Человек про которого я вам сегодня расскажу один из самых остроумных творцов 20 века. И один из моих самых любимых авторов. Даже если вы не читали ни одного его произведения, то точно слышали цитаты из его работ.
Утром мажу бутерброд - Сразу мысль: а как народ? И икра не лезет в горло, И компот не льется в рот!
Но чтобы понять мою мысль в полном масштабе, нам придётся затронуть самый закостенелый миф русской литературы. Мне давно хотелось написать про ту самую нумерологическую фатальность и писак, что раздувают мифы то о «Клубе 27», то о цифре «37» в жизни поэтов.
Пушкин погиб в тридцать семь. Маяковский застрелился, не дожив до тридцати восьми. В русской поэтической традиции тридцать семь — это возраст, про который все всё понимают без слов. Проклятый рубеж. Точка, в которой принято либо сгореть, либо что-то решить про себя.
Когда Марина Цветаева в 1930 году написала о смерти Маяковского «в семнадцать лет вознёсся до потолка — в тридцать семь разбился об пол», она достраивала миф. Когда Андрей Вознесенский в шестидесятых снова и снова возвращался к этому числу, миф уже жил самостоятельно.
О мифах я сам частенько пишу в этом блоге. И если вы читали мои статьи по истории религии, то прекрасно понимаете, что когда миф рождается, его практически невозможно развенчать. Миф очень живуч, потому что распространяется в сознании людей как вирус.
Но миф разбивается всегда, когда начинаешь прикладывать к нему здравый смысл.
Вы удивитесь, но цифра «37» не всегда трагична. У некоторых после 37, наоборот, происходит небывалый подъем. Есть даже ещё один устоявшийся миф, что у некоторых людей в 37 уже всё лучшее прошло, а есть те, у кого в 37 всё только начинается.
(интересно было почитать ваши истории из жизни, если знаете такие)
Владимир Высоцкий умер в июле 1980 года. Ему было сорок два. Это не тридцать семь. Но в народной памяти он стоит рядом с Пушкиным и Маяковским — в одном ряду «сгоревших». Потому что способ, которым он жил и умер, важнее арифметики. И всё-таки 42 не 37. Согласитесь?
Высоцкий один из первых иронизировал на эту тему и прямо пел в своей песне:
Жалею вас, приверженцы фатальных дат и цифр:
Томитесь, как наложницы в гареме…
Срок жизни увеличился. И, может быть, концы
Поэтов отодвинулись на время.
Арсений Тарковский — отец режиссёра, один из крупнейших русских поэтов XX века — издал свою первую книгу стихов в 1962 году. Ему было пятьдесят пять лет. Не потому что начал поздно: стихи он писал с молодости, но советская система не пропускала его к читателю десятилетиями. Он переводил — Назыма Хикмета, грузинских поэтов — и ждал. Когда книга вышла, выяснилось, что за эти годы он написал корпус, который сразу поставил его в первый ряд. «Жизнь, жизнь», «Первые свидания», «Вот и лето прошло» — всё это написано человеком далеко за сорок.
Борис Пастернак к тридцати семи годам уже был автором нескольких поэтических сборников и пользовался репутацией крупного поэта. Но то, что обессмертило его имя за пределами литературного круга — роман «Доктор Живаго» — он писал с 1945 по 1955 год, то есть между пятьюдесятью пятью и шестьюдесятью пятью.
Свеча горела, Гамлет и другие стихи вошедшие в эту книгу были написаны им, когда ему было уже за 50 лет.
Фёдор Тютчев вошёл в историю русской лирики прежде всего «денисьевским циклом» — стихами о поздней любви к Елене Денисьевой. Он познакомился с ней в 1850 году, когда ему было сорок семь. Лучшее, что он написал — «О, как убийственно мы любим», «Предопределение», «Последняя любовь» — создано между пятьюдесятью и шестьюдесятью. Если бы Тютчев умер в тридцать семь, мы бы помнили его как приятного второстепенного поэта пушкинской эпохи.
Но он оставил после себя величайшие романсы, которые поют до сих пор!
Николай Заболоцкий был арестован в 1938 году, прошёл через лагеря и ссылку, вернулся в 1944-м — и написал после возвращения стихи, которые теперь считаются вершиной его творчества. «Некрасивая девочка», «Портрет», «Читая стихи» — всё это написано человеком, которому пришлось заново учиться доверять языку после того, что с ним сделали. Ему было далеко за сорок.
