— Саша, ты слишком много читаешь Блаватскую, — ответила она, но голос дрогнул.
Проводник-саам, старый Алексей, косо посмотрел на них и сплюнул.
— Не ходите туда, — сказал он, кивая на виднеющееся впереди озеро. — Там старик Куйва спит. Разбудите — беда будет.
— Это кто такой — Куйва? — спросил Барченко, вынимая блокнот и делая вид, что записывает.
Саам помолчал, потом сказал нехотя:
— Был великан. Не людей. Другой расы. Белые люди, высокие, в белых одеждах, с посохами, из которых вылетал огонь. Они здесь жили. Под землей. Куйва был с ними. Потом пришли мы, маленькие, и они ушли в гору. А он не ушел. Остался стеречь вход. И теперь его тень на скале. Увидишь тень — умрешь. Или сойдешь с ума.
— Красивая легенда, — усмехнулся один из сотрудников, молодой геолог Кондиайн, потянувшись к фотоаппарату.
Алексей схватил его за руку.
— Не фоткай, говорю! Тень не любит железо!
Кондиайн отдернул руку — скорее от неожиданности, чем от испуга. Но фотографировать не стал.
Они разбили лагерь у самого Сейдозера. Ночь была темная, без единой звезды — северные ночи в августе уже ложились плотной чернотой. И когда они сидели у костра, пили теплую воду и ели сухой паек, Наталья вдруг остановилась, замерла с кружкой в руках.
— Тише, — сказала она.
Все притихли.
Из темноты, откуда-то из-за озера, шел звук. Тонкий, высокий, похожий на вой, только не звериный — человеческий. Словно сотни голосов пели одну ноту, но не в унисон, а чуть расходясь, так что воздух дрожал и ходил волнами.
— Мэнэрик, — прошептал Алексей, крестясь по-своему, какими-то странными знаками. — Мэнэрик начался.
Из темноты, из-за валунов, показались люди. Полуголые, в одних набедренных повязках, хотя термометр показывал около нуля. Они шли медленно, раскачиваясь из стороны в сторону, их глаза были белыми — зрачки закатились — и они что-то шептали.
Барченко вскочил, чуть не опрокинув котелок.
— Не двигаться! — скомандовал он своим. — Не шуметь. Смотреть, запоминать.
И он смотрел, смотрел жадно, как одержимый, как человек, который наконец-то увидел то, за чем охотился всю жизнь. Они проходили мимо лагеря. Женщина с грудным ребенком — и ребенок был тоже с белыми глазами и не плакал. Старик с клюкой — и клюка его отбивала ритм, совпадающий с шагами остальных.
Они прошли. Растворились в ночи. И звук затих.
Алексей трясся всем телом, прижимая к груди какой-то камушек на веревочке.
— Они умерли, — сказал он глухо. — Теперь они умерли. Когда мэнэрик кончается, душа не возвращается. Или возвращается чужая.
Барченко молчал. В темноте поблескивали его глаза, и в них не было страха. В них была радость.
Глава третья, о черном камне и белой тени
На следующий день они нашли вход.
Это был не просто лаз в горе. Это была арка — идеально ровная, полукруглая, вырезанная в граните с такой точностью, что в щель нельзя было просунуть лезвие ножа. Прямо в скале.
— Не может быть, — пробормотал Кондиайн, касаясь пальцами камня. — Это не природа. Это резка. Лазерная резка.
— Что такое лазер? — спросил кто-то.
Кондиайн покраснел, спохватился.
— Это... это теоретически...
— Неважно, — отрезал Барченко. — Мы входим.
Он шагнул в арку. За ним — Наталья. Остальные медлили.
Тьма внутри была не черной — она была живой, она двигалась, она дышала, и каждая частица ее шевелилась, словно состояла из мелкой живой пыли. Они прошли метров десять. Остановились. И тут началось.
Наталья закричала — пронзительно, не своим голосом. Она упала на колени, закрывая уши ладонями, но вопль не прекращался. Барченко обернулся к ней, хотел помочь, и вдруг замер. Он увидел лицо своей жены, но это была не она. Глаза — белые, без зрачков — смотрели сквозь него. Рот открывался и закрывался, и оттуда вылетали слова на чужом языке, гортанном, свистящем, как шипение змей.
— Я знаю этот язык, — прошептал Барченко. — Это же... это же...
Он не договорил. Сзади раздался хруст. Он обернулся и увидел, что арка, через которую они вошли, схлопывается. Гранит тек, как тесто, закрывая проход.
Свет погас.
Они были в полной, абсолютной тьме, где не работали фонарики — они просто не давали света, будто тьма съедала его, как бумага съедает воду.
И тогда они услышали голос.
Не громкий, не тихий, но проникающий прямо в череп, в мозг, в самое нутро. Он говорил по-русски, чисто, без акцента, и от этого было еще страшнее.
— Ты искал меня, Александр. Я знаю. Я ждал тебя. Много циклов ждал. Посмотри.
В темноте зажегся свет. Тусклый, серый, как северное сияние, переходящее в сумерки. И в этом свете они увидели тень на стене. Высокую, тонкую, в длинном одеянии с посохом. Не человека — силуэт, выжженный в камне.
— Куйва... — выдохнул кто-то из сотрудников.
— Нет, — сказал голос. — Меня зовут иначе. Вы называли нас атлантами. Или гипербореями. Неважно. Мы ушли под землю, когда ваш вид начал распространяться. Мы не вмешивались. Только ждали, когда вы будете готовы. Когда у вас будет Мозг.
