В России у сыновей военных почти всегда нет вариантов — им приходится идти по стопам родителей. Разумеется, добровольно. Шагом—марш в военное училище! И дай-то бог, чтобы где-то по дороге им встретилась девушка или друзья, и объяснили, что убивать и быть убитым — не самое высокое предназначение для человека. Но Ивану Васильевичу Турчанинову, который родился в феврале 1822 года на Дону, в семье потомственных военных, никто, конечно, такого не сказал. Эпоха была другая, и в казачьих станицах военная доблесть ценилась, как говорится, «по умолчанию». К тому же отец его, войсковой старшина, был героем войны с Наполеоном. И два отцовских брата тоже были героями, все в орденах, пившие чаи (и что покрепче) с самим Кутузовым под обстрелом, и изничтожившие множество французов. Деды и прадеды тоже воевали и кого-то удачно убивали, за что награждались золотым оружием. Короче, не семья, а инкубатор военной элиты. Поэтому в 10 лет Турчанинов без лишних разговоров отправился в Петербург, в Первый кадетский корпус. Там его, разумеется, тоже никто не отговорил от военной карьеры, и, окончив Михайловское артиллерийское училище, он получил назначение хорунжим в Донскую конно—артиллерийскую батарею. И дальше его карьера развивалась по—военному четко и быстро. В 22 года он стал подпоручиком, а в 26 лет уже в чине поручика наконец отправился исполнять те обязанности, ради которых зачастую и работает в России «военный инкубатор». Усмирять Венгерское восстание. В 1849 году он и множество других талантливых русских офицеров под руководством знаменитого князя Паскевича в поте лица помогали австрийцам лишать свободы небольшую европейскую страну. С одной стороны на мятежников шли австрийские войска, с другой — русские, так что шансов у них не было. Но как только венгры капитулировали, начались казни мятежников, которые австрийцы совершали практически на глазах у своих русских коллег. Возможно, именно тогда Турчанинов впервые почувствовал, что армейская служба может быть отвратительной. К счастью, его часть одной из первых вернулась в Петербург.

Но, хотя «венгерский поход» принес России звание «жандарма Европы», многие его участники оказались в изрядном выигрыше. Турчанинова, например, наградили Георгиевским крестом и направили на учебу в Академию Генштаба. В 1852 году он получил звание секунд—майор и начал работать в Генеральном штабе, где часто встречался с Николаем I (говорят, император ему благоволил), а с цесаревичем, будущим российским императором Александром II, Иван и вовсе был в почти приятельских отношениях. Казалось, карьера его развивается как нельзя лучше, и даже неудачная для России Крымская война принесла ему повышение в чинах. В 1853 году он добровольцем отправился в осажденный Севастополь, где командовал знаменитым IV бастионом (тем самым, на котором воевал еще никому не известный артиллерийский офицер Лев Толстой — скорее всего, они не раз встречались и вели разговоры в перерывах между боями). Но Толстой «дослужился» только до поручика, а Турчанинов вернулся в 1855 году в Петербург в звании полковника и вскоре стал начальником штаба гвардейского корпуса на западных границах России. Ему было всего 33 года, а он уже имел вес при дворе и, в сущности, стал известным человеком. К тому же за пару лет до того женился на сестре своего друга и однополчанина Надежде Львовой, и этот брак стал для него счастливым: как оказалось позднее, он обрел не только любящую супругу, но и смелую и умную единомышленницу. Чего же более?

Но, вращаясь в «высших кругах», среди монархов, придворных и генералов, Турчанинов давно уже смотрел совсем в другую сторону. Его все более ужасало положение российских крепостных, он видел в России страну «вечного рабства» и мечтал о другой, свободной жизни. В 1853 году он вступил в переписку с Герценом и стал его постоянным корреспондентом. Об этом знали не только друзья, но и начальство Турчанинова. Впрочем, в те (относительно «вегетарианские») времена этот грех считался не слишком большим — сам наследник престола был заражен «либеральными идеями». И запись в формуляре Ивана не столько укоряла молодого офицера, сколько констатировала слегка неприятный для доблестного служаки факт: «Увлекается идеями утопического социализма в их герценовском изложении». Мол, с кем не бывает. Однако Турчанинов, похоже, увлекся этими идеями всерьез. Он мечтал если не изменить Россию, так хотя бы изменить собственную жизнь, оказаться в мире свободы и прогресса. И вскоре у него созрел план, который категорически не одобрял даже сам Герцен: бежать из России в США.

Трудно сказать, почему в воображении Турчанинова сложился именно такой образ Северной Америки — как самой свободной и прогрессивной державы на свете. Герцен, уже немало поживший в Лондоне и ставший во многом англофилом, отзывался о бывшей британской колонии довольно высокомерно. В письмах он отговаривал своего русского корреспондента от необдуманного поступка. А когда они позднее встретились с Турчаниновым в британской столице, Герцен в запале даже пытался доказать, что крепостническая Россия — это еще «цветочки» по сравнению с США, «государством доллара» с миллионами томящихся в рабстве негров. Однако Турчанинов был непреклонен: мол, «хочу приглядеться к единственной существующей в наш век республике и удостовериться на деле и своими глазами. Тут, в Европе, везде монархии, а мне нужна республика. В республике я согласен хоть землю пахать». И он решился на побег.

В 1856 году полк Турчанинова был передислоцирован в Польшу. Там назревало новое польское восстание, и империя готовилась к очередному «усмирению». Но Турчанинов воспринял это назначение как призыв к действию: он вызвал к себе в Европу супругу (которая давно была в курсе его планов и полностью их поддерживала), затем сказался больным, под предлогом лечения на водах выехал в Мариенбад и, бросив там в гостиничном номере военную форму и шашку, исчез. Через несколько дней супруги оказались в Лондоне и сели там на корабль, идущий в Америку. Когда этот неслыханный по тем временам побег раскрылся, император был в ярости. Турчанинова немедленно уволили со службы и разжаловали, в случае поимки ему теперь грозил трибунал. Но историю с побегом постарались замять, и публично его поступок не обсуждался, потому что, как обмолвился кто-то из его сослуживцев, «если бегут такие люди, как Турчанинов, то куда ж дальше»… К тому же Александр II как раз вступал на престол, и скандалы из-за какого-то беглого полковника ему были не с руки. Поэтому о Турчанинове постарались скорее забыть.

Так или иначе, прекрасная военная карьера Турчанинова была уничтожена в одночасье. Но он и не хотел к ней возвращаться. Все что угодно, только не война! Пусть и правда — хоть землю копать.

А между тем ему было уже под 40 лет — и начинать новую жизнь на чужбине оказалось совсем не просто. Сперва он действительно попытался стать фермером. Они с Надин (так теперь звалась его супруга на американский манер) купили ферму на Лонг-Айленде и занялись сельским хозяйством. Но фермеров в Америке было хоть отбавляй, и конкурировать с ними приезжим из России дворянам было, конечно, форменным безумием. Турчанинов старался изо всех сил, набивал на руках кровавые мозоли, трудился день и ночь. Но спустя два года все кончилось полным финансовым крахом. И вообще, Америка оказалась совсем не тем, чего он ожидал. Похоже, Герцен был прав. Иван писал ему в отчаянии в Лондон: «Разочарование мое полное; я не вижу действительной свободы здесь ни на волос… Эта республика — рай для богатых; они здесь истинно независимы; самые страшные преступления и самые чёрные происки окупаются деньгами… Что касается до меня лично, то я за одно благодарю Америку: она помогла мне убить наповал барские предрассудки и низвела меня на степень обыкновенного смертного; …никакой труд для меня не страшен».

