Человеческая природа (1640)
Глава XI
1. О том, что по природе человек может прийти к знанию о существовании Бога.
...Но так как мы даем имена не только естественным, но и сверхъестественным объектам и так как со всяким именем нам следует связывать какой-нибудь смысл или какое-нибудь представление, то необходимо первым делом выяснить, какие мысли и представления мы имеем в уме, когда произносим священное имя Бога и имена тех добродетелей, которые приписываются ему нами.

...Следовательно, все атрибуты Бога обозначают нашу неспособность или недостаток нашей способности понимать что-нибудь относящееся к его естеству, о котором мы не имеем никакого представления, за исключением того, что Бог существует. Мы признаем, естественно, что всякое действие предполагает силу, способную произвести это действие и существовавшую до того, как это действие было произведено, а эта сила в свою очередь предполагает нечто существующее, чему эта сила присуща. Если же обладающая указанной силой вещь не является извечной, то она необходимо была произведена чем-то существовавшим до нее, а последнее в свою очередь — чем-то другим, существовавшим еще раньше. Таким образом мы приходим к извечной (т. е. первой) силе всех сил и к первой причине всех причин. И именно это есть то, что люди называют именем Бог, подразумевая вечность, непостижимость и всемогущество. Таким образом, все те, кто размышляет о Боге, могут постигнуть, что Бог существует, но не в состоянии постигнуть, что он представляет собой. Хотя слепорожденный не может составить себе представления об огне, все же, будучи способен чувствовать теплоту, он не может не знать того, что существует какая-то вещь, которую люди называют огнем.

7. О значении духа и вдохновении, согласно Священному писанию.
...Но приметы, при помощи которых мы распознаем, является ли какой-нибудь дух добрым или злым, одинаковы с приметами, при помощи которых мы различаем, является ли человек или дерево хорошим или дурным, а именно такими приметами служат действия и плоды. В самом деле, люди могут иногда вдохновляться духом лжи точно так же, как и духом истины. Писание говорит о том, что мы должны судить о качестве духов на основании качества тех учений, которые они нам внушают, а не судить о качестве учения на основании качества духа. Ибо наш Спаситель Иисус Христос запретил нам основывать нашу веру на чудесах (Матф. 24, 24). А св. Павел в своем Послании к Галатам (1,8) говорит: Если бы даже мы или Ангел с неба стал благовествовать вам не то, что мы благовествовали вам, да будет анафема. Из сказанного ясно, что мы не должны судить об истинности или ложности учения на основании нашего представления о духе, а, наоборот, должны учение сделать критерием того, правду или неправду говорит дух. О том же учит и св. Иоанн в своем первом соборном Послании (4, 1) : Не всякому духу верьте... потому что много лжепророков появилось в мире. Вслед за тем он пишет в стихе втором: Духа Божия... узнавайте так: всякий дух, который исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, есть от Бога; в стихе третьем: Всякий дух, который не исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, не есть от Бога, но это дух антихриста; и дальше, в стихе пятнадцатом: Кто исповедует, что Иисус есть Сын Божий, в том пребывает Бог, и он — в Боге.

Таким образом, наше знание о добрых и плохих внушениях основывается не на видении ангела, от которого эти внушения исходят, и не на чудесах, которыми они якобы подтверждаются; оно должно быть основано на соответствии этих внушений основным догматам христианской веры. А согласно св. Павлу, единственным основанием этой веры служит Иисус Христос, пришедший во плоти (1 Коринф. 3, И).

8. Почему говорится: мы знаем, что Писание является словом Бога.
...Остается, таким образом, предположить, что наше знание о божественном происхождении Писания может быть основано лишь на вере, которую апостол Павел в Послании к Евреям (11, 1) определяет как Осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом. В самом деле, все то, что является очевидным,— будь то в силу естественного разума или в силу сверхъестественного откровения — не называется верой.

