Я знаю чего ты боишься

Женщина зашла на другую сторону леса. Носком сапога перевернула ближайшую форму и увидела в ней рыбу. Уже не живую, а и не мёртвую. Свежевыловленную, но трепыхаться переставшую.

Рыба была в каждой форме.

Рыба казалась остекленевшей и гофрированной. В летаргии или под гипнозом — женщина понять не могла.

Женщина прошла вперёд, ожидая встретить в не интересной дачникам заросшей половине леса живорыбную лавку.. Сказочное озеро в глухомани, с запрыгивающими прямо в тарелки обитателями, или бешеную рыбацкую семью — она ещё не решила.

Но тот, кто решал за рыбу, лису и женщину, ждал праздника в положенном месте. Рыб, всех вместе, звали Сорок два. Если по порядку, то Первая, Пятнадцатая, Тридцать седьмая и так далее. Когда-то ему думалось: каждая из них уникальна. Оказалось, всё по стандарту; любая, как пуля, помещается в отливку.

Лису звали Ненависть. Она съедала по рыбине постепенно.

А женщину звали Клавдия Александровна. Иногда, по случаю, Кларочка.. Но случай дорого стоил и выпадал не всем.

Тот, кто всё решил, дождался. Рыба почти стухла.. Но лиса за это не переживала, возвращаясь за своей добычей и минуя капканы. Ненависть же способна обходить любые ловушки, оттого и бессмертна. Женщины куда прозаичнее..

Капканы на женщин бывают золотые, но ловить ими — пошлый удел браконьеров. И бывают невидимые. Такие ставят гениальные мошенники, подземные (выпущенные оттуда своими наставниками) лгуны и возненавидевшие нелюбимые.

Женщина оставила в автомобиле привычные с детства очки и изредка применяемые средства обороны.

Она наступила в капкан и оторопела, забыв о боли. Лиса подбежала и растявкалась, заходясь в смехе.

Мужчина сорока одного года не шевелился за поредевшей оградкой из воняющей рыбы. Перекормленная угощениями лиса легла рядом. Кларочка билась в капкане рыбой об лёд...

В гольном ещё лесу ползла женщина. И зачем-то выползла на дорогу.

Что увидел посторонний? Проблему весом с мешок цемента. Дорожный бугор — из не опознаваемого теперь тела, зато с ногой в капкане.

Посторонний навалился на проблему, погрузил её к мешкам и уехал.

Лиса, сытая до отвала, перебрела через опустевшую дорогу и вернулась на разгульную половину леса.

Посторонний проехал поворот и встал за знакомой машиной своей нанимательницы на дачные работы Клавдии Александровны. За её брошенным автомобилем, преграждающим путь. Вовсе не посторонний понял, что его проблемы только начались.

Тот, кто думал, что всё решил, открыл глаза, подёрнутые желейной плёнкой. Наставил выпуклые чёрные зрачки на отсюда видную дорогу. Хотел метнуться туда летучей рыбой, но отливка — точная, прямо по нему! — не позволила выбраться. Сорок вторая заготовка не успела накопить прошлого, а будущего не получила.. Такова была ловушка посмертного дня рождения, захлопнувшая капкан ненависти.

Внутри был заперт тот, кто полагал, что решает он... Желейная плёнка глаз стала "жалейной", вытекая внешними слезами, а в реальности — секрециями подступающего разложения.

Лису теперь никак не звали — и отсутствие обязанностей так освобождало!

Безымянное животное жадно, по-звериному, стрескало последнюю притащенную рыбину, усевшись на дачной альпийской горке (новенькой, сцементированной). Пропавшая пища изрядно жидилась, зато весенний лес отменно укреплялся прямо на лисьих глазах.

*** В названии миниатюры — самая уважительная отсылка к детективному роману Себастьяна Жапризо "Женщина в автомобиле, в очках и с ружьём" (версий перевода названия несколько), бестселлеру 1966 года.

Но абажур там, куда пришли, - ярче Солнца. (И не меньше, если сравнивать, как учат дизайнеры интерьеров, любое помещение со Вселенной.) Очень уютный и нарядный, в бахроме и вышивке под хвостатых райских птичек, надетый на колокол с ободками в чёрной опушке. Чай тоже в наличии: заварка, печенюшки, электрический чайник с рижским сервизом "как у бабушки" выставлены на школьной зелёной парте. Вплотную к розовато-румяной и припудренной пылью стене, где зияет старая обгоревшая розетка.