Одно хорошо — за эти два года они в совершенстве выучили английский язык. И, продав то, что осталось от фермы, решили перебраться в Филадельфию. Там Надин записалась на медицинские курсы, а Турчанинов (у которого благодаря военной академии все-таки было неплохое инженерное образование) после недолгой подготовки сдал экзамены в местном колледже и получил диплом инженера. Это оказалось едва ли не самым удачным решением, какое он мог принять: инженеры в Америке были тогда нужны как воздух. Очень скоро Турчанинов получил должность инженера—топографа в управлении Иллинойской железной дороги, и они с супругой переехали в Чикаго. И, фактически, попали в тот «рай для богатых», о котором Турчанинов с таким сарказмом писал Герцену. По крайней мере, деньги потекли рекой: добротный дом, прислуга, званые вечера, новые знакомства… Самого Ивана теперь звали Джон Бэйзил Турчин, и в стране эмигрантов это было абсолютно естественно. Чикаго тогда еще не был большим городом (хотя рос не по дням, а по часам), и все «высшее общество» в основном состояло из дирекции Иллинойской железной дороги и ее ведущих сотрудников. С одним из них чета Турчаниновых сошлась довольно тесно — это был юрисконсульт из Спрингфилда, часто приезжавший в Чикаго и консультировавший железнодорожное начальство. Звали его Авраам Линкольн. Нужно ли говорить, что это знакомство стало судьбоносным?

В Америке тогда все происходило быстро, и путь от адвоката до высшего должностного лица США занял у Линкольна всего несколько лет. Его выдвинули в президенты в 1860 году, и Турчанинов был одним из тех, кто помогал ему в предвыборной гонке. Именно беседы с Линкольном заставили его иначе взглянуть на Америку и поверить, что у этой страны действительно есть прекрасное и свободное будущее. Впрочем, тут Турчанинов был не одинок — Линкольн умел «заразить энтузиазмом», и знакомство с ним преобразило очень многих. Но когда началась Гражданская война в США, Линкольн вспомнил именно про Турчанинова.

Ну что тут сделаешь! Военная карьера опять настигла его. У «северян» кадровые военные были наперечет, и «русскому полковнику» предложили принять командование 19-м Иллинойским полком, который под его руководством вскоре стал одной из самых дисциплинированных и боеспособных частей в армии. Начальство это оценило, и через несколько месяцев Турчанинов уже командовал бригадой, которая также получила звание образцовой, но в реальных боях участия пока не принимала. И вообще, вся Огайская армия под командованием генерал—майора Дона Карлоса Бьюэлла первый год Гражданской войны почти не подчинялась приказам Линкольна и не слишком спешила переходить к боевым действиям. Ходили даже слухи, что командарм тайно сочувствует «южанам». Так или иначе, Турчанинова такая пассивность не устраивала. И, сговорившись с другим полковником, он без ведома начальства сделал вылазку на позиции противника.

В целом она удалась. Бригада Турчанинова захватила города Нашвилл и Хантсвилл, где он немедленно объявил всех чернокожих рабов на захваченной им территории свободными и разрешил им записываться в армию (причем случилось это ещё до выхода знаменитой прокламации Линкольна об освобождении). Это стало настоящей сенсацией, и многие темнокожие немедленно встали под знамена северян. Не без их помощи Турчаниновым 2 мая 1862 года был взят город Афины в штате Алабама. Однако тут «русский полковник» не уследил — и его солдаты, преисполненные энтузиазма освободителей, устроили в городе форменный грабёж, побив при этом кого-то из местных жителей. Турчанинов, конечно же, навел порядок, но было поздно. И хотя в Чикаго его и его солдат встречали как героев, начальство немедленно отдало русского командира под трибунал. Главным обвинителем был командарм Бьюэлл, требовавший выгнать провинившегося полковника из армии. И поскольку трибунал состоял из его же офицеров, решение было предрешено. Однако в последний момент, незадолго до вынесения приговора, в зал суда вошел посыльный и сообщил, что Авраам Линкольн присваивает Турчанинову звание генерала — а значит, обычный армейский трибунал теперь над ним не властен.

Линкольну не хотелось терять талантливого командующего. И он не прогадал: возможно, именно Турчанинов во многом решил исход Гражданской войны в США. Судите сами: Турчанинов не только участвовал во множестве сражений, но успевал при этом писать книги и брошюры по тактике, которые расходились по армии северян. Его учебник «Обучение бригады» стал настольной книгой американских офицеров на многие годы. Кроме того, Турчанинов разработал тактику стремительных ударов вдоль железных дорог и — черт возьми! — придумал первый в истории бронепоезд с орудиями, смонтированными на платформах. Именно при попытке атаки на этот бронепоезд полегла большая часть кавалерийской бригады самого лихого конника Юга Бедфорда Форреста (будущего основателя Ку—клукс—клана).

В битве при Чикамоге осенью 1863 года, когда армия северян потерпела тяжёлое поражение и стала отступать, Джон Турчин лично повёл свою бригаду в контратаку и дважды прорвал линию южан, захватив 300 пленных и несколько пушек, благодаря чему выровнял позицию (в американской историографии Гражданской войны этот подвиг известен как «Турчинская атака в тылу врага»). В ноябре того же года при Чаттануге под ураганным огнём противника бригада Турчина первой ворвалась на вершину хребта и захватила батарею врага, что стало ключом к дальнейшей победе. Считается, что именно благодаря ей стратегическая инициатива на Западном фронте окончательно перешла к северянам. Наконец весной 1864 года Турчанинов участвовал в знаменитом «рейде к морю», и его бригада при штурме Атланты совершила буквально чудо, выбив южан с важнейших позиций. После этого его стали называть Russian Thunderstorm — «Русская гроза».

Все это время рядом с Джоном была его супруга, Надин (а когда-то дворянка Надежда Львова). Она заведовала санитарной частью и во время сражений тоже находилась на передовой. Здоровье Турчанинова ухудшалось, порой у него случались приступы лихорадки и гипертонические кризы, и тогда он использовал Надин как ординарца, передавая с ее помощью приказы в действующие части. Доверял он ей безгранично. Говорят (хотя, возможно, это только легенда), будто несколько раз, когда он впадал в забытье, Надин незаметно брала командование сражением на себя. Так или иначе, в бригаде среди солдат она пользовалась почти таким же уважением, как и командир. Позднее «мадам Турчин» прославилась как единственная женщина—мемуаристка времен Гражданской войны…

Военная карьера Турчанинова в Америке оказалась куда более стремительной, чем в России: за год он стал генералом, за три — легендой. Но оборвалась она так же неожиданно. Сердечный приступ заставил его уволиться из армии, и, пока он боролся с болезнью, произошло очень многое. Война закончилась, Линкольн вскоре был убит, и началась какая-то новая Америка. Не совсем та, о которой грезилось и Линкольну, и Турчанинову. Впрочем, и сам Турчанинов был уже не тот.

Теперь его здоровье едва позволяло зарабатывать деньги консультантом по патентному праву. Хотя северяне победили во многом благодаря его таланту, в семье Турчаниновых наступила бедность. И, кстати, они так и не получили американского гражданства, то есть все еще считались эмигрантами. Пытаясь пересилить болезнь, Иван снова устроился на службу железнодорожным инженером, но сил на это едва хватало. Чуть живой от усталости, вечерами он не спешил лечь в постель, а зажигал керосиновую лампу — и садился работать над своими рукописями. Одна за другой страницы истории Гражданской войны, ее стратегических и тактических перипетий выходили из-под его пера. Теперь этот труд считается классическим.

И хотя денег едва хватало самим, он и его супруга старались помогать всем, кто пострадал ради свободы. Когда в середине 60-х годов после жестокого подавления Россией польского восстания в Америку хлынул поток польских эмигрантов, Турчаниновы выхлопотали для них участок земли в 300 милях от Чикаго, где был основан польский город Радом. За свой счет построили там больницу и школу, помогли воздвигнуть костел. Турчанинов, говорят, пытался устроить там что-то вроде коммуны, но эта идея польским переселенцам показалась слишком радикальной. Они поблагодарили благодетеля — и занялись индивидуальным предпринимательством на американский манер.

Всюду его порывы оказывались чересчур романтичными. А Америка требовала прагматизма, и это раз за разом подрывало силы Турчанинова. Накатывало отчаяние и слабость. «Я сделал погибельную ошибку, переселившись в США, в тщетной надежде найти здесь подлинную свободу. Мне страстно, до жгучей боли в сердце хочется вернуться в Россию. Я согласен жить безвыездно в любом глухом хуторке на Дону…», — писал он одному из друзей. Он и правда просил позволения вернуться в Россию. Но тщетно. Александр II, которому однажды показали прошение Турчанинова, презрительно скривился: «А что ж тогда он там, в Америке, на собрании их партии так дурно о российской монархии отзывался? Мне докладывали. Да и к тому же человек, имевший счастье служить Российскому Императору, не может служить другой стране».

