Авва Пимен был мудр, логичен и, несомненно, хорош в кадровой политике. Беда в том, что авва Пимен никогда не служил на подводной лодке.

Любой боевой корабль — это тот же монастырь. Свой устав, свои схимонахи в погонах, свое послушание, свои епитимьи в виде нарядов вне очереди. Но если в египетской пустыне игумен мог взять вороватого брата за шкирку и вышвырнуть за бархан, то на глубине в двести метров выгнать человека за борт проблематично. Устав не велит, да и забортное давление портит статистику по экипажу.

Но прежде чем мы опустимся на дно океана, давайте разберемся с физиологией греха и заглянем в медицинскую карту человечества.

С настоящими, эталонными клептоманами я столкнулся задолго до флота. В ту пору я был бедным студентом, которого курсовые работы душили так, что трещали шейные позвонки. Считать столбиком я уже физически не мог, поэтому на всю стипендию купил вожделенный артефакт — калькулятор. И вот однажды я прихожу домой, а калькулятора на столе нет. Испарился.

Выяснилось, что накануне к маме заходила подруга-повариха со своим шестилетним отпрыском. Отпрыск этот был местной достопримечательностью, потому что недавно прошел ускоренный курс электрошоковой терапии от самого Господа Бога. Дети прыгали во дворе на старой панцирной кровати, в соседнее дерево шарахнула молния, и дуговым разрядом мальчика приласкало так, что от подмышки до пятки у него на всю жизнь осталась красная зигзагообразная колея.

Выжил он один. Но молния, видимо, пережгла в его маленьком мозгу какие-то важные моральные предохранители и перевела организм в режим пылесоса. Мальчик начал воровать всё, что не было приколочено сотыми гвоздями. Мать лупила его ремнем с пролетарской ненавистью, и, к ее чести сказать, выбила. Выбила не только пыль — но и беса стяжательства, который подсел в ребенка, будто подпитываясь остаточным атмосферным электричеством. Калькулятор ко мне вернулся, и не ушел в фонд развития юного громовержца.

Второй случай был еще интереснее и тянул на докторскую по психиатрии. В нашей приходской семипалатинской церкви я наблюдал паренька, который приводил своих родителей в состояние тихого, суицидального отчаяния. В самом храме он не крал — видимо, купола фонили, — но стоило ему зайти в любой дом, как там исчезали деньги, золото и фамильное серебро.

Родители измучились вконец и сдали чадо в клинику. Они думали, что седовласый профессор в роговых очках найдет причину недуга. Но позже, когда я общался со знающими его врачами, всплыла потрясающая медицинская деталь. Мальчик не был банальным щипачом. Он был биорадаром. На беседах с психиатром он честно признался: когда он заходил в чужую квартиру, у него в голове включались голоса. И эти голоса давали ему точные, как по GPS, координаты: «Третья полка шкафа, под постельным бельем, в томике Пушкина — двести рублей. В серванте, в заварочном чайнике — кольцо». Он не искал. Он просто шел и брал то, что просилось в руки.

Трагедия человека: родиться с даром металлоискателя, но в стране, где за это колют аминазин.

Клептомания — это ведь не про нищету. Это не когда голодный матрос тырит банку казенной тушенки. Это системный сбой в голове, короткое замыкание в дофаминовой цепи. Человеку не нужна вещь — ему нужен сам акт изъятия вещи из чужого пространства. Это благородная, почти аристократическая хворь. Ей страдал французский король Генрих IV, виртуозно обчищавший карманы своих гостей. Ей страдал последний король Египта Фарук I, который на приеме технично увел карманные часы у самого Уинстона Черчилля. А голливудская принцесса Вайнона Райдер, имея миллионы, воровала дешевые шмотки в бутиках.

И вот тут мы подходим к страшному — к тому, как общество пытается эту искру погасить. Психиатрия — наука суровая и военно-полевая. Того мальчика-биорадара закололи галоперидолом.

И в этом кроется главная философская подлость. На флоте вора бьют кулаками по ребрам. Это грубо, незаконно, но честно. Человек получает физическую боль за физический проступок, отлеживается в лазарете, и инцидент исчерпан. Аминазин и галоперидол — это та же самая карательная флотская терапия, только в ранге медицины. Пациента бьют не кирзовым сапогом, а химической дубиной по мозгу. Нейролептик не учит морали и не лечит душу. Он глушит рецепторы так, что человек превращается в пускающее слюни растение, которому собственную руку поднять лень. Медицина гордо рапортует об исцелении, хотя на самом деле просто запирает человека в химическом карцере внутри собственного черепа. Уж лучше бы того пацана один раз хорошенько отдубасили мужики в подворотне.

А теперь, с этим пониманием, вернемся в наш железный монастырь.

Когда на подводной лодке заводится вор, экипаж начинает гнить заживо. В замкнутой экосистеме, где люди дышат одной регенерацией и спят вповалку, кража — это потеря базового чувства безопасности.

Сначала пропадали мелочи у срочников. Потом начало исчезать добро у мичманов и офицеров. Экипаж лихорадило от подозрительности. Все подозревали всех . В воздухе повисла липкая паранойя, когда каждый косится на соседа, с которым еще вчера делил пайковую воблу.

Главное правило клептомании, выведенное кровью: ты никогда не подумаешь на того, кто это делает. Клептоман — это всегда существо с глазами раненой лани. Он будет вздыхать о падении нравов громче всех. Выстроит вокруг себя такую ауру святости, что ты скорее заподозришь в краже самого себя в приступе лунатизма.

