Небольшой арт по нашей лит РПГ
Ну и Стрим скоро начнется.
Тема стрима: Игровой стрим
На VKPlay - https://live.vkvideo.ru/eonofnether
Telegram - https://t.me/eonofnether
Twitch - https://www.twitch.tv/eonofnether
RuTube - https://rutube.ru/channel/25634897/
AuthorToday - https://author.today/u/eonofnether
Ветер, рожденный в трещинах каменных глоток Полюдова Камня, несся по заиндевелым склонам, выл в чернолесье и, набравшись ледяной ярости, бился в толстые, мореного дуба стены Хором (от слова хоромы - "Большой дом", первонач. всякая жилая постройка) Уралов. Свинцовое небо, низкое и потрескавшееся, как старый лед на озере Студеном, целый день не проронило ни искры света. В самой крепости, в опочивальне жены Губернатора, воздух был густ от запаха горящих целебных трав, пота и страха. Страха благоговейного, истого, того, что сковал челядь в безмолвные тени у стен, а повитух заставил шептать молитвы на древнем, забытом всеми, кроме рода, наречии — уральце.
Анна Урал, роженица, не кричала. Она стискивала зубы, и в широко раскрытых, цвета горького шоколада глазах плавала не столько боль, сколько та же ледяная ярость, что и за стенами. Ярость против слабости плоти, против унизительной необходимости этого действа. Она, рожденная в роду Сиверских, знавших толк в железе и долге, не привыкла сдаваться. Ее пальцы впились в рукоять родового кинжала мужа, подаренного на первую брачную ночь — «Ледяной Зуб», с клинком из синего вулканического стекла и рукоятью, обвитой кожей снежного барса. Холод металла был единственным, что удерживало ее в сознании.
В соседней горнице, Палате Камня, Иван IV Урал, прозванный в народных говорах Справедливым, а за глаза — Железным Льдом, стоял у огромного камина, в котором трещали целые стволы лиственницы. Он не смотрел на огонь. Его взгляд был прикован к стене, где на расшитом серебром по черному бархату гербе — два скрещенных ледорубá над стилизованной вершиной — лежала тень от языков пламени. Он стоял неподвижно, как один из менгиров в Долине Предков, что в двух днях пути к северу. Лишь сухое потрескивание кожи на сжатых кулаках выдавало внутреннее напряжение. От него ждали решения, слова, приказа. Но он молчал, вслушиваясь в тишину, нарушаемую лишь воем ветра и гулом крови в собственных висках.
Род. Это слово висело в воздухе тяжелее свинцового неба. Не просто семья, не династия. Род Урал был хребтом, на котором держался Север. Их маги, наследники крови и знаний, что старше самой Русской Державы, веками держали Границу. Ту самую, что отделяла мир людей от Вечных Льдов, от шепотов в метелях и движений в глубине вековых торосов. Их тайны были вмурованы в фундамент Хором, записаны рунами на плитах Ледяной Библиотеки, зашифрованы в узорах на одеждах. Каждый новорожденный мужского пола — это новый камень в стене, новый страж, носитель аспекта. Льда. Стужи. Вьюги. Ничего иного. Так было всегда. Со времен Урала Первого, что вышел из ледника с посохом из черного льда в руке.
В коридоре, прижавшись ухом к резной дубовой двери, замер Наставник. Его звали Григорий, но в роду он носил имя-титул — Ведун. Старый, сухонький, с бородой, как изморозь на сосновых корнях, и глазами, выцветшими до бледно-голубого, почти молочного оттенка. Он не дышал, вслушиваясь в биение двух сердец — угасающего, уставшего, и нового, яростно пробивающего себе дорогу в мир. Его пальцы, длинные и узловатые, как корни, перебирали янтарные четки, на которых были вырезаны не лики святых, а первозданные руны Стихий. Он ждал первого крика. И первого знака. Мальчик. Должен быть мальчик. И в его жилах должен заиграть Холод. Иначе… Иначе трещина пойдет по самому фундаменту мира рода.