Зря он о себе напомнил. В 1869 году Турчанинов был «указом Правительствующего Сената исторгнут из звания и прав подданного империи Российской и впредь не имел дозволения в отечество возвращаться». То есть, говоря современным языком, был лишен гражданства. А американского так и не получил — хлопотать о паспорте было выше его достоинства.

Это был исключительный случай даже в истории Америки: боевой генерал без гражданства! Правда, как герою войны ему в конце 70-х годов XIX века все-таки назначили нищенскую пенсию 50 долларов в год. Но к тому моменту Турчанинов и его супруга буквально лишились всего. Из-за неудачных брокерских сделок (он пытался заработать как посредник при торговле земельными участками) их поместье и ферма достались кредиторам, и бывшим хозяевам пришлось доживать свои дни в маленькой хибарке на краю бывших владений. И там Турчанинов постепенно начал сходить с ума. Увы, это не фигура речи. В припадке безумия он сжег часть своих рукописей и библиотеку и едва не спалил весь дом. Припадки происходили все чаще, и вскоре его пришлось поместить в больницу для душевнобольных, где он скончался 18 июня 1901 года, на 80-м году жизни.

Официально американцем он так и не стал. Впрочем, его могила, как и могила его жены (Надин пережила мужа всего на три года — ровно на тот срок, чтобы привести рукописи в порядок), содержится до сих пор за счет правительства США. Она находится на национальном кладбище Маунд—Сити, при впадении реки Огайо в Миссисипи, на стыке трех штатов: Иллинойс, Миссури и Кентукки. Расстояние между ней и донской станицей, где родился Турчанинов, — примерно 9 тысяч километров по прямой.

— Острожского люди, — сказал он. — Вроде и сам воевода здесь.

И точно, из остановившейся кареты вышел грузный, в богатом кафтане, в заломленной на бок шапке из куницы князь Константин Острожский, киевский воевода, самый близкий друг Курбского в Литве.

Маршал Волыни и староста Владимирский недовольно наморщился, увидев чьи-то повозки. К нему подбежал казачок и что-то сказал.

— Эгей! — крикнул Курбский. — Киньстаньтин Киньстаньтиныч! Добро пожаловать!

Он оттолкнул Кравеца и пошёл навстречу другу. Тот заулыбался. Князья обнялись и расцеловались.

— Здравствуй, принц! — Острожский взял Курбского под руку. Он назвал того принцем, так как полагал Курбского царского роду. — Я к королю еду, думаю, тебя дождусь в Ковеле, на Вознесение всё равно приедешь сюда.

При упоминании праздника князья перекрестились, оглянувшись на церковь воскресения Христа.

— Пойдём к старосте, — сказал Курбский. — Я только приехал, отдохнём с дороги, да и поговорим.

Наказав своим свитам ехать в городской дворец князя Андрея, друзья зашли в ратушу. Староста уже поджидал их. На стол выставили холодную варёную телятину да жбан с мёдом.

— Потом поговорим, — махнул старосте Курбский и сняв шапку, уселся на скамью. Подтянув к себе жбан, начал разливать мёд по чаркам.

— Зачем король зовёт? — спросил он.

— Война будет с Москвой, — ответил Острожский. — Что-то не поделили король с царём. Вроде и мир в том году подписали, всё равно неладно. Только шляхта воевать не хочет, устали от сражений.

— А с турками что? — Курбский отпил из чарки. — Не безобразят?

— Нет, — мотнул головой Острожский. — Они с нами тихо себя ведут. Вот с цесарцами режутся. И ещё я слыхал..

Он наклонился к Курбскому и зашептал то, что ему сообщали верные люди из Стамбула. Якобы султан шлёт немалые деньги королеве английской, чтобы та помогала протестантам во Франции и Германии. А те за это Испании покоя не дают. Пока король испанский с еретиками воюют, то помогать ни Священной Римской империи, ни Венеции не может. Те с турками одни сражаются.

— Папа римский хочет, чтобы и мы покоя османам не давали, да нам это ни к чему, — сказал Острожский, двигая к себе полную чарку. Та зацепилась за трещину на неровном столе, плеснулся мёд.

— Да чтоб тебя! — мотнул головой князь Константин. — Иезуиты-то власти всё больше забирают в Речи Посполитой, и норовят нас на турок натравить. Только ничего не выходит у них.

Он отпил из чарки и поморщился, кисловат медок, у него получше будет.

— Говорят, в Москву иезуиты зачастили, хотят царя на войну сподвигнуть, — Острожский потянулся, оторвал кусок телятины и начал жевать: — Как бы Иван унию какую с римским престолом не подписал.

Курбский хмыкнул. Иван Грозный православной веры крепко держался, и чтобы они с иезуитами сошёлся, он и представить себе не мог.

Выпив по паре чарок, князья заговорили о других делах. Курбский сказал, что в Ковель купец приехал из Москвы, зерно покупать. По дороге он со своими казаками подрался с урядной стражей Вишневецкого. Острожский вздохнул, опять скандал будет.

— Ладно, потом об этом, смотри, что мне из Стамбула привезли, — он поднялся, подошёл к окну, растворил его и крикнул, высунувшись: — А ну саблю мне турецкую принесите!

Через пару минут Острожский показывал Курбскому кривую с широким концом саблю, рукоять покрыта бархатом, украшена изумрудами и рубинами.

— Гляди, Андрей, — князь Константин ударил плашмя поперёк скамьи. Сабля прогнулась и загудела.

— Хороша, — Курбский воин бывалый, сразу оценил оружие. — Купил?

— Нет, — рассмеялся его друг. — Подарили, это такой подход у них. Дескать, оружие дарим своим союзникам. А ещё, вот смотри.

Он немного задрал бархат на рукояти, показался белый остов. Взяв саблю в руку, Курбский поскрёб ногтем.

— Костяная рукоять, — сказал он. — Зубр наверное или рыбий зуб.

— Нет, — Острожский аккуратно приладил бархат обратно. — Это из костей Ивона Лютого.

Курбский вытаращил глаза.

— Это того, что лет десять назад казнили? — спросил он. — С ним ещё гетман Свирговский был, погиб с казаками своими.

Острожский убрал саблю в ножны и кивнул.

— Турки из его костей рукоятей понаделали, чтобы храбрость Ивона сохранилась в оружии.

Князья выпили ещё по чарке, помолчали.

— Поехали, — встал Курбский. — У меня во дворце ещё поговорим. Надо же, из человечьих костей сделали.

Он покачал головой, глядя на саблю. Острожский взял её и подмигнул.

— Сейчас мне никто не страшен, — захохотал он. — Стану лютым, как Ивон!

Курбский ухмыльнулся. Взяв друг друга под руки, они пошли на площадь, где их ждали кареты.

Над площадью у костёла Святых Иоаннов стояла пыль. Ветер с реки крутил её и бросал в окна. Пётр Скарга поморщился, отряхнул шёлковые манжеты камзола и обернулся.

— Надо полагать, что к зиме крыша костёла будет готова? — спросил он подрядчика. Тот держал в руках пухлую кипу бумаг. Это были счета: на камень, на известь, на доски, оплата возчиков и мастеровых. Скарга поморщился — хотя работы по восстановлению костёла шли без остановок, но первоначальный бюджет был уже превышен почти в два раза. Пришлось пока отказаться от всех украшений, сперва надо застелить крышу, чтобы храм не топило в дожди и уж тем более не завалило снегом.

— Опять притащил невесть что! — недовольно буркнул Скарга. Будучи ректором вильнюсской коллегии иезуитов, он хотел заниматься укреплением мощи ордена, вести дискуссии, обращать в католичество заблудших еретиков и язычников. А приходится через день сверять расчёты, проверять, что и как сделали рабочие. Но это тоже угодно престолу Святого Петра, так что надо считать.

— Оставь, — Скарга показал рукой на стол. — Утром придёшь, разберёмся.