Это бывший колонный зал заводоуправления, тоже бывшего когда-то лицом богатого предприятия. Теперь в пространстве, годящемся под реконструкцию военных сражений даже с отсечками на колонны, нагорожены столы с несколькими зальными полукреслами. Моя новая вертлявая подружка, неожиданно представившись Венерой, на опыте просачивается через мебельный лабиринт. Знакомит всех "со спасительницей" себя и Белого Карлика. (Кличка у собаки идеальная!)

Встречаем плотного Сатурна со своей выпивкой, шало вращающего глазами. Величественно помалкивающего Урана, способного просто с руки положить мяч в баскетбольную корзину. Не полную Луну, всю в сиреневом дыму, - бледную женщину с травами в мешочках, обкуривающую себя благовониями. Воинственного Марса, яростно протыкающего пальцем какого-то вещуна-эксперта в телефоне. Я уже обсохла и даже приноровилась к неземной обстановке. Показываю на угрюмого мужчину за угловым столиком:

- Это, наверно, разобиженный Плутон?

Венера хватает меня за руку:

- Не пойдём к нему! Это Меркурий. Третьи сутки ретроградный...

- Тогда, конечно, не пойдём! - Чего ж в таком деле не сговориться. - Позвольте, Венера, полюбопытствовать.. Вы как сюда попадаете? Юпитер здесь сторожем?

- Да. Только Нептун. Юпитер у нас спутники ищет.

- Здорово, - реагирую, - у вас функционал расписан. А скажите, вы здесь открыто для общего досуга собираетесь или как анонимные астрономы?

- "Все мы бражники здесь, блудницы...", - внезапно недобро усмехается Венера.*

Ого, думаю, да она себе на уме. Как и они все, впрочем. Общее впечатление от этого клуба у меня складывается какое-то прихотливое, будто дурашливый свадебный конкурс довели до тяжёлого мордобоя. Но на цитату всё же откликаюсь:

- Так чего ж невесело вместе вам?

- Так мы и не веселиться приходим. Хотя танцы будут.

И отошла к своему Карлику, лающему на Луну, влезшую на стул с аромасвечой. Может, это прелюдия к танцам? Если так, то убогий затевается бал...

У чайника нахожу немножко печатной рекламки - под цвет парты. На зеленёньких бумажках приглашение: на Парад Планет нужен Уран, ростом не ниже 02 м 02 см. Этот точно не ниже! Хм, значит, великан - новый участник. Тогда куда делся прежний? Или же на месте пока старый, но покидающий "парад" (интересно, почему?). Рассылку эту, кстати, встречала в своём подъезде, выкладкой у почтовых ящиков. Среди других отживших листовок от "мужей на час" и компьютерных мастеров по вызову. В нашем районе орудуют.. Но кто же им требовался в прошлый раз? Рекламка была, кажется, серой и чем-то меня зацепила. Оборотом про пойманную звезду или что-то в этом роде. Я подумала тогда о сектантах, текст показался мне выдержкой из примитивного духовного учения, скрытого за этой астротарабарщиной.

Но кто вообще мог откликнуться на такую листовку?! Или раз придя сюда - здесь задержаться? Это ж насколько одиноким и чумным слабаком надо быть... Хотя - просто посмотрите на Меркурия.

От шума бессловесно сдвигаемых столов я не просто вздрогнула, а подскочила, обжегшись чаем. Поставила чашку.. И взяла её обратно, отойдя к двери, по-прежнему раскрытой. Но теперь она вела в совершенно тёмный холл, короткий, правда, если бежать отсюда. Весь свет на этаже ушёл в абажур, разгоревшийся до красного апельсина. А прозрачные шторы с оборками закрыли верхние непроницаемые, как в кинотеатрах. В зале же наверняка был экран, вот их и опускали, когда работал проектор..

Пока поправляли кресла, я пробежала до выхода с фонариком на телефоне. Всё заперто. Не пойму, где замок.. Единственный ближний фонарь светит уже из жилого двора, вроде бы мигая и красным глазком камеры на столбе. На территории же вокруг здания - полный мрак. Как в той луже, с которой всё началось и в которую я снова влезла и села сама.

Они подтянулись к центру без диалогов. Время пришло - и мебель сгрудили под абажуром. Только занялись рассадкой, уже оборачиваясь на меня с моей пятой чашкой чая, как явился моложавый и привлекательный Юпитер. С найденными спутниками. Вернее, с двумя пьяненькими спутницами, которых сразу пристроили к Сатурну. Женщины стали громко рассказывать, что они, работницы торговли, ноги отстояли за весь день на рынке. И имеют право отдохнуть в той "блохастой" пиццерии, откуда их, видно, со спиртным и попросили.