А в это время в городе внизу, у подножия скалы, на которой гнездились Хоромы, в кабинете здания Наместничества, представитель Императора Всерусского, Наместник Северных Земель Сергей Владимирович Костров, допивал второй бокал крепкой, как смола, таежной настойки. Его кабинет был обставлен с петербургским шиком, здесь пахло дорогим табаком и воском для мебели, а не дымом и хвоей. Он смотрел в окно на мрачную громаду Уральской крепости, и тонкие, всегда поджатые в вежливую полуулыбку губы, сейчас были плотно сжаты. Донесения о ходе родов приходили каждые полчаса. Он думал не о здоровье Анны или судьбе младенца. Он думал о балансе. Род Урал был слишком силен, слишком замкнут, слишком независим. Их верность трону была безупречна, но… она была верностью льва своему прайду, а не пса хозяину. Новый наследник — это новая ветвь, новая сила. Или новая слабина. Костров аккуратно поставил бокал, достал из бюро лист плотной бумаги и начал писать шифрованное донесение. Его решение, рожденное в тиши кабинета под треск камина, было простым: усилить наблюдение. Внедрить еще одного человека в челядь Хором. Маленькую песчинку, которая, упав в сложнейший механизм рода, может когда-нибудь, через годы, вызвать сбой.
Вернувшись в опочивальню, время словно сгустилось, стало тягучим, как смола. И когда крик, наконец, разорвал тишину — он был не детским писком, а низким, хриплым звуком, похожим на скрежет льдин, — все замерли. Повитуха, седая как лунь Матрена, родом из древних северных шамарок, подняла окровавленный, скользкий комочек. Ее опытные пальцы тут же потянулись к приготовленной чаше из моржового клыка, где лежал кусок чистого, как слеза, льда, вырубленного из сердцевины ледника. Ритуал Первого Дыхания. Лед должен был запотееть от дыхания новорожденного, подтверждая его связь со стихией предков.
Она поднесла лед к лицу младенца.
И лед… не запотел.
Он резко, с едва слышным щелчком, треснул. А изнутри, из самой сердцевины, вырвался крошечный, яростный язычок… огня.
Тишина в опочивальне стала абсолютной, звенящей, ледяной. Матрена выронила чашу. Костяная чаша с треснувшим льдом и угасшей уже искрой грохнула об пол. В глазах старухи был не ужас, а первобытный, древний как мир, страх. Нарушен закон. Порвана связь времен. В жилах Урала — Огонь.
Слух, как лесной пожар в засуху, мгновенно перекинулся из опочивальни в коридоры, сошел в кухни и караульни, вырвался за стены Хором. Шепот, ползучий и ядовитый: «Измена. В роду Сиверских всегда был уклон к железу, к кузнечному пламени. Губернаторша… подменила кровь». Взгляды, полные подозрения и страха, обратились к двери в Палату Камня, где стоял Иван.
Он уже знал. Ведун Григорий, побледневший как смерть, но сохранивший остатки достоинства, доложил ему шепотом, стоя на коленях. Иван IV Справедливый выслушал. Ни один мускул не дрогнул на его лице, изваянном из того же гранита, что и стены его крепости. Он медленно обвел взглядом собравшихся старейшин, дядьев, военачальников рода. В их глазах читался немой вопрос, а в некоторых — и обвинение.
Тогда Иван Урал сделал шаг вперед. Один. Его голос, низкий и глухой, как подземный гул, заполнил палату, не оставляя места для шепота.
— Мой сын, — сказал он, и каждое слово падало, как обтесанный глыбистый булыжник, — Тимофей Второй Урал. Кровь моя. Плоть моя. Воля моя.
Он не стал отрицать, оправдывать, объяснять. Он констатировал. Он утвердил. Этим заявлением он взял огненную искру в груди младенца под свою абсолютную защиту. Под защиту всего рода. Кто усомнится в сыне — усомнится в отце. А усомниться в Железном Льде означало бросить вызов самой сути Севера.