9. Каким образом мы обладаем знанием того, как надо истолковывать Писание.
...Поэтому испытываемая нами вера есть действие Божьего духа в том смысле, в каком дух Божий дает одному человеку больше мудрости и искусности в ремесле, чем другому, и в каком он проявляет себя в других областях нашей обычной жизни, приводя к тому, что один человек верит во что-либо, во что другой, исходя из тех же оснований, не верит, или что один человек уважает мнения и подчиняется приказаниям вышестоящих, в то время как другой не считается ни с мнением, ни с приказанием последних.

Если, таким образом, наша вера в то, что Писание есть Слово Божие, имеет своим источником доверие, которое мы питаем к церкви, то в случае возникновения сомнения или спора относительно основного догмата о пришествии Христа во плоти всякому человеку, несомненно, надежнее положиться на толкование церкви, чем на собственное рассуждение или собственный разум, т. е. на собственное мнение.

Проблема оправдания мира в философии Гегеля. – Ильин Иван Александрович (1883—1954)
2. О действительности
...Для понимания этой примиряющей, срединной концепции, важно иметь в виду то отношение, которое слагается между наукою и миром. Именно: мир в известном смысле совпадает со спекулятивной наукой но в известном смысле не совпадает, ибо наука имеет простой и единый состав, а мир имеет состав сложный – двойной.

Все это соотношение следует представлять себе так. Каждая «конкретная» наука (т. е. наука о мире) есть ряд категорий или состояний спекулятивного Понятия; эти состояния свои Идея создает «сначала» в бессознательно-эмпирическом виде, в форме «мировых вещей», а «потом» опознает их сознательным духом человека и убеждается, что категории мира образуют спекулятивно-связную и прогрессивно восходящую цепь. Те самые спекулятивно-мыслящие себя (в человеческой душе) категории, которые сплетаются в научный ряд, обнаруживаются в виде живых, реальных сил и в мире эмпирического бывания. Категории науки и категории мира суть едино; это те же самые творческие сущности, поднявшиеся от бессознательного самоосуществления к сознательному самораскрытию. Однако в чувственном мире эти «категории-силы» стоят не в той, или, вернее, не только в той, прогрессивно восходящей цепи, в которой их раскрывает философия: с одной стороны, их спекулятивная связь сохраняется в мире, ибо она определяется их основным, не изменившимся содержанием; однако, с другой стороны, они погружены в беспорядок чувственного мира и в борьбу за самоосуществление. Они подобны в этом валкириям, которые сохраняют свою индивидуальность и свое старшинство, разлетаясь по земле в поисках за героями для Валгаллы.

Далее, в низшей эмпирической реальности «категории-силы» живут и действуют не в своем классически-спекулятивном виде, но в форме, осложненной чувственными определениями. Так, если первая категория Натурфилософии есть «пустое пространство», то это не значит, что в эмпирическом мире действительно существует пустое пространство. В мире существует не «пространство вообще», но единичные, наполненные куски пространства, проникнутые, однако, как таковые пространственной всеобщностью. Точно так же «всеобщая стихия воздуха», «всеобщая стихия огня», «электричества», «органичности», «растительности», «животности» и «души» не находимы в чувственном мире в своей категориальной чистоте, но всегда лишь в виде единично определенных, «здесь-теперь» находящихся видоизменений. Стихия Понятия образует ту спекулятивную всеобщность, которая погружена в эмпирические единичности, осложнена ими и иногда ими деградирована.

И вот, поскольку мир причастен «категориям-силам», постольку можно говорить о «тождестве» между ним и наукой. Однако и это тождество имеет свои пределы: только победы категорий регистрируются в научном ряду, тогда как их поражения остаются извергнутыми. Валкирия, вернувшаяся без героя, как бы не принимается в Валгаллу. И вследствие этого объем спекулятивной науки и объем мира не совпадают, подобно тому, как не совпадает их качественный состав; объем мира включает в себя множество спекулятивно не «осмысленных» вещей и состояний.