— Мозг? — переспросил Барченко, чувствуя, что теряет нить реальности.
— Ваша структура. ОГПУ. Чекисты. Органы управления. Вы создали то, что может управлять мыслями. Теперь вы готовы. Возьми. Возьми это.
На каменном полу появился предмет — черный шар, размером с детский кулак, гладкий и холодный.
— Возьми, и ты сможешь управлять мерячением. Люди будут петь те песни, которые ты хочешь. Идти туда, куда ты скажешь. И умирать с улыбкой. Это дар. Но дар требует жертв.
Барченко медленно шагнул к шару. Рука его дрожала.
— Каких жертв? — спросил он, не оборачиваясь.
— Только одного. Твоей души. Отдашь Мозгу свою душу — получишь души всех остальных.
Наталья упала без чувств, затихнув. Кондиайн стоял, вжавшись в стену, и плакал от ужаса.
А Барченко взял шар.
Глава четвертая, где партия говорит, а камень молчит
Петроград, кабинет на Литейном. Тот же стол, тот же сюртук на толстяке. Но теперь за столом сидел не Дзержинский — Феликс Эдмундович уже лежал в Кремлевской стене, и место его заняли другие, более молодые, более злые.
Барченко пришел не с отчетом. Он пришел с черным шаром, замотанным в ситцевую тряпицу.
— Товарищ Бокий, — сказал он тихо, положив шар на стол. — Вы хотели оружие. Вот оно. Я принес.
Глеб Бокий смотрел на шар с острым, почти хищным интересом, каким смотрят на найденный клад.
— Покажи, — сказал он.
Барченко развернул тряпицу. Шар лежал на столе, простой и страшный, потому что в нем не отражалось ничего — ни лиц, ни света, ни предметов. Он просто был, и от него тянуло странным холодом, не физическим — душевным.
— Он работает? — спросил Бокий.
— Да. Я покажу.
Барченко щелкнул пальцами. Дверь кабинета распахнулась, и вошел секретарь — молодой человек с усталым лицом. Барченко посмотрел на него, и секретарь замер на месте.
— Иди встань у окна, — приказал Барченко, не повышая голоса.
Секретарь развернулся и пошел. Встал у окна, глядя на дождливый проспект. В глазах его — пустота.
— Спой «Интернационал», — сказал Барченко.
Секретарь запел. Голос был ровным, бездушным, без интонаций, но он пел.
Бокий смотрел на это с таким лицом, что казалось, еще мгновение — и он начнет аплодировать.
— Сколько у тебя таких людей? — спросил он.
— Пока двое. Но мне нужно больше ресурсов. И еще одна экспедиция. В Тибет. Там, в Шамбале, они знают, как сделать так, чтобы шар действовал на миллионы.
Бокий снял очки, протер их, как когда-то Дзержинский, и сказал:
— Миллионы? Да что ты, Саша. Сотни миллионов. Весь мир. Коммунизм без революций. Скажи шар, и они примут власть Советов как родную. — Он усмехнулся. — Я дам тебе все. И Блюмкина дам. Он найдет эту твою Шамбалу.
Глава пятая и последняя, о том, как уходят в вечность
1937 год, ноябрь.
На Лубянке пахло сыростью. Мороз, который стоял в тот день, был лютым, но в камере было еще холоднее — потому что холод шел не снаружи, а изнутри, из души.
Барченко сидел на нарах, сжимая в руке черный шар, который почему-то не конфисковали. Странная вещь: чекисты, арестовавшие его, шарили по карманам, отбирали записи, оружие, часы, но шар не заметили. Он лежал в кармане пальто, и никто не обратил на него внимания, будто его не существовало для человеческих глаз.
В камеру вошел следователь — молодой, в новенькой форме, со значком «Почетный чекист».
— Барченко, — сказал он без злобы, устало. — Сознавайся. Кто тебе дал шар? Где ты его взял? Это оружие иностранных разведок?
Барченко посмотрел на него тем взглядом, которым он смотрел на меряченых в Сейдозере — не как на врага, а как на материал для опыта.
— Хочешь узнать? — спросил он.
— Сознавайся, — повторил следователь.
Барченко поднял шар, прижал его к виску и прошептал что-то на чужом языке — том гортанном, шипящем языке, что звучал в пещере.
И следователь застыл. Веки его дрогнули, глаза закатились, из горла вырвался тот же звук — тонкая, высокая нота, от которой стекло в камере завибрировало.
— Иди и скажи начальству, — произнес Барченко тихо, и голос его странно гудел. — Скажи, что я готов признаться. Но только лично Сталину. У меня есть секрет, который спасет страну. И я отдам его только ему.
Следователь развернулся и, как марионетка, на негнущихся ногах вышел из камеры.
Через три дня Барченко расстреляли. Шар исчез. Некоторые говорят, его забрал Бокий перед своей казнью. Другие — что он сам канул в небытие, как канули все следы той экспедиции.
Но иногда в глухих деревнях Кольского полуострова, когда полярная ночь встает над тундрой, старики саамы слышат вой из-под земли. Долгий, пронзительный, похожий на стон.
И они говорят: это Куйва.
Или это Барченко.
Или это мы сами зовем кого-то, кого не должны звать.
А может, это просто ветер.
Ведь в этих местах так трудно понять, где кончается реальность и начинается мерячение.
---
Концы в воду, а историю — в спецхран.
1938–2026, трижды переписано