Но в глубине его ледяных глаз, которые видели не только гнев родичей, но и будущие донесения Кострова, и шепоты в тени, и трещину, только что прочерченную в самом основании его мира, — в этой глубине уже зрело решение. Тайна. Ее придется хранить. От всех. Даже от большинства своего рода. Только он, Анна, Ведун Григорий… и, когда-нибудь, сам Тимофей.
А новорожденный, завернутый в пеленки из шкуры белого оленя, лежал в колыбели, вырубленной из цельного куска карельской березы. Он не плакал. Его смуглое, еще сморщенное личико было спокойно. Над ним склонилась мать. Анна Урал, истекающая потом и усталостью, но с горящими, как те самые запретные искры, глазами. Она прошептала что-то, что не услышал никто, кроме младенца и, может быть, древних камней под полом. Она провела окровавленным пальцем по его лбу, оставив легкий след.
В ту же ночь, когда суета улеглась и Хоромы погрузились в тревожный, настороженный сон, Ведун Григорий спустился в Ледяную Библиотеку. Среди свитков из шкур и плит с рунами, в свете холодного сияния вечных ледяных глыб, вмурованных в стены, он отыскал самый древний, почти рассыпающийся том. Там, среди мифов о рождении мира из схватки Пламени Глубин и Дыхания Бездны, он нашел упоминание. Единое, смутное. О «Дитяти Раздоя», о «Всестихийном Зерне». Цена такого дара, как гласили строки, выведенные выцветшими чернилами из растертых костей, — это цена самого носителя. Его души, его пути, его мира.
Старик закрыл книгу, и его выцветшие глаза смотрели в никуда. Его первое решение как Наставника будущего Губернатора уже созрело. Он не будет учить Тимофея только льду. Он будет наблюдать. Искать знаки. И готовиться к буре, которую это дитя однажды вызовет. И первым его действием стала отправка гонца в самое сердце чернолесья, к отшельнику-старообрядцу, знавшему толк в древних, не родовых, а мировых рунах. Гонец вез щепотку пепла от той самой треснувшей льдинки и локон младенческих волос. Решение Ведуна, тихое и частное, отзовется через годы, в темной лаборатории безумного ученого, когда тот будет сверять артефакты и найдет именно эту связку, купленную за бесценок у мародеров на развалинах скита.
А на улицах нижнего города, в порту на реке Студенец, где стояли корабли с драконьими головами на носу — «варги», как их здесь называли, — лоцман по прозвищу Щербатый, бывший когда-то на службе у Уралов, а потом отставленный за пьянство, услышал пьяную болтовню кухарки из Хором. Он не придал ей значения тогда, просто хмыкнул и заказал еще рому. Но семя упало в благодатную почву обиды. И когда через годы по Уралу поползут слухи о революции и «тирании льда», Щербатый, к тому времени опустившийся до мелкой контрабанды, будет первым, кто за хорошую плату проведет через старые, потайные ледниковые гроты отряд заговорщиков прямо к стенам крепости. Его решение, рожденное от обиды и подогретое ромом, станет одной из тех самых песчинок Кострова, что заклинят механизм в самый неподходящий момент....
А полную главу книги вы можете прочесть на АТ, перейдя по ссылке в профиле)
Я бы предложил почитать... глиняные таблички Вавилона. Нет, серьёзно.
Одна из лучших книг на эту тему написана так, будто её авторы — древние вавилонские мудрецы. Речь о книге Джорджа С. Клейсона «Самый богатый человек в Вавилоне».
Это не учебник по сложным финансовым инструментам. Это сборник притч, где на примере героев древнего Вавилона раскрываются вечные и фундаментальные законы богатства.
О чём книга и почему это основа основ?
Она объясняет не куда инвестировать, а как создать капитал, который потом можно куда-то вложить. Её суть — в выработке финансовой дисциплины.