Ясно, что то, что обычно называется «миром», т. е. вся совокупность пространственно-временных вещей и событий, имеет в себе двойной состав: «внутренне спекулятивный» и «внешне эмпирический». Поскольку спекулятивный состав мира преодолевает эмпирическую среду, постольку мир включается в путь божественного восхождения; но поскольку одерживает верх неразумная стихия, постольку путь Божий не обьемлет мира. Необходимо, чтобы в мире состоялся праздник спекулятивного примирения и сращения между двумя стихиями, и только тогда единичность эмпирического бывания становится единичностью спекулятивного бытия и «построяется» во «всеобщем» виде спекулятивною наукою.

Это можно выразить так, что «мир» делится дважды на две части: один раз по составу, другой раз по объему.

Во-первых, по содержанию, все вещи и фрагменты мира состоят из двух стихий: спекулятивно-внутренней и эмпирически-внешней. Все в этом мире есть борьба между ноуменальною силою «логической» субстанции и феноменальною силою «чувственного» элемента. Борьба эта имеет перед собою еще неопределенно-огромную перспективу будущего восхождения. Освободится ли мир когда-нибудь от чувственного элемента совсем, – на это у Гегеля нет указаний; он полагает, что это осуществимо только для человека, и притом только внутренне, и притом только в спекулятивном мышлении; возможно ли, что «мир» однажды целиком претворится в «тотальность» индивидуальных, спекулятивно-мыслящих «духов», остается неизвестным. Не выясненным до конца остается и обратный вопрос: существуют ли в мире такие фрагменты и состояния, которые состоят только из одной эмпирической стихии. Принципиально Гегель не может этого допустить и, когда философская интуиция оставляет его беспомощным перед лицом какого-нибудь мирового фрагмента, он с силою религиозной очевидности взывает к основному откровению: вещь, в которой не присутствовала бы сила Божья, объективно невозможна, и если она есть, то её нет. Он готов к величайшему напряжению спекулятивного «объяснения», к самой неожиданной минимализации своего задания, наконец, к отрицанию наличного обстояния, но не к допущению «чистого хаоса». Естественно, что при такой концепции под изгоняемым «конкретным-эмпирическим» следует разуметь именно эти упорствующие остатки, дразнящие философа личиною чистого хаоса: философ отвечает им тем, что сводит их к познавательной иллюзии.

Во-вторых, весь объем мира делится на такие фрагменты, в которых «спекулятивная стихия» победила, и на такие, в которых она потерпела поражение. Первые являют собою чистый и победоносный тип «Идеи в инобытии»; они легко поддаются спекулятивной «конструкции» в науке и слагают ряд спекулятивных единичностей, входящих в объем научных категорий и разумеемых за ними, в перспективе мира. Так, например, каждое истинное произведение искусства есть «единичность», модифицирующая ту или иную категорию Эстетики; каждое осуществление нравственности есть «единичность» по отношению к соответствующей категории Философии права и т. д. Полному включению их в науку может помешать только их эмпирическая форма существования.

Человеческая природа (1640)
Глава VIII
5. Об уважении, о том, что достойно уважения, о заслуге.
Признаками, на основании которых мы познаем нашу силу, являются те действия, которые из нее проистекают. Знаки, на основании которых другие признают нашу силу, суть действия, жесты, выражение лица и речь — обычные внешние выражения этой силы. Признание силы мы называем уважением. Уважать человека — значит сознавать, или признавать, что этот человек имеет излишек, или избыток, силы по сравнению с тем человеком, с которым он состязается или сравнивает себя. Достойными уважения считаются те признаки, на основании которых один человек признает в другом силу или превосходство в силе по сравнению с его конкурентом.