Здесь спасает только безжалостная, сухая мать-статистика. Если в отсеке пропали часы, и там был матрос Иванов. Если в столовой пропал кортик, и мимо проходил матрос Иванов. Вероятность того, что Иванов — вороватая гнида, равна ста процентам, даже если у него лицо ангела с фрески Джотто.

И статистика сработала.

Был у нас такой парень. Астомков. Дизелист.

Добрейшей души парниша. Тишайший, добродушный, с нежнейшей организацией психики. Голос не повышал, матюком не ругался. На него дышать боялись, чтоб не сдуть. Никто никогда не видел, чтобы он открывал чужой рундук. Он перемещался по отсекам, как эктоплазма — бесшумно и без следов.

Погорел Астомков на банальном ПХД (парко-хозяйственном дне). В шестом отсеке вскрыли один неприметный рундук в дебрях ЗИПа. Рундук оказался пещерой Али-Бабы. Оттуда посыпались украденное барахло, бритвы, часы, значки и прочая мелочевка.

Не было только одного. Денег. Купюры исчезали бесследно.

Когда начали разматывать этот клубок абсурда. Оказалось, что наш тишайший Астомков регулярно, с трогательно-печальным видом, подходил к своему мичману:

— Товарищ мичман, отведите меня на почту, пожалуйста. Мне матушке в деревню перевод отправить надо, болеет она...

И суровый мичман, пуская скупую слезу умиления, вел этого упырёныша в почтовое отделение. И Астомков, под охраной старшего по званию, официально переводил украденные у сослуживцев деньги своей маме. Гениальная, кристально чистая логистика!

Когда всё вскрылось, дизелиста били. Били не со зла, а экзистенциально. Свои же, в отсеке. Глухо, методично, восстанавливая кармический баланс и уставную гармонию. А он смотрел на них добрыми глазами, и в них не было ни раскаяния, ни страха — только легкое недоумение человека, у которого внезапно сломался отлаженный бизнес-процесс.

Но флотские побои — это так, местная анестезия. Настоящий удар нанесла Вселенная, у которой, как известно, идеальное чувство иронии. Мироздание решило покарать Астомкова симметрично и жестоко.

Спустя пару месяцев наш дизелист поехал в заслуженный отпуск на свою историческую родину — на благодатный, жаркий юг Казахстана. Уезжал он туда солидным человеком. А возвращался...

Возвращение Астомкова в Заполярье вошло в золотой фонд баек дивизии.

На перрон Мурманска, щедро продуваемый арктическими ветрами, из теплого вагона вышагнул синеющий призрак коммунизма. На Астомкове были вытянутые на коленях чужие трико, застиранная майка-тельняшка и чьи-то шлепанцы на босу ногу. И всё. Ни чемодана, ни фланки, ни уставных ботинок. Единственное, что у него осталось — это зажатые в дрожащем кулаке проездные документы, которые не представляли коммерческой ценности для его южно-казахстанских коллег по цеху.

Выяснилось невероятное. В поезде нашего маэстро обокрали. Обокрали подчистую, под ноль, до нитки, с виртуозностью, превосходящей его собственные таланты. Неизвестные гении вагона-плацкарта вынесли всё, что он нажил непосильным воровским трудом. А шлепанцы, трико и маечку, в которых он предстал перед изумленным патрулем, ему из жалости пожертвовал сердобольный проводник поезда.

Экипаж, узнав об этом, даже перестал на него злиться. Злиться было не на что. Это был тот самый эпический момент, когда лучший гарнизонный пылесос встретился с промышленной аэродинамической трубой. Карма сработала как торпеда с самонаведением.

Спустя годы, уже на гражданке, я вдруг вспомнил один эпизод своей службы. Тогда мы стояли на берегу, жили в казарме, и у меня из тумбочки испарилась приличная сумма денег. Я в глубине души грешил на мичмана, который был тогда дежурным, а в экипаже никого не было . А теперь вот вспомнил, кто именно в тот день драил палубу, тихо напевая себе под нос что-то доброе и светлое.

И мне вдруг стало невыносимо легко от понимания одной жестокой, но кристально ясной истины.

Умение НЕ БРАТЬ ЧУЖОЕ — это не вопрос хорошего или плохого воспитания. Это дар Божий. Это встроенный в подкорку моральный предохранитель. Он либо дан тебе при рождении и утвержден воспитанием родителями, либо там зияет черная дыра.

Слава Богу, мы живем в цивилизованном мире, и у нас нет этих жутких средневековых законов. Никто в здравом уме не призывает к варварству. Но давайте посмотрим правде в глаза: древний Восток со своим шариатом, рубящим ворам кисти рук на базарах, опирался на страшную, безжалостную физиологическую логику. Они тысячелетия назад поняли то, до чего наша карательная психиатрия пыталась дойти через аминазин: если у человека от природы отсутствует тумблер «нельзя», никакие уговоры, политзанятия и тюрьмы его не создадут.

Объяснять клептоману святость чужой собственности — всё равно что читать лекции по этике пылесосу. Древние понимали: если у системы безнадежно сломан софт, остается только один выход — ампутировать хардвер. Нет руки — нет кражи. Дико? Абсолютно. Но с точки зрения анатомии порока — безупречно логично.

Потому что там, где не справляется природа, не справится и замполит.

Остается только радоваться, что на подводной лодке законы древности неприменимы. Жаль только, что мудрый авва Пимен из Патерика так и не оставил нам, подводникам, четких инструкций: как изолировать вора на глубине двести метров так, чтобы он потом все-таки смог крутить аварийные вентили в отсеке и не портил командиру отчетность по травматизму.