Обзор пятого сезона знаменитого мультсериала 90-х.

По моему мнению, пятый сезон «Человека-паука» — самый сильный по накалу страстей и эмоций.

Начинается он со свадьбы. Наконец-то свадьба Питера Паркера и Мэри Джейн! Разумеется, им не дают спокойно жениться. Здесь будет просто трэш и угар. Но в итоге всё закончится благополучно.

Потом нас познакомят с историей супергероев 40–60-х годов и сведут паука с потомками Красного черепа. Питер даже побывает в России, где сразится с новой Неуловимой шестёркой. Окончится всё противостоянием со злодеем Электро плечом к плечу с Капитаном Америкой и его союзниками.

А далее Питер Паркер и Мэри Джейн отправятся в медовый месяц на корабле. К сожалению, неожиданное возвращение Гидромэна (Морри Бенч) портит все их планы. Водяной похищает Мэри Джейн, и Человек-паук отправляется на её поиски. После долгих скитаний и детективного расследования Питер находит Мэри Джейн. Выясняется, что девушка тоже обладает суперсилами: подобно Гидромэну, она может превращаться в жидкость. «Что за чушь???» — подумаете вы. Ответ на этот вопрос ударит нас пудовым молотом. Мэри Джейн Уотсон, которая в прошлом сезоне так неожиданно нашлась, оказалась простым клоном. Учёный Майлз Уоррен сумел по частичкам ДНК клонировать Гидромэна, а тот, сгорающий от любви к Мэри Джейн, попросил клонировать и её. Однако, ясен хрен, девушка оказалась влюблена в Паркера и сбежала к нему.

Но иллюзорное счастье не может длиться вечно. Из-за того что клетки клонов нестабильны, они начинают распадаться. Мэри Джейн тает на глазах у Питера. Она успевает произнести свои последние слова: «Пока я здесь, хочу, чтобы ты знал. Если во мне есть хотя бы частичка настоящей Мэри Джейн Уотсон, она любит тебя всем сердцем».

После этого Человек-паук оказывается втянут Мадам Паутиной в круговерть событий. Он путешествует через пространства, сражается со знаменитыми злодеями на другой планете. Проходит тест и доказывает свою избранность. Арка «Секретные войны» великолепна. Мы увидим кроссовер с такими знаменитыми героями, как: Железный человек, Капитан Америка, Фантастическая четвёрка и другие.

Но самый смак кроется в последних двух сериях. Арка «Паучьи войны» — просто венец, украшение сериала. Нам покажут, во-первых, разные варианты паучьих вселенных. Во-вторых, разных пауков. Причём, в отличие от фильма «Человек-паук: Нет пути домой», пауки здесь будут по-настоящему разные: Человек-паук-мутант, Человек-паук с щупальцами Доктора Осьминога, Человек-паук с железным костюмом как у Железного человека, Алый паук. А ещё паучок без способностей — просто актёр из нашего с вами мира. Всех их возглавит тот самый Человек-паук, приключения которого мы смотрели пять сезонов.

Нам покажут несколько вариантов вселенных. Мы побываем в мире, где Питер Паркер — миллионер, и там, где всё разрушено, а паук признан мировым злодеем. Главным антагонистом здесь выступает сам же Человек-паук, скрещённый с симбионтом Карнажем. Паук-Карнаж задумал уничтожить вообще все вселенные, а нашей бравой гвардии придётся его остановить.

Финальное сражение со злодеем достойно всяческих похвал. Здесь нам ещё раз показывают, что Человек-паук побеждает злодеев не физической силой, но умом и смекалкой.

На последней серии можно выдохнуть. Начиная с момента, как распадается Мэри Джейн, и заканчивая последним кадром, сезон летел подобно аттракциону. Ни на секунду нельзя было перевести дух. Я просто с жадностью всматривался в каждую серию и ждал следующей. Такие сюжетные ходы я рекомендовал бы применять и полнометражному фильму, так как очевидно, что мультсериал 90-х годов просто обскакивает по накалу любой фильм про Человека-паука.

Жаль, что мультсериал заканчивается жирным многоточием. Ему явно не хватает ещё одной-двух серий, где Питер Паркер наконец найдёт свою Мэри Джейн. Мы, зрители, этого уже никогда не увидим, так как производство давно закрыто.

Spider-man: The Animated Series — жемчужина экранизированных историй про Человека-паука. Лучший мультсериал, лучший сюжет, лучший экшн. Истории настолько сильно берут за душу, что его хочется вновь и вновь пересматривать. Мультик подходит не только детской аудитории, потому как темы здесь поднимаются вполне серьёзные. Скажу больше: практически все полнометражные фильмы про данного героя более детские, чем этот мультик.

Если вы его пропустили, то самое время наверстать.

Первый сезон рассматривали здесь.

Второй сезон рассматривали здесь.

Третий сезон рассматривали здесь.

Четвёртый сезон рассматривали здесь.

(к нам приехал дорогой Лаврентий Палыч Берия).

Пока у нас не закончился день пионерии, воспользуюсь ка я случаем, и опубликую полностью пролог к своему роману "Эхо си-диеза", ибо более идеального случая и дня именно для пролога может и не быть. Пролог очень сильно отличается от всего остального текста и служит определенным композиционным целям (речь не них) и поэтому его самостоятельная публикация, как отдельного фрагмента будет сбивать с толку, ибо основной сюжет вообще не об этом. А в день пионерии - прям самое то, ибо события пролога происходят именно в этот день - 19 мая 1987 года. И это день, когда героев романа, собственно, принимают в пионеры.

Майское утро 1987 года ворвалось в высокие окна Центрального зала Музея Ленина на площади Революции принеся ощущение важности всего происходящего. Зал, бывший когда-то давно залом заседаний целой Московской городской думы, теперь ставший святилищем памяти Вождя и местом проведения торжественных церемоний в его честь. Вот одна из таковых и вносила в привычное положение дел легкий налет небольшого дурдома. Казалось бы, что внешне ничего не изменилось. Портреты, написанные разными художниками и в разных техниках. Где-то виднелся даже вышитый врукопашную восточными умельцами ковер с его знакомым всем профилем и улыбкой. Темное шерстяное пальто, где крестиками красных ниток отмечены места попадания пуль Фанни Каплан, а рядом белели гипсовые бюсты с выражением непоколебимой уверенности, которая теперь, в этом мае 87-го, казалась взрослому взгляду чуть усталой. Но сегодня он был наполнен звонкими детскими голосами. В этот храм идеологии привезли с окраины Москвы - района Строгино целый класс третьеклассников, которым предстояло сегодня стать пионерами.