Так, красота человека, заключающаяся в жизнерадостном выражении лица, и другие признаки природной страстности пользуются уважением, потому что они указывают на большую способность к размножению и предвещают многочисленное потомство. По той же причине наше уважение вызывает представитель одного пола, пользующийся успехом у представителей другого пола. Действия, обусловленные телесной силой, и явные проявления силы вызывают наше уважение как признаки, указывающие на большую энергию; таковы, например, победа в сражении или дуэли, убийство противника. Точно так же всякие предприятия, сопряженные с опасностью, вызывают у нас уважение как признаки, указывающие на сознание своей силы, которые в свою очередь являются признаком наличия самой силы. Обучение других чему-либо или убеждение их в чем-либо вызывает наше уважение как доказательство познаний. Богатство также вызывает наше уважение как доказательство той силы, при помощи которой оно было приобретено. Щедрость в разделе подарков, жизнь на широкую ногу, великолепие жилищ и платья вызывают наше уважение как признаки богатства. Знатность происхождения вызывает наше уважение и, являясь отражением прошлого, указывает на силу, которой обладали предки. Влиятельное положение вызывает наше уважение, так как свидетельствует о силе, мудрости, любви окружающих или богатстве, благодаря которым оно могло быть достигнуто. Счастье или случайный успех вызывают наше уважение, так как свидетельствуют о благоволении провидения, которому мы обязаны всем тем, что нам досталось как благодаря удаче, так и благодаря нашим собственным усилиям. Наличие противоположных признаков или недостаток перечисленных признаков вызывает у нас презрение, и соответственно признакам, вызывающим наше уважение или презрение, мы определяем и соразмеряем ценность, или стоимость, человека. Ибо всякая вещь стоит столько, сколько человек согласен дать за то употребление, которое из нее можно сделать.

6. О знаках уважения.
Знаками уважения являются те признаки, благодаря которым мы замечаем, что один человек признает силу или ценность другого. Таковыми являются: восхваление и прославление кого-либо; признание кого-либо счастливым; просьбы и мольбы, обращенные к кому-либо; приношения и подарки, предназначенные для кого-либо; повиновение, оказываемое кому-либо; внимание, с которым один человек прислушивается к словам другого; почтение, с которым один разговаривает с другим; скромная манера, с которой приближается к другому; расстояние, на котором один держится от другого; отступление перед другим, чтобы дать ему дорогу, и т. п. Все это — знаки уважения, которые низший оказывает высшему.

Знаки же уважения, которые высший оказывает низшему, заключаются в том, что первый хвалит второго или оказывает ему предпочтение перед его конкурентами, более охотно слушает его, более дружелюбно разговаривает с ним, легче допускает его к себе, чаще пользуется его услугами, охотнее советуется с ним, чаще следует его советам, предпочитает делать ему подарки, чем давать деньги, а если дает деньги, то во всяком случае в количестве, достаточном для того, чтобы не могло возникнуть подозрение, будто получивший их нуждается в малой сумме, ибо нуждаться в малой сумме денег означает бо́льшую бедность, чем нуждаться в большой сумме.

Глава IX
1. Стремление к славе, ложная слава, тщеславие.
Слава, внутреннее чувство самоудовлетворения, или триумф души, есть страсть, имеющая своим источником воображение, или представление, о нашей собственной силе и ее превосходстве над силами того, с кем мы состязаемся. Знаками этой страсти, кроме тех, что отображаются на лице и выражаются разными жестами, недоступными описанию, являются чванство в словах и наглость в действиях. Эта страсть именуется гордыней теми, кому она не нравится, а те, кому она нравится, называют ее сознанием собственного достоинства. Лежащее в ее основе представление о нашей силе или ценности может вытекать из опыта, основанного на наших собственных действиях.

...Тщеславных людей можно узнать по следующим внешним признакам. Они всегда подражают другим. Они подделывают и узурпируют признаки несвойственной им добродетели. Их характеризует аффектация в манерах. Они хвастают своими мечтами, своими приключениями, своей родиной, своим именем и т. д.

2. Смирение и малодушие.
Страсть, противоположная страсти к славе и проистекающая из сознания наших собственных недостатков, называется смирением теми, кто эту страсть одобряет. Другие же называют ее малодушием и убожеством. Представление о самом себе, служащее основанием этой страсти, может быть хорошо и плохо обосновано. Будучи хорошо обосновано, оно порождает боязнь предпринять что-либо необдуманно. Будучи же плохо обосновано, оно совершенно подавляет человека, так что последний не смеет выступать публично и не ждет ни малейшего успеха от своих начинаний.