Главный принцип, актуальный уже 4000 лет: «Плати себе сначала».
Откладывай не менее 10% с любого своего дохода. Не после всех трат, а самым первым делом. Эти деньги принадлежат не вам, а вашему будущему благосостоянию. Это краеугольный камень любого накопления.
Ещё несколько ключевых законов из книги:
Контролируй расходы. Не увеличивай стандарт жизни пропорционально росту дохода.
Заставь сбережения работать. Накопленное золото должно «рожать» новое золото (инвестиции).
Избегай необдуманных рисков. Советуйся с мудрыми людьми.
Увеличивай свою способность зарабатывать.
Несколько цитат, которые бьют точно в цель:
«Часть того, что ты зарабатываешь, должна остаться у тебя».
«Богатство, подобно дереву, вырастает из крошечного семени. Первая горсть медяков, которую ты сумеешь отложить и сберечь, — это семя, из которого вырастет твое денежное древо».
«То, что мы называем удачей, — это не более чем готовность воспользоваться благоприятной возможностью».
Прочтите эту книгу, если хотите заложить незыблемый фундамент для своих финансов. Все сложные стратегии инвестиций строятся именно на этих простых, но железных правилах.
Портфель, на основе которого создам автоследование в Т-Банк: https://intelinvest.ru/public-portfolio/809232/
Искала контр-культуру и автофикшен, а нашла вот это)
Книга конечно, фуфло, но как отражение одной из граней жизни весьма любопытна и показательна.
Верить или нет? На лжи автора не ловили, напротив, при всех недостатках, книгу хвалили за правдивость и реалистичность описываемых событий, так что, наверно,, верить стоит. Хотя лично я при чтении не раз ловила себя на некотором охуевании от ситуаций, лексики, и персонажей. Ну правда, читая о Лондоне, и встречая на каждой странице чернокожую братву со стволами, веществами и прочей знакомой по американским фильмам трехомудью, как-то испытываешь когнитивный диссонанс)
Сочла бы за антизападную агитку, да автор как бы местный. Польский эмигрант второго поколения, родившийся и выросший в Лондоне, там же проживающей, на кой ляд ему лить воду на мельницу нашей пропаганды? Опять же, на Букер его номинировали свои братья-европейцы.. Заслуживает доверия, значит?
Собственно о сюжете:
Похождения мелкого городского гопника с уклоном в барыгу. Ни ума, ни фантазии ни криминального таланта. Зато много пантов, псевдофилософских а-ля ницшеанских рассуждений о морали и блатной романтике в стиле "я весь такой крутой и опасный хищник и любая телка течет по мне".
Язык: много унылого мата, псевдосленга типа: брателло, хавка, дура, конь, мокрощелка и т. д.
И нет, это вряд ли издержки плохого перевода. Я читала того же Кристофера Мура, так там сердце поет, получаешь большое удовольствие от словесных конструкций, хотя брани и обсценной лексики у Мура немного, но вся в точку и остроумна.
У Краузе же, всё грустно. Хотя, по словам редактора, переводчика автор согласовал сам, как и сам дал расшифровку употребляемых в тексте выражений. Но в описания, правда, автор умеет, те же городские пейзажи неплохо у него обрисованы, да и свои немногочисленные эмоциональные переживания живенько подаёт.
О героях: Гг, он же рассказчик, бесил с первых строк. В отличие от "брателл" , путь городского шакаленка он выбрал сам. Рос то в сравнительно благополучной семье, хоть и стесненной в средствах. Ходил в частную школу, считался подающим надежды. Даже в университет на бюджет поступил. Но вот хотелось красивой жизни, ощущения силы, избранности. Особенно силы. Может, обстановочка сыграла, а может, что его самого в тринадцать лет зажабрили и пощипали, но на движ герой вышел уже в четырнадцать. Стал тереться с черной братвой, шуршать по Южному Килли (Южный Киллбурн), искать безбашенных отморозков себе в пару, толкать наркоту.