Один из них - мальчик с серьезным чуть старше своих лет лицом (но говоря «старше» мы не имеем в виду «умнее» или «значительнее» - просто он выглядел уже лет на двенадцать, а то и тринадцать) стоял около одной из витрин. Саша Камнев. Он теребил аккуратно зачесанные темные волосы. Он заметил, как нервно теребит воротничок его сосед. Тот был бледен, а его пальцы дрожали так, что было непонятно то ли он пытается застегнуть верхнюю пуговицу, то ли оторвать ее навсегда.

— Держись, Белов, – сказал Саша, подойдя ближе и споро поправив воротничок одноклассника. Кирилл, так его звали, кивнул, глотая воздух. – Смотри не оторви эту пуговицу. Скоро должно всё начаться. Просто говори громко и четко, как в классе репетировали. Ты же ничего не забыл, всё помнишь?

Витя Мицкевич, как обычно вертлявый, толкнул локтем мальчика, только что влетевшего в зал, едва не споткнувшись о порог. Витя был самым бойким и непоседливым в этой пока еще нестройной группе, которой предстоит стать главными героями нашего рассказа, хотя сам Витя… Но мы сейчас забегаем слишком далеко вперед.

— Федоренко! Ты чего опоздал на встречу с дедушкой Лениным? – прошептал Витя, кивая на ближайший портрет, а затем на вылезшую из брючин товарища рубашку. – Он, говорят, пунктуальность ценил! И аккуратность. Помнишь в школе читали? «Ленин и дети?». «Общество чистых тарелок?». Вот ты тарелку помыл дома когда сюда бежал?

Мальчик фыркнул, пытаясь сдержать смех. Стоявший неподалеку Гена Беляев тут же стал его защищать. Его добрые, слегка пухловатое открытое лицо украсила широкая открытая улыбка.

— Валера, давай иди сюда, поправлю. Да ладно тебе, Витька, помоги лучше. – Гена сноровисто заправил Валере рубашку. – Вот, теперь ты выглядишь как полагается пионеру. А то, понимаешь, бегунок на короткую дистанцию.

Чуть в стороне стоял Максим Степанов. Он не участвовал в суете, выискивая трещинки на стеклянных витринах и рассматривая экспонаты, будь то какие-то пожелтевшие страницы дореволюционных газет или потрепанная книга с непонятным названием на немецком. Казалось, он пытался понять что-то важное, спрятанное за стеклом. Например, почему книга – на немецком. Так, словно это имело какое-то отношение к происходящему. Хотя, возможно, и имело. Кто знает? Максим на самом деле думал о том, что именно такое поведение позволяет ему выглядеть серьезным, а не о «Капитале» Карла Маркса.

Девочки – Таня с аккуратными косичками, Лена с большими серьезными глазами и Оля, самого маленького роста, – стояли тесным кружком, поправляя друг другу белые банты. Они перешептывались, их взгляды то и дело скользили к столу у стены, где лежали аккуратная стопочка алых галстуков и коробка с пионерскими значками – желанным символом грядущей принадлежности всех присутствовавших здесь детей.

Внезапно прозвучал металлический зов горна. В дверях зала мелькнули тени новых силуэтов. Звук ударил по церемониальной тишине (насколько это было возможно, если его заполнить третьеклассниками, которые в любое время и любой исторической эпохе все равно оставались теми кем они были – детьми) зала, заставив всех вздрогнуть. В зал вошел старшеклассник в безупречной форме, с пионерским галстуком и значком на груди. Значок только был уже другой – не пионерский, показывающий его нахождение на более высокой ступени иерархии – в ВЛКСМ, а галстук тут был скорее данью обязательности мероприятия, нежели показывающим его нахождение в составе пионерской организации. На его лицо была натянута отрепетированная маска, скомбинированная из стиснутых челюстей, немигающего смотрящего в светлую даль взгляда, расправленных плеч и некоторых других деталей, которые он считал демонстрацией собственной серьезности, поза – нарочито прямой.

— Отряд! – голос председателя дружины легко заполнил пространство. – Равняйсь! Смирно! Построиться для торжественной линейки, посвященной приему в пионеры! Быстро, организованно!

Суета мгновенно сменилась попыткой строя, дети замерли, вытянулись, стараясь встать поровнее, хотя этот навык у них пока ещё был развит хуже всего, а сердца в этот момент колотились погромче барабана, который должен был застучать вскорости. Они думали, все как один, что стоят в самом центре истории, и что одним только этим они войдут в эту самую историю. На самом же деле… Да, они были в центре города, столицы страны. Но… Вы разве не были детьми? Они не обращали внимание на то, что для окружающих – работников музея, проходивших мимо, даже для некоторых родителей все это было обыденностью. Лишь очередная галочка в чек-листе на пути советского гражданина.

Маленькие строгинцы, на пороге того, что им казалось началом настоящей, большой жизни – жизни под сенью алого знамени и гипсовых ликов. И пафос момента для них (только для них) перекрывал все остальное, что отвлекало от цели – желания почесаться, неудобная поза с прижатыми по швам руками.

Председатель дружины, чье юное слегка прыщавое лицо старательно держало непроницаемую серьезность под аккуратной челкой, окинул строй властным взглядом.

— Знамя Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина – внести! — его команда разрезала попытку присутствовавших соблюдать тишину.