Человеческая природа (1640)
Глава VI.
2. Для знания необходимы истина и очевидность.
Две вещи необходимо содержатся в слове знание: во-первых, истина, во-вторых, очевидность. Ибо то, что не есть истина, никогда не может быть знанием. В самом деле, сколько бы ни уверял нас кто-нибудь, что он великолепно знает что-либо, ему все же придется признать, что это было не знание, а мнение, если то, что он знал, окажется неверным. Точно так же если истина не очевидна, то знание человека, придерживающегося ее, было бы не более достаточно, чем знание тех, кто утверждает противоположное. Ибо если бы было достаточно одной истины, чтобы конституировать знание, то всякая истина была бы познана, что не соответствует, однако, действительности.

3. Определение очевидности.
...Очевидность есть сопутствие человеческого представления словам, обозначающим это представление в акте умозаключения. Ибо если человек рассуждает лишь губами, так что разум подсказывает ему лишь начало рассуждения, и если он не сопровождает своих слов соответствующими представлениями в своем уме, комбинируя слова лишь по привычке, то, как бы ни были верны те предложения, из которых он исходит, как бы ни были правильны те силлогизмы, которые он из этих предложений строит, и те заключения, которые он из этих силлогизмов выводит, его умозаключения все же не будут очевидны для него самого, ибо его слова не сопровождаются у него соответствующими представлениями. В самом деле, если бы одних слов было достаточно, то мы могли бы научить попугая познавать истину так же, как мы его обучаем произносить ее.

8. Определение сознания.
...Остается, таким образом, думать, что это слово употребляется теми, кто имеет мнение не только об истинности вещи, но и о своем знании этой истинности, так что истинность предложения является только следствием этого мнения. Я определяю поэтому сознание как мнение об очевидности.

The Free Press, 1978. Gifford Lectures Delivered in the University of Edinburgh During the Session 1927-28
Part I. The speculative scheme
Chapter I. Speculative Philosophy. Section V
...Все, что обнаруживается на „практике“, должно укладываться в рамки метафизического описания. Если описание оказывается неспособным включить в себя „практику“, такая метафизика несостоятельна и требует пересмотра. Не может быть никакого обращения к практике ради восполнения метафизики, пока мы остаемся удовлетворенными своими метафизическими доктринами. Метафизика — это не что иное, как описание общих закономерностей, применимых ко всем деталям практики.

...Whatever is found in ‘practice’ must lie within the scope of the metaphysical description. When the description fails to include the ‘practice,’ the metaphysics is inadequate and requires revision. There can be no appeal to practice to supplement metaphysics, so long as we remain contented with our metaphysical doctrines. Metaphysics is nothing but the description of the generalities which apply to all the details of practice.

...Это последующее детальное изложение должно прояснить те значения, которые закрепляются за используемыми словами и фразами. Подобные значения неспособны к точному схватыванию в отрыве от столь же точного схватывания того метафизического фона, который Вселенная им предоставляет. Но никакой язык не может быть иным, кроме как эллиптичным, требующим прыжка воображения для понимания своего значения в его релевантности к непосредственному опыту. Положение метафизики в развитии культуры невозможно понять, если не помнить, что ни одно словесное утверждение не является адекватным выражением пропозиции.

...This subsequent elaboration should elucidate the meanings to be assigned to the words and phrases employed. Such meanings are incapable of accurate apprehension apart from a correspondingly accurate apprehension of the metaphysical background which the universe provides for them. But no language can be anything but elliptical, requiring a leap of the imagination to understand its meaning in its relevance to immediate experience. The position of metaphysics in the development of culture cannot be understood without remembering that no verbal statement is the adequate expression of a proposition.