Что сильно разочаровало, за всю книгу он так и не спрогрессировал, ничему не научился и свой долбоебизм не перерос. Как была у него рефлексия как у курицы, так и осталась. Вангую, опасливость, трусость и хитрожопость не дали вляпаться во что-то серьёзное. Ну или автор чего не договаривает.
Мораль: а нет её, даже на уровне Заводного апельсина. И именно это и заставляет меня считать тест ауе-агиткой для молодёжи. Нет, конечно, неприятности героя не минуют, но исключительно их лайтовые версии. Если сидеть - то максимум три песяца и за драку, а не за сбыт. Если вляпаться в конфликт - то отделаться легкими побоями. А если кого по тексту изнасилуют толпой или убьют, то исключительно левых людей, тебе не близких. Но даже если прям тебя подставит или предаст друг, то не последнее же заберёт..
Читать или нет?
А вот хз.. Только если хотите позлорадствовать над высокомерными бритами, когда-то державшими в кулаке полмира, а ныне в своей же столице шугающимися чернокожих парней в найках и капюшонах..
Зы: что к слову слегка для меня объяснило, почему гг - белого, терпела и принимала цветная братва. Белый может шуршать там, где черный сразу бросается в глаза и вызывает подозрения. Например, беспалевно толкать в школе и универе вещества...
«Всё у человека могут отнять — кроме последней свободы: выбора своего отношения».
Эта мысль — не мотивационная вывеска, а вывод человека, который прошёл нацистские лагеря, заново написал свою книгу сразу после войны и создал метод терапии, который читают до сих пор. Но важный вопрос: где именно он был, что именно он видел, и можно ли объяснять выживание «наличием смысла»?
Виктор Эмиль Франкл — австрийский врач‑невролог и психиатр, основатель логотерапии. Родился 26 марта 1905 года в Вене, умер 2 сентября 1997 года в Вене.
Виктор Франкл
После войны он стал профессором, ездил с лекциями по миру и оставил десятки книг; мировую славу ему принесла одна — Man’s Search for Meaning (впервые в немецком — 1946).
Логотерапия — это не про «позитивное мышление». Франкл выделял три источника смысла: через дело (творчество, работа), через отношение к другому (любовь) и через достойное принятие страдания, если избежать его нельзя. Это практическая модель для кризисов.
Виктор Эмиль Франкл, 1965 — врач и автор, чья книга Man’s Search for Meaning вышла сразу после войны и стала мировым бестселлером.
В популярной речи часто сокращают: «Франкл — узник Аушвица». Факт: он прошёл через Терезин, был переведён в Аушвиц при депортации 19 октября 1944 года, но затем почти сразу оказался в системе сублагерей Дахау — в частности в комплексе Kaufering/Türkheim. Это фиксируется в базе заключённых Терезин и в исследовательских работах.
25 сентября 1942 года Франкл, жена и родители — депортация в гетто Терезин. Там он тайно помогает новичкам — организует психологическую поддержку, поручено доктором Карлом Флейшманом. Осенью 1944 — транспорт «Es» из Терезина через Аушвиц в Kaufering/Türkheim. Освобождение — 27 апреля 1945 года американцами. Из семьи выжила только сестра в Австралии.
В книге многие сцены ассоциируют с «Аушвицем» — но по документам их реалии соответствуют сублагерям Дахау: рутинные работы, эпидемии, голод.
Терезин (Terezín) — первый пункт депортации Франкла в сентябре 1942; оттуда 19 октября 1944 он отправился в транспорт в сторону Аушвица.
Ein Psychologe erlebt das Konzentrationslager (1946) — основа Man’s Search for Meaning. Франкл восстанавливал утерянную рукопись после лагерей. Книга — половина мемуар, половина теория: шок, апатия, деперсонализация, реакция на свободу. Переведена десятками языков, миллионы экземпляров.