Из-за тяжелых дверей в глубине зала, сопровождаемые мерной, торжественной дробью барабана, шагнули ещё двое старшеклассников – чуть помладше председателя, и пока ещё не ставшие комсомольцами, хотя очевидно, что это уже было должно вот-вот случиться. Они несли алое полотнище с золотой бахромой и знаком пионерии – горящим костром над силуэтом Ленина. Складки ткани струились, как действительно живое пламя пионерского костра, отражаясь в отполированных плитах пола. Барабанный бой, казавшийся им гулким и властным, на самом деле отдавался эхом в высоких потолках и глух в ковровых покрытиях. Да и ритм, если прислушаться, нельзя сказать, что был ровным. Скорее даже наоборот, барабанщика от души лупившего в красный потрескавшийся барабан, спустя несколько лет они бы точно не взяли в свою группу за неумение работать с инструментом. Впрочем, они и не возьмут. Но тогда, этот ритм отдавался у них под ребрами становясь в тот момент ещё безоговорочной детской веры и готовности ритмом светлого будущего, которое точно не за горами. Знамя пронесли перед шеренгой будущих пионеров и установили справа от председателя, который постарался выпрямиться еще больше, а его голос зазвучал громче.

— Товарищи! Сегодня, в день рождения пионерии, вы вступаете в ряды великой армии юных ленинцев! Помните, что пионер – это верность делу партии и заветам Ильича! Вы – будущее нашей могучей Родины, нашей великой страны! Будьте достойны высокого звания пионера! — Даже Витя Мицкевич перестал ерзать, а Валера Федоренко замер, забыв про выбившуюся прядь волос. — К принятию торжественного обещания – приготовиться!

Первым шагнул вперед Игорь Новиков. Он выдвинулся из строя с решимостью. Со стороны это выглядело так, что он шел брать штурмом бастион. Подбородок был гордо вскинут, а взгляд устремлен куда-то поверх голов председателя и вожатых, стоявших чуть поодаль с коробкой значков и галстуками.

— Я, Новиков Игорь, вступая в ряды… — его словно нарочито звонкий голос, заполнил зал, отразившись от стен, пока он произносил клятву, которую до него декларировали уже миллионы таких же детей, как и он последние несколько десятилетий, с подчеркнутой четкостью почти выкрикивая каждое слово, словно стараясь, чтобы его было слышно даже в соседних залах музея, а то и на улице. — …Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина… - Вожатый торжественно повязал ему алый галстук затем приколол значок с профилем Ленина на фоне костра и алой звезды. Игорь, не сводя гордого взгляда с председателя, резко и почти по-военному, вскинул руку в пионерском салюте, после чего вернулся в строй, пока его место перед знаменем занял Саша Камнев.

— …перед лицом своих товарищей торжественно обещаю горячо любить и беречь свою Родину… — Саша четко произносил слова. Ему казалось, что он чувствует вес, который водружает себе на плечи давая этот почти религиозный обет. Впрочем, для всех них, как и для поколений их предшественников, это почти так и было, ибо человеку, особенно такому маленькому и пока ещё наивному полагается во что-то верить. Вожатый повязал галстук, приколол значок. Саша салютовал не столь резко, как Игорь, но тоже с явной убежденностью и верой в светлое будущее. Хотя галстук был почти невесомым, он ощутил его так, словно ему на шею повесили гирю ответственности.

Ни Саша, ни кто-то из других присутствовавших не заметили, как кто-то из взрослых нетерпеливо переступил с ноги на ногу, меняя позу, и провел взглядом по шеренге, считая головы и прикидывая оставшееся время. Официальная идеология уже давно вовсю конфликтовала с реальными ощущениями взрослого человека, но пока ещё успешно ложилась в головы детей.

Следующим шагнул Кирилл Белов, сделал шаг, споткнулся о собственные ноги, едва не упал. Это вызвало сдержанный вздох сочувствия, одновременно со сдержанным же и не услышанным, а только замеченным смешком. Подойдя к месту, он глубоко вдохнул и снова завел шарманку, не замечая, что некоторым из присутствующих взрослых стало уже скучно слушать одни и те же слова, которые и сами они произносили в свое время, понимая при этом, что сегодня они услышат их ещё несколько раз и пересчитывая головы тех, кому ещё предстоит совершить почти африканский обряд посвящения детей в новые таинства.

— …жить, как завещал великий Ленин… — его голос дрожал и чуть не сорвался на высокой ноте. Он запнулся, губы бессмысленно шевелились, глаза растерянно метнулись по сторонам. — …как учит… учит… …Коммунистическая партия! — выпалил он, уже почти не разбирая слов. Вожатый, стараясь не смотреть мальчику в глаза, быстро повязал галстук и вручил значок. Салют Кирилла был больше похож на попытку отогнать муху, но так и не найдя ее около своего лица, он вернулся в строй, едва не плача от стыда и облегчения, пока Максим Степанов выходил вперед спокойно, с всё той же отрешенностью, с какой разглядывал витрины.

— …как требуют Законы пионеров Советского Союза, — произнес тот в завершение монотонно, без пафоса Игоря и без трепета Кирилла, словно читая стишок на уроке, заведомо понимая, что больше тройки ему все равно не поставят из-за предвзятого отношения нелюбимой учительницы. Вожатый повязал галстук, поправил его, чтобы лежал ровнее. Максим салютовал небрежно, сам приколол значок, а эстафету подхватил Валера Федоренко. Он буквально выпорхнул из строя, с выражением восторга на лице затмевающим все остальные эмоции.

— Я, Федоренко Валерий… — начал он громко, с такой искренней радостью, что председатель дружины невольно смягчил натянутое уместное случаю строгое выражение лица, позволив себе легкую улыбку. — …торжественно обещаю горячо любить и беречь свою Родину… — Он говорил с чувством, широко жестикулируя позабыв про необходимость прижать руки по швам. Получая галстук, он так размахнулся для салюта, что едва не выронил только что врученный значок, подпрыгнувший в воздухе, сверкнув золотистым профилем Ильича. Валера лихорадочно поймал его на лету, вызвав сдержанный смешок у Тани и Лены и недовольное шиканье ближайшего вожатого. Вернувшись, Валера сиял, как будто совершил подвиг, не обращая внимания на укоризненные взгляды.

Потом пошли остальные. По одному. Клятва, галстук, значок. Потом снова. Вожатый на секунду прикрыл глаза, выдохнул. Кто-то в зале кашлянул. Громко. Председатель дернулся, но промолчал. Ритуал тянулся, пока последний значок не щёлкнул на груди последнего. После этого председатель дружины, уже с откровенным облегчением от исполнения обязательной повинности демонстрации серьезности момента и искренний интереса к процедуре, подал новую команду к выполнению следующего обязательного пункта программы - прослушиванию гимна пионерской организации.