Chapter I. Speculative Philosophy. Section VI
...Актуальный индивид столь высокого порядка взаимодействует с тотальностью вещей в силу самой своей чистой актуальности; однако своей индивидуальной глубины бытия он достиг за счет избирательного акцентирования, ограниченного его собственными целями. Задача философии — восстановить ту тотальность, которая оказалась заслонена этим отбором. Она возвращает в поле рационального опыта то, что было погружено на дно высшим чувственным опытом и притоплено еще глубже первыми же операциями самого сознания. Избирательность индивидуального опыта является моральной постольку, поскольку она сообразуется с балансом значимости, раскрываемым в рациональном видении; и наоборот, превращение интеллектуального прозрения в эмоциональную силу корректирует чувственный опыт в направлении морали. Эта коррекция пропорциональна рациональности самого прозрения.

Моральность мировоззрения неразрывно связана с его универсальностью. Антитеза между общим благом и личным интересом может быть устранена лишь тогда, когда сам индивид становится таков, что его интерес совпадает с общим благом. Тем самым он являет собой пример отказа от мелких интенсивностей ради того, чтобы обрести их вновь — в более утонченной композиции и в гораздо более широком размахе устремлений.

...An actual individual, of such higher grade, has truck with the totality of things by reason of its sheer actuality; but it has attained its individual depth of being by a selective emphasis limited to its own purposes. The task of philosophy is to recover the totality obscured by the selection. It replaces in rational experience what has been submerged in the higher sensitive experience and has been sunk yet deeper by the initial operations of consciousness itself. The selectiveness of individual experience is moral so far as it conforms to the balance of importance disclosed in the rational vision; and conversely the conversion of the intellectual insight into an emotional force corrects the sensitive experience in the direction of morality. The correction is in proportion to the rationality of the insight.

Morality of outlook is inseparably conjoined with generality of outlook. The antithesis between the general good and the individual interest can be abolished only when the individual is such that its interest is the general good, thus exemplifying the loss of the minor intensities in order to find them again with finer composition in a wider sweep of interest.

The Free Press, 1978. Gifford Lectures Delivered in the University of Edinburgh During the Session 1927-28
Part I. The speculative scheme
Chapter I. Speculative Philosophy. Section II
...Точно так же и спинозовские "модусы" становятся теперь чистыми актуальностями [актуальными сущностями как они есть]; так что, хотя их анализ и углубляет наше понимание, он не приводит нас к обнаружению какого-либо более высокого онтологического ранга [высшего уровня реальности]. Связность [внутренняя согласованность], которую стремится сохранить данная система, заключается в открытии того, что процесс, или конкресценция [срастание-в-единство], любой единичной актуальной сущности с необходимостью вовлекает в себя другие актуальные сущности в качестве своих собственных компонентов. Именно таким образом очевидная солидарность [тотальная взаимосвязанность] мира обретает свое объяснение.

В любой философской теории существует некое предельное начало [Ультиматум], которое актуально лишь в силу своих акциденций [случайных проявлений]. Только в этом случае оно способно получить характеристику через свои случайные воплощения, а в отрыве от этих акциденций оно полностью лишено актуальности. В философии организма это предельное начало обозначается термином "креативность" [творчество]; Бог же является её изначальной, вневременной акциденцией. В монистических философиях — у Спинозы или в абсолютном идеализме — этим предельным началом выступает Бог, равнозначно именуемый "Абсолютом". В подобных монистических схемах этому предельному началу неправомерно приписывается финальная, "высшая" [эминенциальная] реальность, превосходящая ту, что признается за любой из его акциденций. В этой своей общей позиции философия организма, по-видимому, ближе к некоторым течениям индийской или китайской мысли, нежели к западноазиатской [ближневосточной] или европейской традиции. Одна сторона делает предельным началом процесс; другая сторона делает предельным началом факт

...Also Spinoza’s ‘modes’ now become the sheer actualities; so that, though analysis of them increases our understanding, it does not lead us to the discovery of any higher grade of reality. The coherence, which the system seeks to preserve, is the discovery that the process, or concrescence, of any one actual entity involves the other actual entities among its components. In this way the obvious solidarity of the world receives its explanation.