Подрядчик засопел, положил бумаги, и поклонившись, вышел. Иезуита раздражало и то, что костёл восстанавливают под началом немца-подрядчика, лютеранина. Ничего, подумал Скарга, отстроим храм, освятим, выметем весь протестантский дух. Он перекрестился. На площади что-то ухнуло и грохнуло. Иезуит вздрогнул, и вспомнил, что сегодня выгружают камень, привезённый для укрепления стен.

Вздохнув, он закрыл окно и уселся за стол. Отодвинул в сторону счета, поднял голову и огляделся. Никого в келье нет, но осторожность не помешает.

Из железного ящика под столом Скарга вынул дубовую шкатулку с вырезанным на крышке крестом. Здесь хранилась переписка с московским царём.

Привезённое вчера ротмистром Лютым письмо Скарга прочёл сразу и до утра не спал, обдумывал, как поступить. Вот-вот должно было произойти колоссальное событие — переход под римский престол огромной страны, по размеру больше всей Европы. Торопиться не следовало, нельзя было спугнуть царя, как выразился генерал ордена иезуитов Клаудио Аквавива. Он лично курировал вопрос заключения унии с московитами.

По опыту иезуиты знали, что главное это перетянуть на свою сторону верхушку. А чернь не разбирается, кто там и что говорит и как правит. Их забота работать, и наполнять сундуки своих хозяев золотом.

В Польше и Литва гордая шляхта уже увидела преимущества католичества и целыми родами переходила туда из православия. Настал черёд и Москвы. Царь просил помочь ему с сохранением престола за его потомством. И уже согласен на унию. Из Рима сообщили, что все обряды русской церкви должны быть сохранены, только в молитвы включить папу. Ну и конечно, московский иерарх, кто там у них, митрополит, что ли, будет рукоположен в Апостольской Столице. Пусть отмечают праздники как хотят, по старинке, пусть молятся как угодно. Главное, чтобы московиты привыкли к управлению Рима. А там сто-двести лет пройдёт и католичество потихоньку вытеснит греческую схизму.

Скарга перекрестился, у него от волнения задрожали пальцы. Шутка ли, такое просторное царство привести к истинной вере.

В коридоре послышались быстрые шаги. Дверь в келью отворилась и в неё зашёл Антон Поссевин.

— Приветствую вас, господин ректор, — он склонил голову. Скарга прищурился и тоже кивнул.

Поссевин быстро прошёл к столу, уселся на скамью и оглядел кипы бумаг.

— Ох и жулик этот немец, — сказал он, рассматривая счета.

— Нет пока здесь католиков строителей, — вздохнул Скарга. — Ничего, всё во славу божью.

— Аминь, — подытожил Поссевин и перешёл к делу: — Книгу вашу читал «О единстве Церкви Божией под единым пастырем». Вы как ясновидящий, господин ректор. Всё по-вашему происходит.

Пётр Скарга искоса, как и учил иезуитов Игнатий Лойола, взглянул на него. Что-то с лести начинает господин советник. Никак что случилось?

— Сообщили мне, что в Минске некий пан православный Иеремия Голыштяк сжёг вашу книгу и кричал при этом, что бесовство это, — продолжил Поссевин. Он постучал пальцами по столу: — Ответ прибыл от царя? Я ротмистра Лютого с утра видел. Торопился к молодой жене, сказал, что привёз суму из Москвы.

Скарга встал, потянулся, заложил руки и начал прохаживаться по келье.

— Царь согласен, но требует сохранить своё потомство на московском престоле, — негромко сказал он. — Нужно бы всё-всё здесь подробно обговорить. Я думаю, что вопрос надзора за московским царством необходимо решить вместе с нашим генералом.

Поссевин потёр руки.

— Сначала мы вышлем наши предложения, их обдумают в Риме, — он тоже встал. — И потом уже то, что получится и будет устраивать нас, покажем царю. Надо с ним очень осторожно, нрав у него бешеный. Я еле ноги унёс из Москвы, когда из церкви убежал.

Остановившись, Скарга ухмыльнулся. Поссевин рассказывал ему, как царь Иван настойчиво звал того в церковь, а иезуит увиливал от входа в православный храм. Пришлось ему дойти до самых дверей, а потом незаметно отстать и убежать. Два дня после этого Поссевин трясся, ожидая расправы за отказ исполнить царскую волю. Но обошлось.

— Содрал бы кожу, — Скарга потёр щёку. — В Москве обычное дело сейчас.

— Царь до сих пор находится в расстройстве. — Поссевин усмехнулся. — Никак не может прийти в себя от смерти сына. И, конечно, чувствует себя обязанным нашему ордену за прекращение войны, хотя король Стефан и был против этого.

Скарга кивнул. Поссевин, безусловно, болтун и может приврать, но услуги его недооценивать не стоит. Он весь исхудал в прошлом году, когда крутился и с московитами, и с поляками, чтобы те заключили мир. Сам Пётр Скарга потратил немало сил, чтобы уговорить на это короля. Но всё получилось. Так, маленькими шажками иезуиты завоёвывали доверие Москвы.

Хорошо вышло и с английскими еретиками. Поссевин отлично сыграл на разногласиях могущественных дьяков Щелкуновых и британскими купцами, особенно на их надменности.

— Мы разрушили его союз с Англией, — улыбнулся Поссевин. — Можно было бы завоевать московское царство, но зачем терять воинов? Войска Батория пригодятся для разгрома Швеции, он станет нашим паладином, здесь, на севере. Москва уже упала к нашим ногам. Сейчас главное — уговорить римского папу и его кардиналов, чтобы принимали условия Грозного. А как только мы заключим с ним договор на власть ордена над Москвой, все условия можно уничтожить. Россия будет наша, а дальше будут уничтожены еретики в Швеции, Германии и других странах — на них мы нашлём армии русских, литвы, татар.

Скарга поднял руку, давая знать, что согласен.

— Присаживайтесь, господин советник, — он указал рукой на скамью. — Сейчас я попрошу принести нам греческого вина и мы начнём обдумывать наши предложения для Рима. Если всё сбудется, то, надеюсь, мы с вами доживём до того времени, когда вся Европа и дикая Московия окажутся под властью престола святого Петра.

К Вознесению Господню Егор свёл знакомство с тремя ковельскими панами. Те выращивали в избытке ячмень и рожь и были рады продать его московскому покупателю. Как водится, разговоры они говорили целый день, просидев в корчме юркого Мордехая Калушты за пивом до заката. Уговорились по цене, как возить, кто ответ будет нести в случае всяких неприятностей.

У Егора даже голова разболелась от хитрых панов, те свою выгоду строго блюли. Подписали два договора, староста городской шлёпнул свою печать, казаку пришлось даже оставить задаток — восемь червонцев, полученных от Бельского и подписаться — купец московский Калашников. Вспоминая свою встречу с жестоким опричником, Егор ухмыльнулся. Тому не понравилось прозвище «колдуна» — Сломайнога.

— Фамилию тебе такую дадим, — Бельский задумался. — Будешь купец Калашников.

— А кто это такой? — прикинулся незнайкой Егор. — Как бы не спутали меня с настоящим-то купцом.

— Были такие на Москве, да все вышли, — Бельский сплюнул на пол. — Не спутают.

Так к Егору вернулась его фамилия. Знал бы опричник, кто перед ним, так по-другому бы разговаривал.

Заутреню казаки проспали, пошли в церковь к обедне. Ефим утянулся с Арефием куда-то на окраину. Там, дескать, друг у Пятницы живёт, надо попроведать. Яша Бусый оскалился и предложил Егору деньги у них забрать — пропьются до ниточки. Но тот махнул рукой, дело житейское, жизнь казачья, что вода в ключе, была и утекла, пусть погуляют.

Сам же пошёл в главную церковь Ковеля. Ему, как купцу, в другую и ходить невместно. Яша увязался за ним, интересно ему поглядеть, как здесь службу правят.

Там Егор и увидал князя Курбского. Тот стоял немного впереди: крепкий, лоб в морщинах, глядит сурово, крестится неспешно.