Взвейтесь кострами, синие ночи!

Мы пионеры — дети рабочих!

Они пели, вкладывая в слова свою веру в светлое будущее. И, как назло, это не выходило так ровно, как им всем хотелось бы. Кто-то тянул ноту излишне долго, кто-то пытался перекричать соседа, как на футбольном матче, не стремясь к музыкальности, а кто-то наоборот почти шептал дабы никто не заметил ни отсутствия слуха, ни писклявого голоска. Барабан сбился на долю секунды. Они даже не заметили, хотя председатель раздраженно дернул плечом.

Наверное, спустя сорок лет это все выглядит глупо и наивно. А возможно даже раздражает, если вспоминать всё то плохое, как сегодня принято про все эти октябрятские, пионерские, комсомольские, и в итоге - партийные идеологические заморочки. Возможно в этом есть большая доля правды. Сейчас. Но тогда...

Тогда для детей, пока ещё искренне верящих в идеалы, которым их учили люди, сами в эти идеалы уже не особо то верящие, а от того слегка (а может даже и не слегка) лицемерные, музей Ленина, с его гипсовыми ликами и алыми знаменами пел вместе с ними, утверждая их новое, важное звание. Они были пионерами. Они были частью чего-то большего чем просто их класс. Никто из них, распевая гимн под сводами бывшей думы, не слышал тихого скрипа старых балок и не видел тени сомнения, мелькнувшей в глазах кого-то из взрослых, смотревшего на эту искреннюю веру с грустью взрослого человека, уже знающего нулевую ценность сегодняшнего действа в грядущих новых временах. Для них сейчас существовал только этот момент их подъема на торжественную высоту и гул собственных голосов, сливающихся в известную всем песню на стихи поэта Жарова. Они стояли на вновь покоренной вершине своего детского мира, еще не ведая, что под их ногами уже тихо осыпается камень эпохи. Они были пионерами. И им предстояла великая честь — увидеть самого Ильича. Но пока они поправляли галстуки, чтобы все видели, что они теперь поднялись на новую ступеньку советской иерархической модели.

Вся эта торжественная церемония на самом деле была далеко не стандартной для обычного советского ребенка. Далеко не все дети удостаивались возможности произнести свою клятву в музее Ленина - это был удел особо отличившихся отличников. А уж то, что должно было последовать после - поход в мавзолей, да к тому же, в обход привычной очереди от ворот Александровского сада - это было вообще что-то из ряда вон выходящее. Но так получилось, что папа Оли работал в институте с казалось бы ничего не говорящим названием НИЦБМТ (если полностью и для протокола - Научно-исследовательский и учебно-методический центр биомедицинских технологий) на пересечении Садово-Кудринской и улицы Красина. Мало кто из граждан страны знал, что именно под этим названием, легко затерянным между вереницей бесконечных НИИ (породившей столь любимую подростками постарше шутку про Научный Институт Химических Удобрений и Ядов, как говорится – читайте аббревиатуру) скрывалась лаборатория, отвечавшая за сохранность тела Ленина все годы, прошедшие с момента его смерти. Организовать классу дочери такую уникальную программу для него не было слишком сложной задачей.

Строй, еще минуту назад вкладывавший свои легкие в пионерский гимн, словно ожил и зашевелился. Дети, сияющие, с горящими глазами и яркими галстуками на шеях, попытались выстроиться в нечто, отдаленно напоминающее колонну, но поскольку до начальной военной подготовки в школе оставалось ещё несколько классов, их опыт построения ограничивался только уроками физкультуры, в связи с чем все это больше походило на кое что иное. Кто-то наступил соседу на ногу, другие спорили между собой кто и с кем в паре должен идти (особенно это касалось пар «мальчик-девочка»), отталкивая соперника локтем. Председатель и вожатые, взяв на себя роли пастухов этого пестрого, но искренне и наивно гордого своим новым социальным статусом в этом подлунном мире стада, засуетились по краям, пытаясь хоть как-то его подравнять, подталкивая и призывая к порядку. После торжественной тишины музея звуки казались оглушительными. Солнце, начавшее пробиваться сквозь утреннюю облачность отразилось в стеклах проезжавших мимо «Жигулей» и пустило зайчика в сторону Кирилла Белова. Тот поморщился, но увидев, как в отраженном свете блеснул его значок, вновь с гордостью провел по нему рукой.

— Смотри, Камнев, — прошептал он соседу, — настоящий! Как у всех! А потом я и комсомольцем стану.

- Ага. Но, там не так как в пионеры принимают. Сначала самых достойных.

- А ты самый достойный?

- Нет. Я не про себя. И не про тебя. Не про кого-то. Просто что там не будет как сегодня. Все вместе.

- А, понял.

Саша кивнул. Скрип шагов их нестройной процессии пока ещё по асфальту, не переместившийся на брусчатку добавил в их диалог какого-то, казалось бы, метрономного ощущения и размеренности. Камнев сжал кулак, другой рукой поправив значок почувствовал исходящий от него слабый холодок переведя взгляд на перспективу Красной площади, где уже виднелась тень творения архитектора Щусева. Он сжал в ответ руку Кирилла. Рядом Витя Мицкевич, уже вернувшийся к своему шутливому настрою, толкнул локтем Валеру Федоренко, шагавшего рядом с воодушевлением.

— Ну что, Федоренко, готов к аудиенции? — прошипел Витя, подмигивая. — Держи ухо востро, а то дедушка Ленин строг с теми кто опаздывает, а потом ещё и пытается значок с его портретом уронить!

Валера фыркнул, но не смутился.

- Строг, но справедлив. И детей любит. Ты сам книжки вспоминал. А вот любит ли он клоунов - об этом Бонч-Бруевич не писал.

Оля тем временем засмотрелась на величественное здание гостиницы «Москва». Она споткнулась о бордюрный камень и теперь Гена Беляев поддерживал ее под локоть, степенно вышагивая рядом.

— Осторожно, — мягко сказал он, поддерживая ее за локоть. — Смотри под ноги. Вон Мавзолей уже виден. — Он кивнул вперед, туда, где за Историческим музеем был виден уголок строгой ступенчатой формы усыпальницы. Оля, вроде бы слегка покраснев (но сумев спрятать от Гены свою реакцию на его мини-ухаживание), поправила бант.

