Об общественном идеале. – Новгородцев Павел Иванович (1866—1924)
V. Общественный идеал и задачи личности
Но среди великого разнообразия этих решений с особенной резкостью выступают два крайних и противоположных направления, которые можно обозначить названиями абсолютного коллективизма и абсолютного индивидуализма. Если первое из этих направлений утверждает, что весь смысл личной жизни исчерпывается общественностью, второе, напротив, говорит, что смысл личной, жизни совершенно от общественности не зависит. Личность вся и до конца, во всей полноте своих потребностей и задач растворяется в общественной стихии, - думают крайние коллективисты, - в обществе и через общество спасается она от своей слабости и ограниченности, в нем она имеет и исходное начало, и завершающий предел своих стремлений. Личность довлеет себе, - полагают крайние индивидуалисты, - общество ей не помощь и не опора, а помеха и граница, только в самой себе может она найти спасение и выход из сознания своего несовершенства. Очевидная односторонность этих исключающих друг друга воззрений сама собою требует примиряющей точки зрения, и одно противопоставление их наводит на мысль, что истины следует искать не в этих крайностях, а в некотором высшем объединяющем взгляде. Но прежде чем указать возможный характер такого объединения, следует ближе выяснить сущность абсолютного коллективизма и абсолютного индивидуализма.

Высокая оценка общественной жизни встречается у мыслителей самых различных направлений, и у многих из них она достигает твердого убеждения, что возможно осуществить такой общественный союз, который имеет абсолютное божественное значение и под сенью которого отдельные лица находят путь к блаженству, к всецелому удовлетворению своей души. Платон, Августин, Гегель, каждый по-своему, мечтали о таких абсолютных божественных союзах. Платон даже и выражался о совершенном общении таким образом, что в нем проживают "боги и дети богов"; Августин считал церковь, ведущую человека к спасению, царством Божиим на земле, а Гегель называл государство, осуществляющее нравственную идею, земным богом. Однако, не у этих философов надо видеть последовательное выражение абсолютного коллективизма: и Платон, и Августин, и Гегель, и все, кто следует за ними или стоит близко к ним, признают над обществом высшее и мировое начало добра, к которому совершенное общение возводит человека. Совершенное общение является тут лишь отражением божественного плана; не своею силою, а силою высшею, силою божественною держится оно и спасает человека. Для того, чтобы иметь пред собою абсолютный коллективизм в его чистом и подлинном выражении, надо перейти к таким мыслителям, как Фейербах, Маркс, Конт, у которых общество само становится богом и само по себе своим внутренним совершенством спасает личность. Вне этого и выше этого человеку нечего искать. Ему даже вредно искать чего-либо высшего, ибо кроме отвлекающих и манящих миражей он ничего не найдет. Общество для человека не путь к чему-то высшему, оно само есть это высшее, в нем весь смысл человеческой жизни; это - альфа и омега всех помыслов, стремлений и упований личности. Говоря собственными словами одного из этих мыслителей, общество есть "бог для человека". Как очень характерно выражается Фейербах, которому принадлежат эти слова, "существо человека содержится только в общении, в единстве человека с человеком. Одиночество есть конечность и ограниченность, общественность есть свобода и бесконечность. Человек сам по себе (für sich) есть только человек (в обычном смысле слова); человек с человеком, единство я и ты, есть бог". Из других рассуждений Фейербаха мы ближе узнаем, в каком смысле единство людей, высшим выражением которого он считает государство, является для человека божественным. "Государство есть совокупность всех реальностей, государство есть провидение для человека. В государстве один заменяет другого, один восполняет другого; чего я не могу, не знаю, может другой. Я не один, отданный случайностям естественной силы; другие существуют для меня, я окружен всеобщим существом, являюсь членом целого. Истинное государство есть неограниченный, бесконечный, истинный, совершенный, божественный человек. Лишь государство есть человек, сам себя определяющий, к самому себе относящийся, абсолютный человек".