— Как бы мне тебя извести? — думал казак под проповедь. — Хоть и не виновен ты передо мною, а работу мне такую дали, что не взыщи уже. Господи, о чём я в церкви то думаю!

Занятый мыслями, Егор не заметил, как один из княжеской свиты шептал Курбскому на ухо и показывал на него пальцем. Тот полуобернулся, казак стоял слева от него, шагах в трёх.

С полузакрытыми глазами истово творя молитву, прося прощения у бога, Егор по казацкой привычке выпростал крест из-за пазухи, положил на ладонь и поцеловал его. Курбский замер. Крест был очень похож на тот, что он подарил своей двоюродной сестре Евдокии. Не успел только камень в подножии рассмотреть. Князь дёрнул к себе слугу.

— Купца этого ко мне сегодня вечером позовёшь, — негромко сказал он. Тот быстро кивнул.

Стоявший рядом князь Острожский покосился — не любил, когда в церкви болтают. Курбский посмотрел на него и помрачнев лицом, тяжко вздохнул. Сейчас ему служба в ум уже не шла, он не слышал проповеди, полностью уйдя в воспоминания.

Афонский крест, с рубином внизу, он подарил Евдокии. И если это он, то как мог попасть к купцу? Князь прикрыл глаза, вроде бы она говорила ему, что была крёстной матерью у кого-то. Да, да-да. Евдокия Старицкая как-то обмолвилась, что купеческая семья подарила ей на именины жемчужное ожерелье. Ох и сверкало оно на солнце мягкими лучами — жёлтыми тёплыми и белыми холодными! Где оно сейчас?

И разговор был, что приглашал её купец на крестины дочки своей. Может и подарила им крест? Ничего зазорного в этом нет. Не важно, кто святыню носит, к ней ничто не пристанет.

Может, и этот купец родственник тем знакомцам Евдокии?

Тогда, много лет назад, царь обезумел от страха, что его хотят извести. Помстилось ему, что князь Старицкий, едва ли не единственный из его родни, кто остался жив, решил сам на престол сесть. Было это в самый разгар опричнины. Что творилось тогда, словами не передать, ладно, хоть сам Курбский успел ещё раньше убежать, а то бы и его голове болтаться на колу возле Кремля.

Но прилюдно казнить Старицкого Иван Васильевич не посмел, негоже, чтобы чернь надсмехалась над тем, как князья царского роду корчатся на лобном месте. Послал к ним опричников и велел выпить Старицкому и жене его Евдокии, вина греческого, куда яду подмешали.

Как узнавал потом Курбский, недолго сестра мучилась. Только отпила, сразу рухнула, а сам Старицкий кровью блевал, долго страдал, вроде кто-то из опричников его придушил.

Да, надо будет потолковать с купцом этим. И узнать, чего он приехал — зерна, что ли, в самом деле, на Москве не осталось, чтоб в Литве закупаться.

Дорога проходила мимо села и поднималась в гору. Казаки ехали, поглядывая на молебен. Попы что-то пели, один размахивал кадилом.

Вдруг из-за домов выскочило с десяток всадников. Они намётом помчались к казакам. Те поправили шапки, нащупали рукоятки пистолетов, торчавших за поясами. Время лихое, всякое может быть.

Народ сторонился, пропуская бешено скачущих всадников. Егор разглядел, что на двоих, которые впереди, зелёные кафтаны со стоячими высокими воротниками, алые штаны, видать, урядники местного пана. За ними кто в чём одет. Но у всех болтаются сабли на боку, за поясами видны пистолеты. Один держит в руке пику, на ней значок болтается.

— Стой, кто такие?! — закричал подъехавший первым урядник, высокий, худой, лицо костистое, злое, на щеке шрам.

— Купец московский Егор Калашников, едем покупать зерно на Волыни, — ответил Егор.

— Рожи у вас бандитские, — хмуро сказал второй урядник, седой, кряжистый, на левой руке — Арефий заметил — двух пальцев нет.

— Рожи у всех одинаковые, — ответил спокойно Егор. — А бумаги у нас в порядке.

— Покажи! — крикнул тот, с костистым лицом. — Глянь, Демьян!

Всадники окружили казаков полукругом, смотрят сурово, руки на саблях держат.

— А ты кто такой, чтоб тебе показывать? — Егор прищурился. — Староста местный?

— Мы люди князя Вишневецкого, — надменно сказал седой Демьян. — А вы, может, лазутчики московского государя или князя Курбского!

Егор хмыкнул.

— У нас тамга от Посольского приказа, — он полез в притороченный к седлу мешок. — И дозволение от воеводы киевского зерно покупать.

— Здесь князь Вишневецкий решает, кому ездить, а кому нет, — снова крикнул худой урядник.

— Ваша честь! — вдруг дёрнулся один из всадников. — Це беглый холоп, от князя, из села Порыдубы утёк!

Он ткнул пальцем в Ефима Пятницу. Тот вздрогнул от неожиданности.

— Я вольный казак, с Волги! — закричал он в ответ.

— Вяжи их! — заорал худой урядник. — Подосланы Москвой!

Егор выпустил из руки горловину мешка и тут же выхватил саблю. Всадники Вишневецкого уже тянули к ним руки и Егор, привстав на стременах, ударил ближнего к нему седого урядника плашмя по голове. С того слетела шапка и он качнувшись, уткнулся лицом в гриву своего коня.

— Грааабят! — заверещал Арефий.

Казацкие кони встрепенулись. Егору наперерез выскочил худой урядник, своей саблей он ударил наотмашь, целясь в грудь. Казак успел выставить свою саблю, зазвенела сталь, Егора чуть не выбросило из седла, но конь вынес его.

Сзади грохнули два выстрела. Ефим Пятница стрелял в того, кто признал в нём холопа. Тот, схватившись за плечо, страшно завыл.

Вторая пуля, пущенная Арефием, угодила в того, что хотел ткнуть его пикой. Выстрел был в упор, нападавшему опалило лицо, а пуля оторвала ухо.

Сутолока, крики. Худой урядник, оскалившись, опять рубанул Егора, казак подставил саблю, отводя удар, и ткнул остриём, угодив в руку противника.

Яшка Бусый рубился сразу с двумя. Сабли мелькали в воздухе, кружась и падая вниз. Свист, звон.

Вытащив пистолет, Егор пальнул в худого урядника, но промахнулся. Тот ловко уклонился на сторону, но конь его испугался грохота и пламени и встал на дыбы. Урядник упал ему под копыта.

Оставшиеся без командиров, всадники Вишневецкого оторопели. Тут выстрелил и Яша, уловив момент. Он палил прямо в морду коня одного из противников. Лошадь сразу понесла, размахивая головой и спотыкаясь.

— Бежим! — крикнул Егор. Он опасался, что из села прискачет подмога.

Казаки помчались. Им вслед загремели запоздалые выстрелы, но никто за ними не погнался. Народ на дороге, с любопытством смотревший на схватку, разбегался по сторонам.

Выскочив в гору, казаки огляделись. Всадников не было видно.

— Тикать надо, — Арефий обтёр об кафтан правую руку, по ней текла кровь, зацепили его саблей.

— Ничего не потеряли? — спросил Егор. — Пистолеты заряжаем и едем. До Ковеля нам бы добраться к вечеру. Если Вишневецкий и впрямь враг Курбского, то его урядники туда не сунутся!

Снарядив пистолеты, и перевязав Арефию руку, казаки рысью пошли вслед за солнцем. Надо было торопиться. Только Арефий кричал Ефиму: — Ты ж здешний холоп, все дороги должен знать! Давай напрямки!

Ефим погрозил ему плетью: — Я тебе дам холоп! Отполосую вечером.

И хотя было не до смеха, Егор и Яша ухмылялись, поглядывая на двух спорщиков. Шли то рысью, то шагом, давая отдыхать коням. Наконец, когда лошади уже заметно устали, вдали показался город.

— Ковель, — сказал Егор. — Добрались.

В полдень откуда-то набежали тучи и заморосило. Андрей Курбский, князь Ярославский, князь Ковельский, погубитель Витебска, бич Казани, удачливый беглец от застенков московского царя, обладатель герба Льва, громко выругался. Спал туфель, одетый на босу ногу, и князь ступил в грязь.