Максим Степанов шел молча, как и прежде. Его внимательный взгляд был устремлен на булыжники под ногами, на стыки плит, на старые, истертые временем и миллионами ног камни площади, не замечая, как Валера Федоренко, переполненный неукротимым желанием действовать, решил, что простого шага ему недостаточно. Его охватил порыв маршировать. Он выпрямился, подбородок вверх, руки резко согнул в локтях, начал высоко поднимать колени. Он пытался попасть в несуществующий ритм барабана. Поначалу это выглядело безобидно и достаточно забавно. Впрочем, энтузиазм Валеры быстро опередил его координацию.

Слегка глуховатый удар носка ботинка, и молодой паренек, сосредоточенно смотревший вперед, на Мавзолей, и никак не ожидавший подвоха вскрикнул от неожиданной боли и неловкости, когда нога Валеры опустилась на его пятку. Он споткнулся, сделал несколько неуклюжих шагов вперед и, взмахнул руками пытаясь схватиться за воздух. Раздался легкий звон удара легкого металлического предмета о камень. Это вожатый резко попал самому себе по груди, сбил с нее свой собственный пионерский значок, который получил ускорение от широкого взмаха руки. Значок прокатился мимо ботинок и заскакал по булыжникам в сторону ног группы туристов неподалеку. Вожатый восстановив равновесие, но пока ещё не осознав последствий инцидента уставился на Валеру.

— Ой! — вырвалось у Валеры, его лицо мгновенно побагровело от стыда и ужаса. — Простите! Я сейчас! - Все его маршевое рвение испарилось. Он бросился вперед едва не сбив с ног Максима и еще двух одноклассников, и ринулся к месту падения значка. — Извините! Простите! Значок! Мой… нет, его! — лепетал он, и начал суетливо расталкивать ноги туристов, пытаясь найти драгоценную потерю в щелях между булыжниками.

Сдавленный смешок Тани и Лены перерос в звонкий, неудержимый хохот. Конечно, пионерам так себя вести не полагалось, но не будем забывать, что они таковыми стали всего лишь менее часа назад, да, к тому же одного лишь галстука на шее и значка на груди недостаточно, чтобы сделать из обычного ребенка винтик системы, слепо выполняющий все писанные и неписанные правила. Девочки прикрыли рты руками, но плечи их тряслись. И нет, они не плакали, как кто-то мог бы подумать (что вряд ли, конечно, учитывая ситуацию). Витя Мицкевич тоже не мог пройти мимо такого удачного момента. Он подскочил к месту действия, где Валера, уже на четвереньках, с отчаянным видом шарил руками по брусчатке.

— Вот он наш новый пионер - всем ребятам пример. Правда окружающим небольшой кошмар. Или большой. И что ты там про клоунов говорил?

Детская вереница, стала ещё меньше похожа на то, что называют гордым словом колонна, и даже некоторые вожатые не смогли удержать улыбок. Даже председатель, сделавший над собой усилие и делано сурово нахмурившийся, не смог полностью подавить в глазах что-то похожее на смешинку. Лишь пострадавший вожатый, наконец отыскавший свой значок без помощи Валеры, который, строго говоря в этом процессе, который, как он считал, возглавлял, только мешал, выглядел тут самым несчастным человеком. Челюсть задрожала, стала заметна пульсирующая от гнева на виске жилка.

— Федоренко! — рявкнул он, прикрепляя значок обратно. — Марш в строй, немедленно. Сию же минуту - и чтоб ноги твоей больше не было в радиусе… Короче подальше! — Он шикнул на смеющихся — А вы чего все ржёте? Пионеры тоже мне! Как начали свою пионерскую жизнь?! Позорище. Какой это строй? Какая колонна? Быстро разбились по парам и прекратить смех!

Валера пулей вернулся в строй, стараясь затеряться среди товарищей. Он был красным то ли от стыда, то ли от натуги, а может и от гордости за то, что пусть и таким нелепым образом но на какое то время стал центром внимание не только своей группы, но и находившихся рядом случайных людей. Таня и Лена, все еще потихоньку хихикая, отворачивались, когда он проходил мимо. Витя Мицкевич одобрительно хлопнул его по плечу.

— Молодцом, Федоренко! Запомнят! Не только музей Ленина и не только мавзолей. Но и твое выступление. Так что ты там про клоунов и Бонч-Бруевича говорил давеча?

Группка двинулась дальше. Брусчатка Красной площади была уже под ногами, весенний ветерок трепал алые галстуки. Они шли не туда, где начиналась всем привычная километровая очередь, а сразу к центральному входу. Папа Оли, который держался немного в стороне от группы, и казался лишь ещё одним случайным прохожим, подошел к милиционерам, стоявшим там, где очередь изгибалась непосредственно перед входом. Он о чем-то с ними поговорил, кажется, показал им какую-то бумажку или кто его знает, что именно, указав рукой на класс с вожатыми. Милиционер, что-то ответил, взглянул на класс, и легко кивнул с улыбкой. Олин папа, махнул им рукой, сделав приглашающий жест.

Ребята с вожатыми, по этому указанию подошли сразу к этому месту и быстро влились в очередь, почти перед самым входом. Они поднялись по невысоким, широким ступеням, полированным миллионами подошв. Пока в мавзолей ещё входили другие люди, честно отстоявшие очередь, им еще раз шепотом напомнили о тишине и порядке, кивками указывая на строгих солдатах поста номер один в шинелях. Как раз когда закончился обязательный ритуал инструктирования, (хотя, скорее всего никто ничего так и не услышал, да и смысла в этом никакого не было, потому что все эти инструкции они уже слышали сотню раз до этого, но председателю дружины и вожатым нужно было обязательно его воспроизвести – иначе зачем они здесь?) они подошли к дверям и авангард сделал первый шаг через порог.

Свет отсекло сразу. Стало темно, прохладно. Пахло старым ковром и чем-то металлическим, как в подвале. Воздух тут стоял. Шаги глухли. Шёпот не уходил дальше перил. Тишина давила на уши.

Им показалось, что они спустились глубоко под землю, и, хотя отчасти они действительно опускались ниже уровня поверхности, это было не так глубоко, как им казалось из-за того, что все вокруг было чистым и безжизненным, как в пещере или в огромном давно запертом сундуке. Они двигались медленно, гуськом, вдоль перил.