За Юпитером мне послышался простой щелчок. Когда он запирал за дамами.. Я пронеслась до двери и нашла оттяжку замка под двойными лакированными ручками.

Музыка, звучавшая из телефона Марса, напоминала ламбаду, только побыстрее ритмом. Венера и Луна вились под самым абажуром, завлекая в кружок спутниц Юпитера. Те притопнули и пошли в пляс, стараясь выхватить из-за столов не слишком подвижных мужчин. Но тут Венера с Луной бросились врассыпную и приземлились по своим местам за столами. Венера схватила Карлика на руки и крепко прижала к груди...

Все сидящие "планеты" не вставали, однако угнули головы как можно ниже. А на танцующих женщин сверху легли мохнатые верёвки, показавшиеся мне раньше эффектными ободками для лампы внутри абажура. Сейчас же абажур словно сдирали с колокола! Из глубины ткани, заслоняя свет и сминая райских птичек, лез огромный чёрный паук. С такими волосками на конечностях, будто каждая лапа была обмотана в меховое боа. И с такими жвалами, которыми можно окашивать поля...

Когда он отрывал жертвам головы, я вспомнила водоросли-волосы на палке в луже. В панике ухватилась за подоконник, не в силах бежать, хотя давным-давно пора! Но тут в стекло вклеилось перекошенное лицо Венеры. Она орала, согнувшись под шторой, в сквозящую щель между рассохшимися рамами:

- Дура! Мы же тебя спасаем!! Ты - Земля..

- От кого?! - тоже заорала я, ощущая уже не панику, ни капли интереса, а одно только колоссальное отвращение.

- От него! От Солнца! Оно всё выжигает, рождает вот таких монстров! А мы их держим. Видишь, какой ценой? Видишь???

Я отлично всё видела. Истуканом позади меня уже какое-то время торчал Нептун, наконец показавшийся сторож здания.

Когда я зашла обратно, то услышала знакомый с детства хлопок. В зальном проёме стало темно и суетливо. Взорвалась обычная лампа накаливания, вкрученная под абажуром. Я захлопнула входную дверь перед носом Нептуна и ботинком задвинула щеколду внизу. Её-то, в отличие от замка, я обнаружила сразу. И была уверена, что на неё и закрывают, не заботясь о ключах.

Словно на механических ногах, пока не отказавших лишь в силу инерции хода, дошла до зала, рявкнула "Карлик, ко мне!" - и свела двери вместе. Хотела подпереть выход собой, но замок сработал и здесь.. Там, внутри, в смешной паутинке из фонариков, сплетённой трудяжкой - садовым крестовиком, моталась непроглядная туша обозлённого чудовища. Будто оживший идол Арахн топтал сетку из огоньков, а маленькие крестовики взывали: "Помилуй нас, великий Пустынник, Сын Солнца!". Луна стенала и выла, будучи опасной приманкой. Ещё живым костерком, загоревшимся, скорее всего, от своих же свечек. Венера визжала, как полоумная, выхватывая телефоном плесень по всем углам. Уран стал ещё выше, оказавшись под потолком... Фонарики ползали, прыгали, гасли, ломая геометрию великого природного узора.

Держа трясущегося Карлика, я перезапустила ноги и добралась до помещения позади зала. Будка "звукачей" и киномехаников, обычно со своим выходом наружу для подвоза техники.. Есть пока открытая пустая комната. С подсказками, как в квесте. На единственном табурете - кругляш изоленты и нормальный нож.

Выбираемся с собакой, примотанной ко мне для прочности под курткой изолентой, на улицу. Нептун стоит, широко расставив ноги, смотрит на нас. Кавардак в зале слышно здесь отлично.. Пру на него с воплем:

- Отойди, не ломай систему! Я же Земля, я сама разберусь со своими проблемами!

- Ты не Земля, тля ты паршивая, - спокойно и отчётливо произносит он, не двигая, кажется, даже губами. - Земля стоит на карауле. Ты - запаска для расхода, слюнявый кокон ему на полдник. Солнце должно было разобраться с тобой само, но на него полагаться - как на прогноз погоды...

- Я всех вызвала!

- Причём час назад, да? - он разговаривает без эмоций. - Сюда никто не приезжает, я объясняю, что вызов ложный. Здесь же никого нет.