— Кому было велено дорожку камнем проложить!? — закричал Курбский, стоя на одной ноге и пытаясь вздеть туфель на ногу. Но тот намок, покосился, в него набежала вода.

— Бездельники! — проворчал князь, подумал секунду, скинул второй туфель и пошагал босиком к дому. На крик из дверей выскочила челядь. Не обратив на них внимания, Курбский прошёл в дом и сел на мягкий стул возле окна. Грязные ноги он вытер об ковёр.

Подумал и натянул на них шерстяные носки.

— До ветру сходить, в грязи быть, — вздохнул князь.

Дверь в залу распахнулась, зашёл Пётр Вороновецкий, старый приятель, бежавший вместе с князем из Москвы.

— Что у тебя? — Курбский был не в духе.

— Гонцы от Вишневецкого, князя Андрея Ивановича, — Пётр прикрыл за собой дверь, подошёл ближе и прошептал: — С жалобой, что к тебе ехавшие московские засылы у него урядную стражу побили.

Курбский крякнул от удивления. С Андреем Вишневецким у него шла многолетняя война, бывали набеги и пленные и даже убитые. Но последнее время между ними царило молчаливое примирение.

— Какие засылы? Что случилось? — спросил он.

Оказывается, вчера возле Дубанино четыре московских казака, один из них беглый вишневецкий холоп, напали на стражу. Та на Юрьев день приехала в село, присматривать за порядком. Никого не убили, но один урядник с шишкой на голове, у второго рука сломана, у стражника ухо пулей порвали, ещё у одного пуля плечо ободрала, да лошадь ранили. Потом, после драки, уехали в Ковель.

— Кто такие? — князь приободрился. Хорошие новости Пётр принёс, давно пора Вишневецкому холку намять.

— Утром из Ковеля приехал управляющий, сборы привёз. Так он говорил, что четыре московита были. Один купец, зерно покупать собрался, с ним три казака, для охраны. Им место отвели на постоялом дворе Егуды Зимчака, — ответил Пётр.

Курбский встал, повёл плечами и посмотрел в открытое окно. Дождь, уже не на шутку разошедшийся, шумел травой, ветками груш и яблонь, сбивая с них цвет.

— Что ещё за новости есть? — повернулся князь к Петру.

— Пока всё, — пожал тот плечами.

— Ну тогда ступай, отдыхай, скоро обедать станем, там ещё поговорим, — Курбский сел на стул. — Мне подумать надо.

Пётр вышел, заскрипела, закрываясь за ним.

Князь Курбский взял в руки шкатулку со стола, открыл, вынул письмо от Марии Старицкой, вдовы ливонского короля Магнуса. Тот умер недавно, перед самой Пасхой. Мария же приходилась князю Курбскому троюродной племянницей. Её мать, урождённая Евдокия Одоевская, была ему двоюродной сестрой.

Курбский вспомнил, как царь московский Иван Васильевич, силком выдал её за своего двоюродного брата Владимира. А потом заподозрил в заговоре и отравил обоих. Поговаривали, что царь приказал расстрелять из пистолетов всех детей Владимира Старицкого, только одна Мария и уцелела. Курбский хотя и написал об этом в своей «Истории князя Московского», но верил с трудом. Кроме Марии был жив ещё и Василий из выводка Старицкого, правда, не было ничего известно о двух его младших сыновьях и дочери. Но князь предполагал, что они где-то укрыты царём для своих интриг.

А двоюродную сестру свою Евдокию, Дунечку, отравленную царём, ему до сих пор было очень жаль. Детьми они играли вместе.

— Твою брошь храню до сих пор, — загрустил Андрей Курбский. Он покопался в шкатулке, нашёл потускневшую уже латунную брошку с цветными стёклышками. Дунечка в детстве очень её любила. А он подарил ей в ответ медный крест, что отцу привезли с Афона.

От воспоминаний о тех, кого князь любил, и кого уж нет на земле, у него заныло в груди. Прямо как будто кто-то охватил его железными щипцами по бокам и тупым гвоздём тычет в груди. Вытерев пот, Курбский насилу встал, подошёл к шкапчику, открыл его и достал бутылку наливки. Выпил немного, серебряный стаканчик всего, боль стала утихать, но голова ещё кружилась.

Сев на стул, князь немного повздыхал и ещё раз перечёл концовку письма от Марии. Та просилась переехать к нему. «Никому я не нужна в Ливонии, а в Москву ехать страшно, боюсь царя», — писала королевская вдова.

— Пусть приезжает, — решил князь. — Родня ведь мне. Причём, такая же, как и Ивану московскому царю.

Когда боль совсем ушла, он решил после обеда ехать в Ковель, встретиться с купцом, который поколотил стражу Вишневецкого. Надо порасспросить его о делах московских, да помочь потом проехать мимо владений вишневецких, а то ещё под замок посадят или покалечат или совсем убьют. Да и Вознесение скоро, через два дня, надо обязательно на службе быть в соборе светлого воскресения Христово.

В дверь поскреблись.

— Да! — сурово крикнул князь.

— Обед накрыт, — пропищал дворовой казачок.

— Иду, — откликнулся князь, встал и стянув носки, надел короткие сапоги. Пыльные вроде, да ладно. А Марию Старицкую, королеву Ливонскую, он сюда привезёт. Надо будет подумать, где её место для жилья определить. Здесь её московский царь не достанет.

В комнате, что отвёл казакам шустрый держатель постоялого двора Егуда, пахло клопами и кислятиной. Зато сухо и нары целые, сверху серые заношенные, но туго набитые сенники брошены. Если на них лечь, то запах сухой травы, пусть даже и прошлогодней, перебивает прочие ароматы.

Перекусив парой жареных зайцев, и запив их ядрёным пивом, казаки завалились отдыхать. Егор сменил повязку у Арефия, огляделся, высунул голову в окошко — тихая улочка, заваленная отбросами, и зевнул.

— Ну что браты, спать будем? — он бухнулся на сенник. Взлетела тонкая пыль, Яшка Бусый зачихал.

— Завтра погуляем, — поморщился Арефий. — Хотя, мы же по делу приехали. По купеческому.

— Спите, — Егор стянул сапоги, спохватился, встал, взял саблю и подпёр ею дверь изнутри. Запору из толстой щепки и ржавого гвоздя он не доверился: — Кому до ветру надо будет, осторожней ногами шаркайте, не зацепите.

На улице стемнело, казаки спали, Егор потихоньку проваливался в дрёму, когда Ефим всхрапнул, как злой жеребец. Тут ещё травинка пробилась сквозь мешковину и пощекотала щёку. Дремота прошла.

Егор потянулся и тихонько, стараясь не шуметь, встал и подошёл к окну. Оглянувшись на спящих казаков, он вытащил из-за пазухи тонкий шёлковый платочек. Поднёс к носу, и на него пахнуло нежностью, да так, что у Егора слегка закружилась голова.

— Ирина, — пробормотал казак и ещё раз оглянувшись, спрятал платок обратно. Арефий сквозь веки углядел, как Егор милуется с платком, ничего не сказал, повернулся на бок и уснул.

А тот вспомнил, как перед самым отъездом, в чистый четверг, сумел украдкой встретиться с княжной. Поболтали о чепухе, за руки подержались, обоих при этом в жар кинуло. Егор Ирине жемчужину большущую, что в Оке из раковины вытащил, подарил, а она ему платочек с буковкой вышитой «И». Пообещали друг другу, что ещё увидятся, и тогда решат, как им быть.

— Да, как бы царское дело исполнить, да живым вернуться, — подумал Егор. Бельский ему строго-настрого приказал, чтобы с Курбского ни один волосок не упал, ни одной кровиночки не пролилось. Извести его так требуется, чтобы никто не догадался.

— Ты же колдун, травил уже людишек-то, — оскалился Бельский, шрам на щеке побагровел. А Егор подумал, что взял бы немного выше ключами тогда, зимней ночью, угодил бы аккурат ему в висок. И не было бы указчика этого сейчас. Но ничего, придёт время, и за брата Кирилу отомстит, и за Алёну Дмитриевну. Никуда опричник царский не денется.