...Отвергнуть религиозные представления не значит еще искоренить в себе и религиозную потребность; а эта потребность прежде всего заключается в том, чтобы освободиться от сознания слабости и ограниченности личных сил, от чувства собственной недостаточности и неудовлетворенности, от внутренних противоречий и разлада. Поставленный в зависимость от внешнего мира, от его непреклонных законов, повергаемый в ужас и отчаяние фактами смерти и страдания, человек ищет восполнения своих личных недостаточных сил. Эта потребность неискоренима, ибо она вытекает из всей природы человека как существа мыслящего и чувствующего, способного представить себе всю необъятность пространств, всю бесконечность времен, среди которых его жизнь теряется, как краткий миг. Религия отвечает на эту потребность указанием связи человека с Богом, с абсолютным началом добра. Когда же это начало отвергается, инстинктивное стремление влечет к тому, чтобы заменить его какой-либо иной абсолютной ценностью; так приходят и к признанию божественного и абсолютного значения общественности.Для тех, кто ищет философской законченности воззрений, здесь прежде всего открываются два исхода: или отвергнуть самую потребность религиозного восполнения личности и занять гордую позу абсолютного индивидуализма, или же признать эту потребность и за неимением другого высшего начала искать восполнения в той близкой к нам общественной среде, которая нас воспитывает и охраняет, которая служит для нас и источником добрых чувств, и предметом высокого воодушевления. И нет ничего удивительного, что в мысли, как и в жизни, общественным чувствам и общественному служению придается нередко такое исключительное значение.

... Поставить человеческую сущность на место божественной, сделать из политики религию - ведь это и значит превратить общественную проблему в религиозную и понять задачу общественного устроения также и как задачу спасения людей от их слабости и ограниченности, от тягостных внутренних противоречий. Достигнуть единства с собою, достигнуть высшей гармонии духовного совершенства здесь полагается возможным путем всецелого и благодатного слияния личной жизни с общественной. Трансцендентные и потусторонние стремления человека здесь отвергаются, как отвергается также и всякое самобытное проявление личности, в глубине своего духа и независимо от общественных связей отыскивающей путь к идеалу.

Развивая точку зрения Фейербаха, Маркс с суровой последовательностью требовал от человека, чтобы он стал действительно родовым существом, чтобы он не отделял себя от общества, чтобы он всецело воспринял в себя абстрактного государственного гражданина. Начало общественности подчеркивается у него еще ярче и решительнее, чем у Фейербаха, и с этой стороны Маркс находит доктрину своего учителя слишком отвлеченной и незаконченной. "Сущность религии, - замечает Маркс, - Фейербах объясняет сущностью человека. Но сущность человека - это вовсе не абстракт, свойственный отдельному лицу. В своей действительности это есть совокупность всех общественных отношений". Отвлекаясь от хода исторического развития, Фейербах рассматривает "религиозное чувство как нечто совершенно отдельное и ничем не связанное", а человеческую сущность берет "как род, т.е. как внутреннюю немую общность, устанавливающую лишь естественную связь между многими индивидами". В противоположность этому, Марке утверждает, что человека надо рассматривать в его принадлежности к определенной форме общества. В исторических условиях общественной жизни он находит исчерпывающее объяснение как религиозного чувства, так и всего человеческого существа. Общественная жизнь, представляющаяся ему как жизнь практическая по существу, получает, таким образом, безусловное значение: все сводится к ней и все из нее объясняется. "Все таинственное, все то, что ведет теорию к мистицизму, находит рациональное решение в человеческой практике и в понимании этой практики". Религия абсолютного коллективизма доводится у Маркса до своих крайних последствий: практика общественной жизни провозглашается тут естественным выходом из всех человеческих сомнений и стремлений *. То же отождествление общественной проблемы с религиозной мы находим у Конта. И он, отвергая историческую религию, ставил на место ее религию человечества, утверждая, что человечество есть высшая сила, от которой зависят все наши мысли, чувства и действия, и что идея человечества должна бесповоротно устранить идею Бога.
* В интересном очерке "Карл Маркс как религиозный тип" (в сборнике "Два града". М., 1911) С.Н.Булгаков, очевидно, введенный в заблуждение внешней формой выражений Маркса, полагает, что "он берет только одну сторону учения Фейербаха - критическую, и острие его критики оборачивает против всякой религии, вероятно, не делая в этом отношении исключения и для религии своего учителя. Он стремится к полному и окончательному упразднению религии, к чистому атеизму, при котором не светит уже никакое солнце ни на небе, ни на земле" (стр. 89). На самом деле, отрицая религию в принципе и на словах, Маркс, однако, всецело усвоил ту религию общественности, которую проповедовал Фейербах, правда, "без пасторского благочестия и внутренней проникновенности" своего учителя, но еще с большей верой в безусловное значение общественного начала. Употребляя собственное выражение Маркса, он хотел, чтобы человек вращался около себя, как около собственного своего солнца. В другой статье того сборника "Два града" Т. I стр. 41) С.Н.Булгаков определяет позицию марксизма как "антропотеизм", противополагая его более радикальному атеизму Ницше и Штирнера; этот взгляд более соответствует действительности.

