Эта борьба была известна и античному миру, который глубоко продумал ее в ряде философских положений. Положительной свободе евангелия от Иоанна соответствует учение о естественном праве. Это учение в разных видах встречающиеся у Платона и Аристотеля, у софистов и стоиков, представляет собою не только учение о праве, но и учение о человеке. Утверждая, что всякий человек обладает священными правами, которые не могут быть отменены никакими издаваемыми властями законами, естественное право безоговорочно провозглашает сверхисторическую, трансцендентную сущность человека. В· средние века, это учение было включено в систему христианского мышления в качестве богословской основы неотъемлемых прав «человека и гражданина».

После ослабления значения церкви в культурной, государственной и личной жизни Европы, начинается быстрое раскрещивание естественного права. XVII-ый и XVIlI-ый века — это как бы закатный час христианства. Солнце Христовой правды — уже за горизонтом, но все же человечество еще знает, что все, что мы видим в мире, мы видим, благодаря ему. Поэтому, даже такой убежденный эмпирист и антиметафизик, как Джон Локк (1632—1704), еще признает, что всякое право должно совпадать с учением Евангелия.

Решительный удар естественному праву наносит ΧΙΧ-ый век, когда возникает историческая школа с ее учением о том, что все права человека порождаются й отменяются историей и что никакого абсолютного права не существует.

В этом догматическом релятивизме и кроются все причины переживаемого нами кризиса свободы.

Кризис свободы в либерализме.

На вопрос о сущности государства, отрекшийся от христианства и абсолютных основ естественного права, либерализм неизбежно отвечает ссылкой на волю большинства. Правда социальной жизни господствует только там, где государство и общество живут согласно этой воле. Известная теория, что большинство должно защищать и интересы меньшинства, этого положения не отменяет, так как сама покоится на волеизъявлении большинства: никаких абсолютных, исконных прав за человеком современный либерализм не признает. Из этого следует, что если враждебное свободе большинство постановит изничтожать свободолюбивое меньшинство, то это будет вполне согласно с принципом либерализма. Защиту такого положения мы находим у известного теоретика демократии: «поскольку большевизм, поучает проф. Кельзен, является свободно избранною системою, постольку он остается вполне в рамках либерализма... хотя-бы государственная власть хладнокровно изничтожала свободомыслящих граждан». Сравнивая эту формулу со словами великого защитника естественного права Цицерона: «если бы все народные решения, приказы властителей и постановления суда были-бы правом, то за. право пришлось бы празнать разбой, прелюбодеяние и подложные завещания, лишь бы они были подписаны и скреплены сочувствием толпы», мы отчетливо видим к чему приводит правовой позитивизм, т. е. отрыв свободы от освобождающей истины.

Этот кризис свободы осложняется еще тем, что политический принцип либерализма, т. е. власть большинства, влечет современное общество в другую сторону, чем экономический принцип того же либерализма. — принцип частной собственности. Так как большинство избирателей в современных государствах состоит из представителей неимущих классов, с активным пролетариатом во главе, то нельзя сомневаться, что принцип большинства приведет к социализму и плановому хозяйству. Но социализм противоречит хозяйственной основе классического либерализма «священной, частной собственности». Так возникает неразрешимый на основе чистого эмпиризма спор между политическим и экономическим принципами либерализма, постоянно угрожающий революционным насилием над свободой.

Кризис свободы в коммунизме.

Важно отметить, что коммунистическая критика либерализма с чисто формальной точки зрения всегда совпадала с христианскою критикой. Как в христианстве, так и в коммунизме всегда остро ощущалась утраченная в либерализме связь между истиной и свободой. Евангельские слова об освобождающей истине могли бы повторить как Маркс так и Ленин. Вся разница сразу же уничтожающая возможность всякого сближения между обеими сторонами в том, что для материалистического коммунизма истина заключается не в исповедании Христа, несущего миру свободу, а в борьбе с Ним, как с защитником неравенства и рабства.

Такое понимание революционного марксизма и в частности ленинизма, как систем не только атеистических, но и богоборческих, защищали не без влияния «Бесов» Достоевского многие религиозные философы в эмиграции. Запад, в особенности немецкие социал-демократы упорно отрицали такое понимание марксизма и недостаточно зная писания молодого Маркса считали Ленинизм, как о том откровенно писал Каутский «азиатским социализмом». В последнее время, однако, и на Западе все чаще раздаются голоса в пользу русского понимания марксизма. Так, например, Франц Боркенау пишет в очень интересной статье: «марксизм — это вера; его задача не в том, чтоб согласовать свои доктрины с фактами, а чтобы подчинить факты доктринам. Думая, что он покончил с религией, Маркс, конечно ошибался. Марксизм типичная религия спасения, исповедующая свои догматы и определяющая чужие верования как ереси».

Этот религиозный, — конечно, лишь псевдорелигиозньгй — характер марксизма заставляет его связывать свое понятие свободы не с мнением большинства, а с независимою от всякой статистики и бухгалтерии, истиной. То, что эта истина не есть истина, а наоборот, прямое отрицание ее, доказывается тем, что она несет не свободу и жизнь, а насилие и смерть.

/Федор Степун/