Я подхожу совсем близко:

- Давай договариваться.

И бью его ножом в шею. Неоднократно. И не только туда.

- Ну какая из меня Земля.. Я - Звезда Смерти. Никого не зову - все сами приходят.

Тоска с этими сектантами! Секстантами... Как с тусклым созвездием Секстант на экваторе. Как с музейным прибором - секстантом - средневековых астрономов. Все эти отрешённые воображалы меньше опечатки на карте звёздного неба, но маниакально играющие в большой Парад Планет. Чистильщики вселенных, умножающие грязь.

А волосы в луже были жёлтые-жёлтые, как медовая бахрома с абажура. Скальп Солнца золотого, нашедшего меня первым.

* Цитата из стихотворения Анны Ахматовой.

А как возникает капель и сосульки на морозе, ещё Яков Перельман в "Занимательной физике" объяснил. Я тут даже рисунком нарисовал ниже (друзья, у меня есть и талант художника). Солнце сейчас стоит высоко, более двух месяцев от зимнего солнцестояния. На многих крышах есть скат. И на этот скат Солнце может падать и под прямым углом. Чистая геометрия, солнечная активность, как нарисовано рисунком, тут и не при чём. Снег даже при морозе растапливается, вода стекает вниз. Но под крышей мороз, вот сосульки и намерзают. А то, что не замёрзло, и капает.

У нас впервые в этом веке не аномально тёплая зима. И это всех достало. Так давай провожать её стихами, плясками и фотками капели. А завтра уже будет весна.

С тех пор каждый год, под зиму, когда ночи длинные, да баню жарко топят для праздников, пропадал младенец. Всегда — из той избы, где мать одна, да молодая, да горюющая. И всегда — в бане, на миг оставленный. А на месте — или чурбан сырой, или камень, поросший мохом, или охапка гнилой соломы. Подмена.

Люди сторониться той бани стали. Но не сжечь её — грех, банное место освящённое, хоть и осквернённое. И страх.

А потом пропал старостин сын, здоровый мальчонка, трёх лет. Не в бане, из-за стола во время ужина. Сидел, кашу ел, и — как сквозь землю. На лавке осталась его деревянная ложка, а под столом — пеньковый башмак, набитый хвоёю и мерзлой глиной.

Тут уж терпенье лопнуло. Собрались мужики с попом. Пошли в ту баню крестным ходом, с кадилом, с святой водой. Вошли — а там… там.

Не было там больше полков, кадушек. Стояла в горнице банной, в густом, едком пару, мебель. Лавка, скроенная из кривых, будто детских, костей, скреплённых жилами. Стол — плоский камень на четырёх толстых, коротких ножках, обтянутых чем-то синим и блестящим, будто детская кожа. А в углу — люлька. Свита она была из ивовых прутьев и русых, тонких волос. И качалась сама по себе, поскрипывая, будто дитя плачет.

И запах. Не банный, а сладковато-гнилой, как в склепе, где младенцев хоронили.

Поп начал читать, кропить стены. Вдруг из-под пола — визг. Тонкий, пронзительный, нечеловеческий. И голос, шёпотом, из каждой щели: «Мне скучно. Мне холодно. Мне играть не с кем».

И тогда из-под чёрного полка, где жар копится, выползло Оно. Не девка-банница, а сама Баениха-мать. Старая, скрюченная, как корень. Кожа — как кора берёзы, ободранная. Волосы — мокрые, седые пряди, в которых запутались детские деревянные бирюльки. В руках — кривой нож, похожий на серп.

«Вы гоняете моих дочек, — прошипела она, и пар пошёл изо рта ледяной струёй. — Кто же мне стульчики делать будет? Кто люлечку качать? Они просят игрушек… Живых».

Мужики онемели от ужаса. Только поп, бледный как смерть, вперёд шагнул, икону поднял: «Отдай детей, тварь! Выйди из места сего!»

Баениха засмеялась, сухим треском. Махнула рукой. И из тёмного угла, из той самой люльки, поднялись три маленькие фигурки. Две девочки, одна мальчик. Глаза у них были пустые, как у лесных пнищ, а тела… деревянные. Но двигались. И смотрели на своих отцов бездушными, выжженными глазницами.

«Ваши, — проскрипела Баениха. — Но уже мои. Привыкли. Из хорошего дерева сделаны, прочные. Теперь они вечные. Не болеют, не плачут. И слушаются».