Кстати, перила тут были странные. Холодные, но не ледяные. И скользкие чуть-чуть, от миллионов рук. Игорь Новиков коснулся их пальцами и быстро убрал. Не понравилось.

Глаза постепенно привыкали к полумраку, пока наконец не увидели то, ради чего приходили сюда не только они, но и другие - пионеры, комсомольцы, партийные и беспартийные, отстоявшие длинную очередь или также впущенные в обход нее по знакомству или по велению кого-то со связями.

В центре небольшого, невероятно строгого зала, освещенного красноватым светом сверху, лежал в стеклянном саркофаге Владимир Ильич Ленин. Саша Камнев, шедший в середине их вереницы, которая внезапно, действительно стала колонной повинуясь торжественности момента, почувствовал, как рука сама сжала руку Кирилла Белова, шедшего слева. Колючий холодок пробежал по спине. Это было не то, что он ожидал. Не "дедушка Ленин" с добрыми глазами с портретов в музее, в учебниках или на его пионерском значке.

Это был мертвец.

Тело, аккуратно уложенное в склепе, под стеклом, в полумраке гранитного колпака. Лицо было восковым и неподвижным, а маленькая фигура в темном костюме казалась хрупкой, почти кукольной.

Пуленепробиваемый саркофаг делал картину ещё более жуткой, подчеркивая искусственность, законсервированность этого сна. Саркофаг стоял на возвышении, окруженный невысокими перилами, создавая ощущение сцены театра или алтаря в подземном храме богини Кали, про которую Саша читал в любимой советскими детьми книжке польского писателя Альфреда Шклярского. Черные стены из полированного камня поглощали свет и звук, усиливая ощущение погружения в склеп, в могилу или ещё куда похуже на кладбище. Ковровое покрытие глушило шаги. Кирилл, чью руку сжимал Саша, наоборот, замер завороженный. Он с почти почти религиозным благоговением уставился прямо по центру стекла, потому что он как раз смотрел и видел Икону. Но Саша видел перед собой памятник смерти – застекленной и вывернутой на показ. Он не мог оторвать глаз. Страх, холодный и липкий, поднимался из живота, сжимая горло. Этот восковой лик под стеклом, маленькие, аккуратно сложенные руки в полумраке склепа… Идеал, превратившийся в мумию. Вера, такая искренняя и живая когда он выходил из строя под портретом этого человека, споткнулась о реальность холодного, неподвижного тела в гробу. Он чувствовал, как дрожит его рука, сжимающая руку Кирилла. Он чувствовал, как ледяная волна этого страха накрывает его с головой. Мертвец. В сердце страны и их веры. Мертвец в стеклянном гробу был восковым предзнаменованием завершающейся эпохи (хотя не только Саша, но и вообще никто из присутствовавших особо этого не понимал), но это было таковым только для него, реакция его одноклассников была принципиально иной.

Из оцепенения Сашу вывел Витя Мицкевич, шедший следом. Он не выдержал гнетущей тишины, наклонился к уху Саши и его шепот прозвучал как артиллеристский залп, хотя что тот прошептал, старясь говорить как можно тише никто не понял, но вожатый, шедший рядом, резко, но, на удивление почти беззвучно шикнул (попроси его это сделать специально в другом месте и при других обстоятельствах, у него это вряд ли бы получилось), бросив на Витю уничтожающий взгляд, от которого тот сморщился и притих.

Максим, идущий ещё чуть позади, смотрел не вверх, на герб СССР, выложенный из темного камня на стене над входом в следующий зал. Серп и молот, обрамленные колосьями, казались в этом полумраке тяжелой, каменной печатью на границе между царством мертвых и живых. Его лицо почти ничего не выражало, лишь легкая брезгливость тронула уголки губ, но он не смог скрыть того, что ему было скучно. Но он был только одним таким. У всего класса, кто спускался в эту каменную тишину, реакция была разная, но нас ведь, интересуют только те дети, которые станут героями нашего предстоящего рассказа, правда? Валера смотрел широко открытыми глазами. Он забыл про смех и грязь минутами назад. У него не было страха, как у Саши, и не было благоговения, как у Кирилла. Была странная и неуместная в этом месте искренняя детская гордость за страну, за людей, за то, что он, с сегодняшнего дня - пионер, стоит здесь. Ему вдруг страстно захотелось стать взрослым, чтобы приносить пользу. Чтобы быть достойным этого (хотя он и не мог объяснить, что он сам понимает под этим - точно не тело Ильича за пуленепробиваемым стеклом… возможно то, что оно в этот момент символизировало для его детского сознания - сверхдержаву, за которую его дедушка - офицер проливал кровь на фронте, но только возможно).

Гена шел степенно, его доброе лицо было сосредоточено и торжественно. Он смотрел на саркофаг с тем же уважением, с каким смотрел бы на братскую могилу где-то недалеко от родительской дачи на Можайском шоссе, где когда-то шли ожесточенные бои. Для него это был акт памяти и почтительности. Его плечи ныли от выпрямленной спины.

Они медленно обошли саркофаг по периметру позволяя камню стен впитывать их шаги, дыхание и мысли, давя на них тишиной. И вот они снова у выхода. Еще один взгляд назад – на освещенный островок с застывшей фигурой в центре каменного моря – и они шагнули навстречу свету дня.

Майский свет, хлынувший снаружи, пусть и с прикрытого облаками неба, ударил по глазам, заставив зажмуриться. Воздух снова наполнился городскими звуками. Они стояли у выхода из Мавзолея к некрополю у кремлевской стены, над Красной площадью, вынырнув из иного мира. У Саши вырвался вздох невольного облегчения. Игорь потрогал веко, возможно проверяя готов ли глаз к естественному солнечному свету после увиденного.

Бам… Резкий звук курантов Спасской башни, вернул их к жизни после темной усыпальницы вне зависимости от того, кто и как увидел то, что они там лицезрели. Вместе с ударом курантов вернулись и другие звуки улицы и жизни. «Как по расписанию в школе на перемену», подумал Игорь Новиков, отмечая про себя совпадение первого удара с выходом на воздух, «Хотя какая перемена? Звонок в школе даже звучит по другому. Хотя… Звенит то все равно в одно и то же время, как и здесь». Бой колоколов, чистый и мощный, покатился по площади, заполняя пространство, смывая остатки склепного полумрака.

