Забудь про яму. Забудь про деревянный ящик.

Представь: Диспансеризация как Религиозный Акт. Не унылое шарканье в очереди к терапевту, а вход в Храм Холода. Ты заходишь туда, пульс 120, в венах бурлит жизнь, и ты делаешь СЕЙВ. Точку сохранения! Как в той игре, где у тебя осталась последняя жизнь, но ты хитрее, ты обманул систему.

Ты сдаешь биоматериал. Сперму. Генетический код. Сгусток чистой, концентрированной информации. Это ты, версия 2.0.2.0. Это слепок твоей души, упакованный в белковую оболочку. Ты морозишь его. Жидкий азот шипит, как змея, охраняющая сокровища. Минус сто девяносто шесть по Цельсию. Абсолютный ноль смерти.

Проходит год. Земля делает оборот, ты стареешь, клетки дряхлеют, печень молит о пощаде. Но ты возвращаешься. Диспансеризация. Новый чекпоинт! Бах! Версия 2.0.2.1. отправляется в банк. В этот сверкающий, хромированный, гудящий от напряжения холодильник.

Это не кладбище. Это Библиотека Потенциала! Это Лабиринт, где в каждой пробирке спит Минотавр твоего будущего «Я».

Случись что — тромб, кирпич, передоз реальностью, плохой трип на скользкой дороге — и что? Конец? Темнота? Черви? ХЕР ТАМ. У тебя есть бэкап. У тебя есть архив. Твоя жена, твои дети, твои последователи не идут рыдать на гранитную плиту. Они идут к Холодильнику. Они берут пробирку «Образец 2020». И ты продолжаешься. Твоя генетика, твой код, твоя бешеная энергия снова в игре.

Подумай об этом! Это не просто бизнес, это техно-шаманизм. Мы могли бы превратить смерть в бюрократическую ошибку, в досадный баг, который фиксится откатом системы. Зачем нам память в земле? Зачем нам кормить корни берез своим кальцием? Нам нужна ячейка в морозилке! Чистая, стерильная, светящаяся неоновым светом вечности.

Мы тащим на себе мешки с костями предков, когда могли бы носить их в кармане, на флешке, в жидком азоте. Мы поклоняемся тлену, игнорируя электричество.

Это конец старых богов. Снесите оградки! Переплавьте кресты на микросхемы! Дайте мне холод, дайте мне стекло, дайте мне возможность сохраниться перед боссом! Мир дрожит, реальность плавится, время течет сквозь пальцы, как песок, но в банке спермы время стоит. Оно замерло. Оно ждет.

Это и есть бессмертие. Не в раю под арфу, а в холодильнике под гудение компрессора. Эффективно. Технологично. И, черт возьми, как же это красиво.

Не с небес. Не из космоса. Из щелей между секундами. Холодный, немигающий взгляд вертикального зрачка. Они, наши Садовники, наши чешуйчатые Демиурги, стоят за стеклом реальности и морщат свои безгубые рты. Они смотрят на график нашей популяции — красная линия, падающая в бездну стерильности и эгоизма, — и их когтистые пальцы уже зависли над кнопкой «Format C:».

Эксперимент «Homo Sapiens v.20.хх» признан критической ошибкой.

Слышишь этот гул? Это не метро. Это греются пусковые шахты. Воздух дрожит, предвкушая разрыв атомарных связей. Мы ждем Вспышку как избавления, как последнего оргазма, который наконец-то смоет этот липкий стыд потребления. Мы хотим сгореть, чтобы не видеть своих отражений в черных зеркалах смартфонов.

И вот оно.

ЩЕЛК.

Белый свет. Не боль, нет. Абсолютная, звенящая ясность. Мгновенное испарение плоти, превращение амбиций в радиоактивную пыль. Города плавятся, как воск, стекая в канализацию истории. Крики миллионов сливаются в одну ноту — ноту лопнувшей струны мироздания.

А потом — тишина. И холод.

Не тот холод, что щиплет нос зимой. А космический, абсолютный ноль, где останавливается время.

Темнота отступает, и я вижу. Я вижу Изнанку.

Глубоко, под корой планеты, в базальтовых утробах, куда не добивает даже нейтрино, стоят ряды саркофагов. Бесконечные поля хрома и льда. Библиотека душ. Бэкап. Точка сохранения.

Там, в голубоватом сиянии азота, спим Мы. Не те мы, что дрочили на лайки и жрали антидепрессанты. А чистые исходники. ДНК без ошибок. Души, не запятнанные постмодерном.

Я вижу, как Древние Ящеры, облаченные в мантии из чистой математики, ходят между рядами. Они не злые. Они просто эффективные менеджеры реальности. Один из них останавливается у капсулы. Сдувает пыль веков. Кивает.

Перезагрузка.

Сознание рвется, как старая кинопленка. Меня засасывает в воронку, обратно, сквозь слои времени, сквозь плоть и грязь. Я чувствую запах угля. Запах лошадиного навоза. Запах мокрой брусчатки и дешевого табака.

Мои глаза открываются.

Я лежу на железной кровати с панцирной сеткой. Потолок в потеках. За окном — серый, дождливый рассвет. Я вскакиваю, хватаю ртом воздух, щупаю свое лицо. Нет филлеров. Нет ботокса. Руки грубые, живые.

На календаре, прибитом к стене — 1910 год.

О боже, какой восторг, какой ужас!

Я помню всё. Я помню ядерный гриб и вкус пластиковой еды. Но здесь, сейчас, в этом сепиевом утре, я чист. Мир еще не знает, что он обречен. Или нет?

Сотни тысяч таких же, как я, просыпаются сейчас в Вене, в Петербурге, в Лондоне, в Чикаго. Мы — спящие агенты собственной судьбы. Мы — перезаписанные кассеты. У нас есть шанс.

Садовники дали нам развилку. Попробуйте еще раз, говорят они своим молчанием. Попробуйте не продать душу за комфорт. Попробуйте не молиться на задницу, а посмотреть на звезды.

Я выхожу на улицу. Город шумит, экипажи гремят колесами. Мимо проходит студент с горящими глазами — может быть, будущий революционер, а может, поэт. Я хватаю его за рукав. Я хочу крикнуть ему: «Не делай этого! Мы уже были там, в конце, там пусто!»

Но вместо этого я лишь улыбаюсь. Безумной, блаженной улыбкой идиота, познавшего истину.

Игра начинается заново. Шарики в Стеклянной Игре рассыпаны. Магический театр открывает свои двери.

Я иду по мостовой, и каждый мой шаг — это выбор. Каждый вдох — это молитва.

Ящеры смотрят.

Таймер запущен.

Господи, как же хочется жить.