Один из мужиков, отец того самого мальчонки, с рёвом бросился вперёд, топор занеся. Но тронул он топором свою деревянную дочку — и та рассыпалась трухой, а в середине… лежал маленький, высохший, как пергамент, младенческий череп.

Тут уж нечисть не выдержала святого духа и силы родительского отчаяния. С визгом провалилась сквозь пол, увлекая за собой двух оставшихся деревянных детей. Баня затряслась, застонала.

С тех пор та баня стоит пустая, заколоченная. Никто не ходит. Говорят, в полнолуние из-под неё доносятся звуки: будто кто-то маленькими молоточками стучит, что-то строгает, да тихонько напевает колыбельную. А утром на пороге иногда находят — то куклу из мха и костей, то крошечный стульчик из веток, связанных детскими волосами.

Это банница-мать мебель новую делает. И ждёт, когда опять кто-то в бане одинокое дитя оставит. Чтобы взять живое, а взамен оставить мёртвое дерево. На память.

До нового тира я изрядно отмахал пешком. Маленькое помещение, зато отдельным домиком: мимо не пройдёшь. Скромный выбор оружия, звонкий лязг металла. Все мишени - фигурные жестянки, держащиеся за свою стеночку.

Я сбиваю кувшинку, чётко штампованную с розового лотоса, под Царевной-лягушкой. Запускаю лошадок в карусельке и ловлю на мушку, словно взрослый, пятно со штырьком на зонтике пляжной красотки. Попадаю, вынудив скромницу показать мне змеиный хвостик соблазнительного рта. И свой совершенно невинный купальный костюм.

Слащавый красавчик за кассой, довольный бойкой торговлей, отрывается от меня на горячую улыбку. Пока он залип на вошедшую со двора женщину, я дуплетом снимаю картуз с головы студента и порчу муфту его подружке, которую он трепетно держит под локоток. Наклоняясь к спутнице, чтобы полюбоваться её смехом... Эта парочка на коньках с амурной открытки - мой возможный выигрыш. Это же приз, а не цель!

Кассиру кажется, что я дважды лупанул в молоко. Он хихикает, скрывая смешки гениально придуманным кашлем. Но женщина, вошедшая со двора, всё видит и понимает. Она выгибается ко мне вроде удивлённо, однако с давно привычным искушающим кривляньем. Широко расставив лживые глаза, раздвинув совсем молодую переносицу. ("Любому зверю стреляй между глаз!") Капюшон с готовностью падает с охапки пепельных волос, перекрывая сложную мишень с балеринкой. Музыкальную шкатулку, играющую "Лебединое озеро" с царапаньем и писком, как после насланной на весь оркестр порчи.

- Эу, неизвестный стрелок, это мой тир. - Она объёмно всматривалась в меня, как, видно, во многих клиентов в те дни. Искала признаки безумия, дурмана, истерики и заискивала одновременно, хитря и извиваясь перед очень вероятной угрозой.

- Я знаю. - Нервничая под её сканерами, раскладывающими меня на клеточки в сетке зрительного контакта, я хотел звучать не спокойным, а отстранённым. - Здравствуй, мама.

Одним детским моим ноябрём, помнится, лило без передыха. Тогда все дожди назывались "кислотными" и взрослые ужасно нервничали по такому поводу. С меня даже сняли обязанность следить за тазиком в кухне. (В него набегала вода с самого кривого и низкого в квартире окна.) И однажды я увидел, как гладкая серая крыса пьёт из этого тазика. Я объяснил ей, что эта вода вредная, лучше, вон, из-под крана, вечно подтекающего. Тебе же не надо много, ты же не верблюд!

Крыса посмотрела на меня с равнодушным интересом, красиво отведя головку. Я сделал шаг, но она сразу цыкнула, сохраняя грацию лебедя с угрожающими мне резцами. И продолжила пить.

Что я мог сказать той, кто не узнал меня? Доброй ночи и удачи, детка? (Причём ровным голосом сочного тембра, украденного из озвучки Джеймса Бонда..) Она же уже решила, что знает достаточно и беспокоиться не о чем. Ведь её внимания я всё равно не стою.

Я прибил её тяжёлой гранёной сахарницей удачного цвета гранатового сока. Раскололась только крышка...

Сейчас тоже надеюсь на минимальный ущерб.

И на ливень, рикошетящий в продырявленные мной стёкла, кучкующийся в ржавые озерца - не для поплывших лотосов.

Аве тебе, Юпитер Громовержец!

А дождь-то, реально, всё такой же кислотный.