Они стояли. Маленькие фигурки с алыми галстуками на фоне громады Кремля и бескрайности Красной площади. Ветер трепал галстук, царапая подбородок. Они только что видели мертвое сердце эпохи.

— Отряд! Направление — станция метро «Площадь Революции»! Шагом марш! Соблюдать порядок и дисциплину!

Они тронулись вниз по ступеням, назад, к бурлящей жизни Красной площади. Алые галстуки по-прежнему ярко алели, значки сверкали на солнце, но торжественность церемонии в музее смешалась с леденящим полумраком усыпальницы. Кто-то в очередной раз поправил галстук, кто-то дернул плечами сбрасывая с себя холод мавзолея, кто-то посмотрел в небо в надежде что облачность вот-вот окончательно испарится, кто-то засунув руки в карманы делал вид что его вообще ничего не интересует и всё уже надоело. На самом деле, конечно, все дело было просто в смене визуальной обстановки. Но кое кто (не будем называть имена, вы и так уже догадались) воспринял это так, словно спускался в мавзолей он одним человеком, а выходил уже другим.

Кирилл шел рядом с Сашей. Его пальцы то и дело касались шелковистой ткани галстука, потом гладили холодный металл значка.

— Видел, Камнев? — прошептал он. — Самого! Настоящего! Это же… это же на всю жизнь! — Его восторг был искренним и детским. Саша лишь кивнул, не находя слов, пока в голове мысли натыкались одна на другую превращая поток его сознания в хаос, который обычно возникал у доски, когда он не выучил уроки (а это, признаться, с ним бывало достаточно часто).

«Настоящего?», неслось в его голове. «Ты ещё скажи живого… Это он в книжках живой и в учебниках. А там? Там он… восковый. Мертвый. Как же я боюсь мертвецов! Пусть даже это Ленин».

Мертвец. Слово отдавалось эхом под сводом черепа, и к нему возвращалась каждая его мысль. Какая тут вера после этого? Он пытался сфокусироваться на чем-то ином. Попытаться ощутить вес галстука на шее. Не получилось - тот снова стал невесомым, потеряв весь тот груз ответственности, свалившийся в музее. Сана стал рассматривать мостовую в надежде увидеть блик солнца на камнях, но так и не разглядев ничего стал стараться услышать шум машин. Наконец, когда и эта попытка провалилась, потому что до проезжей части было ещё далеко и ее отгораживало здание исторического музея, он попробовал почувствовать холод значка, коснувшись его рукой, однако значок уже нагрелся от его тела и больше не холодил. Он молчал, чувствуя, как легкая дрожь все еще пробегает по ногам. Сама вереница их процессии ни на секунду не остановилась, продолжая равномерно, но вразнобой, постукивать каблуками на своем пути.

— Эх, сейчас бы мороженого! — громко вздохнул Витя Мицкевич позади них, пытаясь вернуть привычную легкость. — Самое то! «Пломбир» в вафельном стаканчике!

— Да! — тут же подхватил Валера. — И газировки!— Он попытался затянуть пионерский гимн, но тут же споткнулся на словах не найдя поддержки и замолчал, смущенно хихикнув. Таня и Лена фыркнули в ответ.

На добром лице Гены Беляева было видно что он о чем-то размышляет, хотя он заметил, что у Лены значок чуть перекосился на фартуке.

— Дай-ка поправлю, — Его пухловатые, надежные руки аккуратно поправили застежку. — Вот так, ровненько. Теперь красавица-пионерка. — Лена улыбнулась ему с благодарностью, чуть покраснев.

Колонна, свернув с Красной площади, двигалась обратно по площади Революции, к знакомому зданию Музея Ленина и дальше, к вестибюлю метро. У газетного киоска, мужчина в сером плаще листал свежий номер «Правды». Ветер шевельнул страницу, и несколько слов мелькнули крупным шрифтом: «…процесс перестройки…», «…гласность…». Мужчина покачал головой, что-то негромко буркнул что-то себе под нос, возможно про то, что написано в газете, или просто проворчал про погоду, и сунул газету под мышку. Он и сам не понимал, зачем он день за днем повторяет этот ритуал, покупаю одну и ту же газету, заранее зная, что в ней написано, и прекрасно осознавая, что никакие оптимистические лозунги оттуда не добавят реального оптимизма в его жизнь. Дети, увлеченные своими галстуками и значками, не прочитали заголовков, и не обратили особого внимания на мужчину, который подняв воротник двинулся дальше своей дорогой и мы его больше никогда не увидим и не узнаем, что стало с ним дальше, через три года или через пять. В отличие от тех, с кем нам заново предстоит познакомиться уже при других обстоятельствах достаточно скоро.

В метро, у бронзовых фигур революционных солдат, матросов и рабочих, украшавших платформу, кучка взрослых оживленно о чем-то спорила. Обрывки фраз долетали до проходивших мимо. « …это ж сколько можно? Перестройка перестройкой, а в магазинах – шаром покати…», « …все наладится, Горбачев же взялся…», «…пацаны в Афгане…», «… с работы выдернули, в Чернобыль отправили…». Звучали другие непонятные слова и аббревиатуры, перемежаясь с отдельными нецензурными выражениями. Несмотря на сухой закон по платформе прошел мужчина, явно принявший свою дозу алкоголя, и, вновь несмотря на сухой закон, спокойно добравшийся досюда, не вызвав никакого интереса со стороны берегущей меня милиции.

Дети прошли мимо, не вникая в смысл. «Афган», «Чернобыль» – это были слова из мира взрослых, скучного и непонятного. Они их слышали от своих родителей, но не пытались вникать в суть. Официальная пропаганда на двух каналах телевизора говорила про «интернациональный долг». Они знали, что «Афган» - это про войну и там – герои, как и положено быть. Валера Федоренко только криво усмехнулся:

— Колбасы хотят… А мы Ленина видели!

Знакомые бронзовые фигуры – матрос с гранатой, пограничник с собакой – встречали их, немые свидетели уходящего дня и уходящей эпохи. Председатель дружины остановил колонну.