Я могу перечислять бесконечно.
И вот на сцену выходит наш герой - Леонид Филатов и в этом возрасте пишет стихотворение, в котором считает, что уже ничего не будет. Что молодые годы прожиты зазря.
Тут начинается череда интересных событий.
Сохранилась любопытная видеозапись 1976 года.
Владимир Высоцкий выходит на сцену Театра на Таганке и буквально представляет Филатова публике перед его выступлением с пародиями. Филатов к тому моменту уже был актёром Таганки и человеком со своей позицией.
Так, мал по малу о нём начали узнавать как об авторе.
Пародии Филатова были устроены иначе, чем обычные. Он не просто копировал голоса — он воспроизводил интонацию, мышление, способ видеть мир. Его пародии на советских поэтов были одновременно смешными и точными разборами того, как эти поэты устроены изнутри. Это требовало понимания, а не только слуха.
Его Тридцать семь
Когда Филатов писал стихотворение (которое я процитирую чуть позже), то за плечами у него уже было достаточно.
В русской поэтической традиции такие интонации есть. Были они у Есенина, были и у Маяковского. Пушкин вообще считал, что без глуповатой поэзии ему не удастся оставаться в веках, поэтому часто писал лирику и ту же сатиру.
Но только Филатов честно признался о сложности в пути со свойственной ему скромностью. Осенью я всегда вспоминаю этот текст.
В пятнадцать лет, продутый на ветру
В пятнадцать лет, продутый на ветру
Газетных и товарищеских мнений,
Я думал: «Окажись, что я не гений, —
Я в тот же миг от ужаса умру!..»
Садясь за стол, я чувствовал в себе
Святую безоглядную отвагу,
И я марал чернилами бумагу,
Как будто побеждал ее в борьбе!
Когда судьба пробила тридцать семь.
И брезжило бесславных тридцать восемь,
Мне чудилось — трагическая осень
Мне на чело накладывает тень.
Но точно вызов в суд или собес,
К стеклу прижался желтый лист осенний,
И я прочел па бланке: «Ты не гений!» —
Коротенькую весточку с небес.
Я выглянул в окошко — ну нельзя ж,
Чтобы в этот час, чтоб в этот миг ухода
Нисколько не испортилась погода,
Ничуть не перестроился пейзаж!
Все было прежним. Лужа на крыльце.
Привычный контур мусорного бака.
И у забора писала собака
С застенчивой улыбкой на лице.
Все так же тупо пялился в окно
Знакомый голубь, важный и жеманный..
И жизнь не перестала быть желанной
От страшного прозренья моего…
И это пишет человек, у которого за плечами уже был «Экипаж», который сделал его популярным на всю страну. Он пишет про «бесславные тридцать восемь». Но он также пишет и страшном прозрении. Поэт понимает, что "37" это миф и если он буквально будет в него верить, то больше ничего не будет. Эта вера может убить творца внутри, а это равносильно смерти. Пусть не физической. Умертвить в тебе желание вообще что-то начинать в 37 лет, если тебе кажется, что у тебя ничего нет. Не находя ни единого знака в том, что он какой-то там избранный Филатов не сдаётся.
Здесь стоит вспомнить, что случится с ним через несколько лет. В 1993 году — инсульт. Потом хроническая почечная недостаточность, диализ, пересадка почки в 1997-м. Последние годы он провёл, ведя телепрограмму «Чтобы помнили» — о незаслуженно забытых актёрах советского кино.
Читая это в обратную сторону, стихотворение 1984 года выглядит не просто честным — оно выглядит пророческим в бытовом смысле. Не в смысле предвидения, а в смысле позиции: человек в тридцать семь лет решил, что жизнь стоит быть желанной независимо от того, гений ты или нет. И следующие двадцать лет это решение проверялось по-настоящему.
Он работал, когда уже почти не мог. И кажется, что эта была его главная работа не считая стихов. Дело его продолжается и по сей день.
Не стоит зацикливаться на "фатальных датах и числах", полагая, что былое уже не вернуть. Иначе вы рискуете упустить все возможности. А как изменилась ваша жизнь после 37 лет?