Не «высокий смысл», а как дотянуть до отбоя. В бараке всё было проще: дожить до вечера. Не сойти с ума к утру. Не потерять кусок хлеба.
Его «методы» на языке лагерной пыли:
Держать в голове хоть одну цель. Не «спасти человечество», а увидеть жену, дописать книгу, пройтись по улице.
Дробить день на куски. Дотянуть до обеда, до переклички, до отбоя.
Любой крошечный выбор оставлять за собой. Дать глоток баланды или нет. Выпрямиться в строю.
Не отпускать человека в голове. Мысленно разговаривать с женой, ребёнком.
Юмор как оружие. Смеяться глупо и чёрно — чтобы не стать мёртвым внутри.
По факту — приёмы фронтовиков, зэков, реанимации. Он оформил их в теорию.
Kaufering/Türkheim — сублагеря Дахау, где Франкл провёл месяцы: рутина, труд, эпидемии; здесь он оказался при освобождении в апреле 1945.
Не всем его идея зашла. Представь: прошёл лагерь, видел, как жгут пачками, как дети умирают, как сосед сдаёт за хлеб. Вышел. Читает: «Выжили те, у кого был смысл».
Реакция:
— Какой смысл, когда стоишь по щиколотку в грязи?
— Выжил, потому что не подхватил тиф. Капо отвёл глаза.
Для многих — пощёчина: тем, кто не выбрался, не хватило стержня? Они помнили не речи, а смрад, драку за корку, глаза оттолкнутого.
Его читают те, кто лагерей не видел. Потом говорят выжившим: «Ты сам выбрал отношение». Звучит как: «С тобой сделали, что сделали, но давай про твой смысл».
Критика не отменяет ценности. Говорит о границе: терапия — не история массового убийства.
Убрать пафос — остаётся инструмент. С оговорками.
Можно:
Когда плохо в своей жопе: больница, кредит, фронт. Дробить день, искать цель, цепляться за выбор.
Как щит от цинизма: выцарапать из дерьма что‑то своё.
Напоминание: у тебя выбор в мелочах. Позвонить другу вместо бутылки.
Нельзя:
Оправдывать насилие: «Плохо, зато вырос». Нет.
Обвинять мёртвых: «Не хватило смысла». Плюнуть в могилу.
Прикладывать как дубинку: «Соберись, в лагерях выходили».
Честно: «Вот как он держался. Могу взять пару приёмов?» И помнить: он выбрал так. Другие видели тьму. Оба правы.
Пусть будет просто: был ли у вас опыт, когда вопрос «зачем» вытащил из жопы? Помогает ли «воля к смыслу» — или это для тех, кто уже выжил? Пишите честно: истории и критика ценны.
franklzentrum.org — биография, даты, архив.
britannica.com — биография и определение логотерапии.
pamatnik-terezin.cz — база данных Терезина, карточка Франкла (транспорты, даты).
en.wikipedia.org/wiki/Man's_Search_for_Meaning — информация о книге, первая публикация 1946.
en.wikipedia.org/wiki/Kaufering_concentration_camp_complex — Kaufering/Türkheim, контекст пребывания.
ru.wikipedia.org/wiki/Франкл,_Виктор — Википедия: депортация 25.09.1942, Терезин, организация помощи.
Следите за новыми публикациями.
Понравилась статья? Отблагодари автора, ЗАДОНАТЬ на новую
Наконец-то я увидела свои рассказы в книге. Напечатанные на бумажной бумаге, а не в электронном журнале. Прям книга. Представляете?
Это Альманах нашего Мурманского ЛИТО при Союзе писателей России, там множество рассказов и стихов от опытных авторов. И я. Я счастлива.
В альманахе два моих произведения. Вдохновляющий рассказ и детская сказка. Сказку я уже опубликовала здесь. А через пару часов она появится в моей новорожденной группе вк
Спасибо, всем кто меня читает.
осторожно - присутствует ненормативная лексика