...Но есть ли общество то, чем признает его абсолютный коллективизм: начало и конец, альфа и омега человеческой жизни? Может ли оно этим быть? Где найдем мы в нем ту абсолютную силу, ту высшую благодать, которая совершает великое чудо: из отдельных лиц, ограниченных и слабых, слагает великое единство, безграничное и всемогущее? Увы! Как сугубо прав был наш русский мыслитель, когда говорил: "То, что позитивизм называет человечеством, - есть повторение на неопределенном пространстве и времени и неопределенное количество раз нас самих со всей нашей слабостью и ограниченностью. Имеет наша жизнь смысл, цену и задачу, ее имеет и человечество; но если жизнь каждого человека, отдельно взятая, является бессмыслицей, абсолютной случайностью, то так же бессмысленны и судьбы человечества. Не веруя в абсолютный смысл жизни личности и думая найти его в жизни целого собрания нам подобных, мы, как испуганные дети, прячемся друг за друга; логическую абстракцию хотим выдать за высшее существо, впадая, таким образом, в логический фетишизм, который не лучше простого идолопоклонства, ибо мертвому, нами созданному объекту приписывает черты живого Бога".
["Наш русский мыслитель -- протоиерей Сергий Булгаков, цитата из "От марксизма к идеализму : Сборник статей (1896-1903) ", статья "Основные проблемы теории прогресса"]

...Для характеристики абсолютного индивидуализма будет правильнее остановиться на учении Ницше. Если надо взять такую доктрину, которая с особенной яркостью обнаруживает не только отрицательные, но и положительные стороны крайнего индивидуализма, то, конечно, следует обратиться к знаменитой морали сверхчеловека. Борьба за индивидуализм и за полную свободу личности может принимать весьма разнообразные формы, и здесь прежде всего вспоминаются многочисленные теории анархизма. Но не этим теориям принадлежит последнее слово в развитии индивидуалистического начала. Анархизм не есть принципиальное отрицание общества, это только отрицание власти и принуждения. У анархизма есть свой общественный идеал, свое представление о совершенном и свободном обществе, в котором и человек становится добрым и совершенным существом. В этом смысле и Штирнер, как один из теоретиков анархизма, не доходит до конца, у него есть демократическая тенденция, есть представление об идеальном "союзе эгоистов". Для того, чтобы дойти до абсолютного индивидуализма в его наиболее законченной форме, надо взять именно Ницше, надо взять систему сверхчеловеческого аристократизма, в котором самая идея общения отрицается: место ее занимает представление о самодовлеющем и всеблагом сверхчеловеке, которому ничего не нужно, потому что он все имеет в себе. Не только общественная проблема здесь отрицается, но отрицается и проблема религиозная, проблема связи человека с миром и Богом, и это второе отрицание усугубляет и подчеркивает то первое: личность тут ничего вне себя не ищет, поэтому нет для нее необходимости искать и совершенного общества. Но именно это сплошное отрицание всяких связей и норм, стоящих над личностью, тем яснее подчеркивает веру Ницше в личность. Все святыни отвергаются, но личность остается во всеоружии своих индивидуалистических стремлений. Его индивидуализм есть несомненно творческий и верующий, тогда как индивидуализм Штирнера прежде всего разрушительный и нигилистический *. В этом смысле возможно говорить о положительной стороне ницшенианства, и в этом смысле учение Ницше является бесспорно самым интересным построением абсолютного индивидуализма.
* В этом направлении основное различие между Ницше и Штирнером в общем правильно, хотя и с известной склонностью к идеализации Ницше, указано С. Л .Франком. См. сборник его статей "Философия и жизнь". СПб., 1910, стр. 372 - 373. См. также его статью "Фр. Ницше и этика любви к дальнему" в том же сборнике. В противоположность этому совершенно отрицательную характеристику абсолютного индивидуализма дает кн. Е. Н. Трубецкой в своем критическом очерке "Философия Ницше" (М., 1904). Сходясь с почтенным автором этого очерка в некоторых исходных его взглядах на Ницше, я думаю, однако, что индивидуализм ницшенианской философии имеет и свои положительные стороны, как я указываю это ниже.