И надо же было так, нанесло Лютого на Москву в это время. От него и узнали, что Егор как будто бы отца его извёл снадобьем лютым. Хотя и травознаем он был, но людям вреда не причинял, помогал отцу Лютого с травами, да лекарствами. Всё это баба проклятущая! Наговорила на него, сама отравила и поверили ей. Пришлось бежать из Ковно, как зайцу под стрелами. Оставил племянницу Мариночку на дядю её, брата Алёны Дмитриевны — Максимку. А тому тогда едва десять годков исполнилось. Ладно, хоть жили у людей хороших они. Даст бог, приглядели за сиротками. Повидать бы их. Марина уж невеста поди, сколько ей сейчас? Егор пошевелил губами, считая, ей уже семнадцать годков, совсем, как Ирине Мстиславской, женихи, наверное, бегают. Максимке уже двадцать один, или двадцать два. Соскучился по ним Егор, никого ведь, кроме них, из родни не осталось.

Ладно, надо о деле думать, да чтобы не высказаться где, не попасть в подозрение. Мышьяк у него есть, травы с собой везёт ядовитые — красницу, суровень. По дороге увидал цветущий татарский пустыник. Сильное снадобье, взял с собой десяток соцветий. Только как всё это подмешать князю в питьё или еду? Был бы он настоящий колдун, так сидел бы, ворожил. Эх, наплюнуть бы на это дело, так царь Ивана Кольцо казнит и других братов.

А в Москве Грозный пытал казачьего атамана. Тот висел на дыбе, из разбитых губ текла кровь. Палач принёс сухие березовые веники. Сейчас подпалит их, да попарит огнём атамана. Царь велел узнать, кто надоумил его извести?!

Иван Васильевич не мог забыть разноглазого казака. И почему-то вспоминалась ендова с мёдом, чуть подёрнутым синевой от яда. Кто её пил, когда? Царь мучился, потом решил, что казаки к нему подосланы польским королём Степаном, чтобы погубить.

Недолго думая, вспыхнул яростью Иван Грозный и велел всех восьмерых в Разбойничий Приказ определить и пытать, пока не сознаются.

Уже второй день Борис Годунов мягко уговаривал государя отпустить казаков.

— Они же от Строгановых прибыли, — увещевал он царя. — Целую страну к твоим гербам добавили. Честь и слава тебе.

— Страшно мне, Борис, — Грозный сидел, опустив голову. — Чую смерть везде. А тут ты прав. Опять невинных гублю. Хватит уже.

Царь махнул рукой.

— Вели отпустить казаков, да пусть их лекарь посмотрит. Золота отсыпь им.

Годунов, склонившись, вышел. За деньги, что он получал от Строгановых, Борис Фёдорович всячески блюл их интерес. А казацкий поход за Урал обещал большие барыши, ну как тут не заступиться за строгановских людей.

И тут, только вспомнил, прибежал гонец — первый караван пришёл по Москва-реке. Восемь лодий с мехами, солью, орехами кедровыми. От Строгановых всё — значит, и Годунову кое-что причитается.

В Ковеле Егор зевнул и решил, что утро вечера мудренее. Он высморкался в окошко, и улёгся на душистый сенник. Вскоре казак уже сопел, и видел сны.

Царь засмеялся и тут же закашлялся, из открытого рта потекла жёлтая слюна. Гаврилка бросился отирать её с бороды.

- Уйди! – царь толкнул его. – Мешаешь!

Рыжий боец выставил руки перед собой полукругом и ворочая крутыми плечами, пошёл к Егору. Тот размахнулся и правой рукой наметил в висок противнику. Но рыжий чуть пригнулся, убрав голову в плечи, и кулак пролетел поверху, погладил макушку только. Казак качнулся, разворачиваясь. И сразу рыжий бросился вперёд в прыжке и головой угодил Егору прямо в грудь.

Зрители услышали глухой удар, Бельский сжал кушак в кулаках и подался вперёд, шагнув поближе к бойцам.

Царь покосился на него – горяч Богдан, может не помнить себя, только бы нрав свой бешеный в разгул пускать. Не бывать ему боярином с такой хваткой, слаб против тех, кто сейчас в бобровых шапках ходит. Пусть лучше надеждами себя тешит, так больше пользы.

А Егор не упал. Заметив летящего соперника, он успел повернуться боком, и хотя удар головой был силён, всё же прошёл скользом. Рыжий уже разворачивался к нему, когда казак изо всех сил треснул его кулаком по макушке. Да не сверху, а наотмашь, как саблей!

Противника повело в сторону, он мотнул головой, длинные рыжие волосы выскочили из перевязки.

- Дай оправиться! – бешено крикнул Бельский. Егор отступил на шаг – можно и подождать, повёл головой в сторону боярынь. Синеглазка улыбнулась ему, вдруг лицо её напряглось, казак качнулся вбок, и в грудь ему прилетел пудовый кулак.

Рыжий так и не заправил волосы, а увидев, что противник повернулся, атаковал. С размаху его кулачище врезался Егору аккурат посреди груди. Медный крест врезался в кожу, что-то мягко хрястнуло. На белой льняной рубахе показались красные пятна.

- Бей, Евдоха! – орал Бельский. Он вошёл в раж и грыз кулак от злой ярости.

Казаки стояли хмурые, поведение рыжего им не понравилось. А тот размахнулся и со всего маху нацелил удар прямо в лицо Егору. Но тот просвистел мимо. Казак быстро присел. Рыжий вложил столько силы, что его развернуло кругом, и он едва удержался на ногах.

Не дожидаясь, пока тот устоится на ногах, Егор, подскочив, как на пружинах, врезал ему снизу, левой согнутой в локте рукой, прямо от бедра.

Царь, от возбуждения приподнялся, опираясь руками на подлокотники. Он и все зрители увидели, как рыжий будто стал выше ростом, голова даже выскочила из плеч. Но тут же у него обмякли ноги, и он мешком соломы свалился на перемешанный с землёю снег.

Бельский от досады плюнул, а царь захохотал, хлопая ладонями по подлокотникам кресла. Стоявшие рядом бояре ухмылялись.

Рыжий дёргал руками и ногами, но в себя не приходил. На него плеснули ведро воды, он утих. Ярыжки, глядящие за порядком, утащили побитого в сторону, и кинули в сани, набитые соломой – пусть отлёживается.

Егора позвали к царю.

- Кто таков? – спросил Грозный, вглядываясь в казака. – Лихо ты Евдоху свалил.

Егор поднял на царя глаза. Пятнадцать лет назад, когда тут же бился его брат Степан, он глядел на Грозного издали, а сейчас совсем рядом с ним стоит.

- Зовут меня Егор, прозвище Сломайнога, верный твой слуга, государь! – ответил он и немного склонил голову.

- Ишь, гордый какой, кланяться не хочет в пояс! – захохотал Иван Васильевич и тут же прервал смех, упёршись взглядом в лицо казака.

- У тебя глаза, глаза разные, - вдруг стих царь. Он невольно огляделся, ища дьяка Андрея Щелкалова, нашёл, секунду смотрел на него, дьяк уже шагнул к нему, но царь опомнился, махнул рукой – не ходи, и повернулся к Егору.

- Молодец! – он подозвал дворянина Рязанова. – Дай ему червонец за честный бой!

Егор с поклоном принял царский подарок, но не забыл попробовать золотую монету на зуб.

- Иди, - махнул казаку царь и откинулся на спинку кресла, ждать начала другого боя.

Отходя в сторону, Егор бросил взгляд на того, кто кричал ему: «Дай оправиться!». Видать, из высоких родов этот, в шапке из чёрно-бурой лисы, с яростным, ещё не остывшим лицом. Где-то он видел его, вроде бы. Вот тот повернулся к царю и Егор увидел на правой щеке рваный бугристый шрам, идущий от виска.

- Так это ночной чёрт! Бельский! – молнией метнулось воспоминание. – Привёл господь встретиться. Ладно, не последний раз видимся.

Он подошёл к казакам. Иван Кольцо, улыбаясь, похлопал его по плечу.