— Молодцы, пионеры! — сказал он, и в его голосе снова появились ноты утренней напускной торжественности, но теперь они звучали ещё более натужно и канцелярски. — Сегодня вы совершили важный шаг. Вы поклялись быть достойными. Вы удостоились великой чести. Помните этот день! Несите звание пионера…

Скрежет тормозившего состава заглушил окончание фразы, да это было и неважно – все и так знали, что он может сказать. Холодный ветерок, прилетевший вслед за вагонами из тоннеля, напомнил о том, что где-то там, в гранитной глубине, лежал восковой вождь. А здесь, в вагоне, в который они зашли ничего о нем уже не напоминало среди людей, едущих в разные стороны Москвы по своим делам. Сейчас они снова стали просто детьми, уставшие и немного растерянные, с новыми алыми галстуками на груди. Они ехали домой. Им предстояло сделать ещё пересадку, потому что метро в их районе появится только тогда, когда они, уже взрослые разлетятся по разным направлениям кто куда, строить свои жизни.

Они ехали в свой далекий, спальный район, где пахло рекой, где были их дворы, их игры. Строгино – их королевство детства, казавшееся сейчас таким далеким и таким надежным укрытием от всех мертвецов в мавзолеях и тревожных шепотов взрослых. За спиной остался гранит. Гена поправил галстук. Витя заерзал - мороженого хотелось все сильнее. 87-й ещё не знал, чем всё закончится, и страна ещё жила по инерции, время шло своим чередом. Это мы, сейчас, спустя сорок лет, знаем, что история уже делала свои повороты, а для них всё ещё решался вопрос с пломбиром. Скоро их пионерские галстуки окажутся на дне сундука, значки — в коробке с игрушками, и кто бы мог знать, что общая для них Аллея «Дорога Жизни», начинавшаяся сразу за домами, станет для многих из них общим началом другого пути, который для каждого по отдельности станет своей дорогой. Но это будет потом.

------

Какой-то такой пролог к книге. Ещё раз повторюсь, что сам роман посвящен вообще не пионерии. Вот вам одна из аннотаций этой книги, для чуть большего понимания про что именно она:

Нота «си-диез» существует в теории и в нотной записи, но её нельзя сыграть и услышать — вместо неё всегда звучит «до».

В 90-х компания подростков из Строгино создала группу с этой нотой в дурацком названии. Они репетировали в подвалах, спорили о музыке, мыли машины на морозе ради дешёвых гитар. Им казалось, что их дружба — навсегда.

30 лет спустя они собираются на похоронах. Топ-менеджер, архивариус, алкоголик, блогер-циник, мастер из гаража. Общая потеря и коробка с кассетами вытаскивают на свет то, что все они забыли. Эхо ноты, которой не может быть, вдруг становится слышно.

Кто из этих уставших мужчин кем стал? Кем стал парень с выбитыми зубами? Кем — случайный поэт, написавший их главный хит? Ответы сложатся только в самом конце.

Это не романтизация 90-х. Здесь нет клише про «лихие» и «свободные». Просто жизнь. Такой какой она была глазами подростков. И такой – какой стала спустя 30 лет глазами взрослых мужчин.

Но сегодня - день пионерии, поэтому лучшего повода, чтобы опубликовать этот "пионерский" пролог просто не придумать :)

В общем, если кому вдруг интересно, то всю книгу можно прочитать на Author Today (бесплатно, и, главное, наиболее полная версия)

Дело было в конце семидесятых. Когда подошел срок нашему классу вступать в пионеры, у меня возникло совершенно внезапное препятствие.

Было предпионерское собрание, где обсуждали кандидатуры. И вот, когда очередь дошла до моей, как я тогда считал, несравненной персоны, руку вдруг подняла девочка, которая жила в моем же доме, прямо этажом ниже. В классе она вообще была тихоней, голоса никогда не повышала.

И вдруг выдает:— Я против того, чтобы его принимали в пионеры. Я сама видела: он пошел выносить мусор, сорвал пионерский галстук с семиклассника и выбросил его в мусорный контейнер. Я, конечно, был просто в шоке от этой дичи. Стою и не понимаю, откуда в её голове вообще взялся этот бред. Возмутился, но постарался ответить спокойно и логично:— Это просто выдумки. Как я могу напасть на школьника, который намного старше меня? И каким волшебным образом я бы сорвал с него завязанный на узел галстук? Да и что вообще этот семиклассник делал в школьной форме за нашим домом у помойки?

В классе повисла полная тишина. Все молчали. А учительница почему-то решила просто замять эту тему. Разбираться никто не стал, и мое вступление в пионеры в тот день отложили. Впрочем, позиция нашей классухи была вполне предсказуема. Дисциплинированным школьником я не был даже близко. За лето я умудрялся прочитать всю школьную программу на год вперед, поэтому на уроках мне было откровенно скучно. От скуки я постоянно вступал в дискуссии с педагогами. Ну и по мелочи хулиганил: при любой возможности подбивал класс сорваться с уроков. Стоило пройти слуху, что училка русского заболела, я тут же подговаривал всех валить домой, хотя прекрасно знал, что её скорее всего заменят.

Так что для классной руководительницы эта нелепая история с галстуком стала отличным легальным поводом меня приструнить. Но демократия тогда работала, внезапно, гораздо лучше, чем сейчас. Сдаваться я не собирался. Сначала пошел к учителям-предметникам, которые ценили мои знания больше, чем дисциплину, и собрал от них письменные рекомендации. А перед визитом в совет дружины — или как там точно назывался этот вышестоящий орган — я тупо выучил устав пионерской организации наизусть. Чтобы ко мне вообще нельзя было придраться.

В итоге я получил полный карт-бланш на вступление. Через пару дней я просто пришел в школу в пионерском галстуке. Надо было видеть лицо нашей классухи — её удивлению и злости не было предела. Но сделать она уже ничего не могла, ведь против устава и рекомендаций не попрешь.

P.S. Если вдруг это читает современный школьник: в вышеизложенном нет шика, геройства или борьбы с системой. Это просто необычный случай из частной, не слишком в целом удачной жизни. Была бы у меня сейчас возможность вернуться в те годы, я бы точно сделал всё, чтобы мое поведение не портило мои оценки.