«Он никогда не узнает, как я люблю его, и люблю не потому, что он хорош собой, а потому, что в нем больше меня, чем во мне самой» — Эмили Бронте, «Грозовой перевал»

Есть чувства, которые невозможно объяснить логикой. На первый взгляд — обычная фраза о любви. Но если вдуматься… ведь речь совсем не о красоте, не о привычной романтике и даже не о счастье.

О том редком человеке, в котором вдруг узнаёшь себя сильнее, чем в собственных мыслях. Странно звучит? Возможно. Но именно поэтому эта цитата цепляет уже столько лет.

Примечательно, что Бронте написала это не приторно и не «литературно красиво». Наоборот — немного неровно, живо. Как будто человек сказал вслух то, что долго боялся признать даже самому себе.

И, честно, именно такие строки остаются с нами надолго. Не идеальные. Настоящие.

Отличный пример того, как человек, весьма далёкий от коммунизма, если он талантлив и вдумчив, может отчётливо понять и блестяще выразить одну из главнейших идей коммунизма: чем отчуждённый труд отличается от неотчуждённого.

Просмотрев комментарии выше, уточню. Отчуждение -- это далеко не только о том, что за результат труда работник получает лишь стоимость воспроизводства своей потраченной силы (т.е. гораздо меньше, чем стоимость произведённого). Отчуждение при эксплуататорских формациях (а особенно при капиталистической) пронизывает все сферы жизни.
Человек по природе своей есть существо трудящееся и общественное (даже лучше: общественно-трудящееся, это две части неразрывного целого). Указанное выше чисто экономическое отчуждение -- лишь вершина айсберга, отъём прибавочной стоимости влечёт за собой отчуждение человека от труда вообще! Человек ненавидит отупляющую работу на конвейере: можно любить тяжёлый труд, когда "выращиваешь" своё изделие от замысла до финальнйо полировки, а вот закручивание раз за разом одинаковой гайки на протяжении всего рабочего дня, всей недели, целых лет -- это любить невозможно. Такой работкик чувствует себя счастливым, лишь когда жрёт, напивается и спит, т.е. занимается чисто животными делами. Отторгая (и совершенно справедливо отторгая) "труд", потерявший смысл и потому ставший трудом лишь номинально, человек тем самым отчуждается от своей человеческой сущности.
Далее, в условиях капиталистической конкуренции (между фабрикантами -- за прибыли, между рабочими -- за право занять вакансию), человек отчуждается от общества -- второго столпа своего человеческого бытия. Человек человеку уже не интересен как личность -- это либо продавец, либо покупатель, либо конкурент, либо несущественный фактор. Далее, в условиях предельного разделения труда, превращения человека в заменяемую деталь производственного механизма человек отчуждается от своей разумности -- отличия от животных, сформированного общественным трудом. Не нужно разума, чтобы механически исполнять функцию. Интересно, что этому виду отчуждения работники с высшим образованием подвержены едва ли не больше, чем работяги: все видим, что ИИ (имитация интеллекта) легко замещает клерка, исполняющего инструкцию и перекладывающего документы из одной папки в другую. Отчуждение пронизывает отношения в семье (см. о тарелочницах и альфонсах, меркантильности с обеих сторон). Наконец, человек, проводя большую часть своей жизни в работе, смысла которой сам не видит, отчуждается от самого себя.