- Не любишь ты рыжих! Вон как врезал ему! – захохотал Арефий. Вслед за ним загоготали остальные.

Егор обернулся, ища глазами синеглазку. Но той уже не было видно. Ушла, наверное.

- Увидела, что всё в порядке у меня, и ушла, больше не на кого смотреть, - улыбнулся про себя казак и подбросил вверх золотой червонец: - Ну что, браты, гуляем нонче?!

- С такими деньгами за два дня раскатаем Москву на брёвнышки! – вновь захохотал Арефий. – Гуляй рванина, от рубля и выше!

Вечером Лазаревой субботы царь вернулся из бани и улёгся на пуховики. Боль в правом боку поутихла, после тёплой парной меньше стала ныть шея и спина. Шёлковое бельё приятно холодило разгорячённое ещё тело.

Грозный ещё раз перебрал в голове разговор с казаками. Атаман у них простой, как нож засапожный. Всё рассказал. Впрочем, ничего особенного. Хорошо, что кучумовых людей прогнали. Пусть Строгановы там управляются. Траты из казны не будет, а прибыль от ясака пойдёт немалая.

На приёме царь всё время поглядывал на разноглазого. Щелкалов ему шепнул, что, дескать, это и есть тот колдун, чью голову литвин Лютый просит. Боец-то опытный, лихо он рыжего сегодня навернул. Лицо знакомое у этого казака, и глаза, глаза колдовские, прямо как заноза засели в голове! Памятные, знакомые глаза, до боли прямо. Да мало ли таких, знакомых-то! Щелкалов, нет, Бельский сегодня с ним поговорит, да и отправит завтра же в Ковель. А Лютый за ним присмотрит, наверное, от такого не сбежать. Хотя, пусть сами разбираются. Решу, как быть, чтобы не сбежал колдун. А он точно колдун! Два удара от самого Евдохи принял, не качнулся, и глаза такие – пусть колдует на Курбского, казацкое отродье!

Из Вены, от цесарского двора гонец от Истомы Шевригина, посла московского, письмо привёз сегодня. Надо прочесть. Истома, сын Василия, боярина, разумен, ловок и разворотлив. Три года назад дело сладил с самим папой римским, да и сейчас, видать, общается со знакомцами из Столицы Апостольской. Шустёр, и полезен.

Себе на удивление легко царь сел на пуховиках, придвинулся к трёхсвечнику, взял зашитый и запечатанный красной смолой мешочек. Внутри грамота от Истомы.

Прочитав её, Иван Васильевич едва не задохнулся от ярости. Он крепко сжал в руке пустой мешочек и тяжело дышал. Нет передыху ему! Как чуют стервятники, что он скоро на тот свет отправится.

Истома писал, что ему сообщил папский нунций при цесарском дворе. Дескать, Стефан Баторий, король польский, просит у папы римского двести тысяч золотых. На эти деньги он снарядит войско для войны с турецким султаном. Но сначала завоюют Московское царство.

«Двадцать четыре тысячи конных и пеших бойцов обещал король Степан, - писал Истома. – И как только Москву покорит, сразу на турок пойдёт. Но папа ему не верит и велел тебя о том известить. Ему не надо такого. Он хочет, чтобы и поляки, и литва, и ты, государь, вместе с цесарским, испанским и венецианским войсками на османов навалились. Мне про то нунций сказывал».

Отдышавшись, Грозный вновь завалился на пуховики.

- Турецкий оплёвок этот Стефан, - зло подумал он. – Нищеход, бродяга, ко мне на службу просился, а султану и вовсе туфли, говорят, целовал, когда шертовал. И папу решил обмануть, выродок собачий. Ох, прости господи!

Царь не любил брани, и сейчас, когда выругался, даже мысленно, укорил себя. Он занёс двуперстие, намереваясь коснуться лба, но задрожавшая рука подвела, и он ткнул пальцами в глаз.

Вздрогнув от неожиданности, Иван Васильевич зло засопел.

- Вот помяни чёртова сына, как сразу дьявол под руку бьёт! – подумал он. Но сразу успокоился и трижды перекрестился.

Дальше царь стал думать. Если Баторий, несмотря на подписанный в прошлом году мир, всё-таки нападёт, придётся туго. Этот турецкий ставленник на польском троне хитёр. Он, наверное, подождёт, когда Фёдор станет царем, тогда и навалится.

- Ох, сожрут моего Федьку блаженного, - снова загоревал Грозный. По лицу потекли слёзы. Они ползли по щекам, неприятно щекотя их.

Проплакавшись, царь высморкался и решил, что нечего реветь, надо дело делать. Сперва с Курбским расправиться надо. Потом подумать, как с иезутами и Баторием быть. Если под власть папы римского Москва отойдёт, польский король сюда не сунется. Иезуиты не дадут. Вот и сохранится царство для Фёдора, детей его и всего дома святого Владимира.

- Гаврилка! – крикнул царь, повернув голову. Из угла метнулась тень к пуховикам.

- Зови сюда Бельского, - велел Иван Васильевич. – Быстрее!

Богдан в тот вечер командовал стрельцами охраны, что Кремль берегли, потому прибежал быстро. Вошёл, шапку лисью сорвал, поклонился, глаза свои дикие уставил.

- Иди к столу, садись! – царь махнул рукой. – Гаврилка!

Тот подскочил ближе.

- Уйди отсюдова, - Иван Васильевич шмыгнул носом. – Скажи на кухне, пусть мне квасу принесут, да не кислого, а пышного, на ягодах басурманских.

Дождавшись, пока за Гаврилой не заскрипела дверь, закрываясь, царь исподлобья глянул на Богдана. Тот чуть прищурился, ожидая.

- Завтра пошли слугу в приказ Казанского дворца, - вполголоса заговорил царь. – Казак там есть, Егор. Сломайнога его кличут. Да ты его знаешь, он твоему Евдохе башку нынче стряс. К себе его вызови.

Богдан чуть приподнял голову, и немного опустил, расслабляясь, плечи. Речь шла о колдуне, скорее всего, о чём они с Годуновым говорили.

Грозный почуял облегчение Бельского (Что это он? Неужто знает, о чём скажу? С чего бы это?)

- Дашь ему пятьдесят рублей и велишь ехать в Ковель, извести там князя Курбского, - вглядываясь в глаза Богдана, сказал царь. И тот снова не удивился. Лицо опричника даже не дёрнулось, в глазах плясали огоньки свечей.

- Передашь ему поручение от себя, - Иван Васильевич повернулся боком к Бельскому. – Скажешь, чтобы за пару месяцев обернулся. А вздумает бежать или хитрить, так всех казаков, что с ними пришли, на кол посажу. А про меня ничего не говори. Понял?!

Богдан кивнул. Это было очень странно, что он не удивляется, даже не меняется в лице, подумал царь. Он общался со многими разными людьми, видел их в жизни и смерти. Напитанная многими страстями и волнениями душа его почуяла что-то неладное в этом.

Опершись на стол, Бельский встал и тут же поморщился и охнул.

- Что с тобой? – царь свёл брови, насупившись. Он уже насторожился.

- Да чирий у меня на заднем месте, - Богдан медленно распрямился. – Второй день мучаюсь, думать ни о чём не могу. Сегодня на кулачном месте разошёлся я, так он у меня после этого ещё сильнее болеть стал.

- Лекаря позови, пусть лечит, - расслабился царь (Так Богдан о заднице своей думает, вот почему спокойный к моим словам). – Иди, и чтоб колдун этот поскорее из Москвы выехал. Пообещай ему тысячу рублей, если Курбского уморит. Вернётся если, и дело сделает, я тебе их дам, передашь. И при себе оставишь колдуна этого. Если вернётся. Ступай, Богдан!

В дверь горницы стукнули. Гаврилка принёс квасу, пенного, пышного, сладкого. Махнув рукой Бельскому, царь отпил пару глотков и снова завалился на пуховики. Вскоре он засопел. Гаврилка на цыпочках тихонько подошёл к столу и плюнув на кончики пальцев, по очереди зажал ими огоньки свечей - потушил. Вернулся в свой угол, лёг на расстеленную там овчину, и забылся лёгким сном, всё время ожидая царского зова.