In all philosophic theory there is an ultimate which is actual in virtue of its accidents. It is only then capable of characterization through its accidental embodiments, and apart from these accidents is devoid of actuality. In the philosophy of organism this ultimate is termed ‘creativity’; and God is its primordial, non-temporal accident. In monistic philosophies, Spinoza’s or absolute idealism, this ultimate is God, who is also equivalently termed ‘The Absolute.’ In such monistic schemes, the ultimate is illegitimately allowed a final, ‘eminent’ reality, beyond that ascribed to any of its accidents. In this general position the philosophy of organism seems to approximate more to some strains of Indian, or Chinese, thought, than to western Asiatic, or European, thought. One side makes process ultimate; the other side makes fact ultimate.

Chapter I. Speculative Philosophy. Section III
...В связи с этим необходимо отметить неправомерное использование аргумента ex absurdo [доказательства от противного / от абсурда]; им отравлено [испорчено] множество философских рассуждений. Единственный логический вывод, который можно сделать, когда цепочка рассуждений приводит к противоречию, заключается в том, что по меньшей мере одна из задействованных в умозаключении посылок ложна. Однако без дальнейших вопросов опрометчиво предполагается, будто эту греховную [ошибочную] посылку можно локализовать мгновенно. В математике такое предположение зачастую оправдано, что и ввело философов в заблуждение. Но в отсутствие четко определенной категориальной схемы сущностей, выливающейся в удовлетворительную метафизическую систему, любая посылка в философском аргументе находится под подозрением.

Философия не вернет себе должного статуса до тех пор, пока в качестве её истинной цели не будет признана постепенная разработка [элаборация] категориальных схем, определенно фиксируемых на каждом этапе прогресса. Между ними могут существовать соперничающие схемы, взаимно несовместимые друг с другом, где каждая обладает своими достоинствами и своими провалами. В таком случае целью исследования станет примирение [консилиация] этих различий. Метафизические категории — это не догматические утверждения очевидного; они суть гипотетические [пробные] формулировки предельных всеобщностей.

...In this connection the misuse of the ex absurdo argument has to be noted; much philosophical reasoning is vitiated by it. The only logical conclusion to be drawn, when a contradiction issues from a train of reasoning, is that at least one of the premises involved in the inference is false. It is rashly assumed without further question that the peccant premise can at once be located. In mathematics this assumption is often justified, and philosophers have been thereby misled. But in the absence of a well-defined categoreal scheme of entities, issuing in a satisfactory metaphysical system, every premise in a philosophical argument is under suspicion.

Philosophy will not regain its proper status until the gradual elaboration of categoreal schemes, definitely stated at each stage of progress, is recognized as its proper objective. There may be rival schemes, inconsistent among themselves ; each with its own merits and its own failures. It will then be the purpose of research to conciliate the differences. Metaphysical categories are not dogmatic statements of the obvious; they are tentative formulations of the ultimate generalities.

...После того как был заложен исходный базис разумной жизни вместе с цивилизованным языком, всякое продуктивное мышление развивалось либо благодаря поэтическому прозрению [инсайту] художников, либо посредством воображаемой разработки [имагинативной элаборации] ментальных схем, пригодных для использования в качестве логических посылок. В той или иной мере прогресс всегда представляет собой трансцендирование [выход за пределы] очевидного».

...After the initial basis of a rational life, with a civilized language, has been laid, all productive thought has proceeded either by the poetic insight of artists, or by the imaginative elaboration of schemes of thought capable of utilization as logical premises. In some measure or other, progress is always a transcendence of what is obvious.

Chapter I. Speculative Philosophy. Section IV
...Низложения Платона, Аристотеля, Фомы Аквинского, Декарта, Спинозы, Лейбница, Локка, Беркли, Юма, Канта, Гегеля означают лишь то, что идеи, введенные этими людьми в философскую традицию, должны истолковываться с ограничениями, адаптациями и инверсиями [переворачиваниями], которые либо были им неизвестны, либо даже эксплицитно ими отвергались. Новая идея вводит новую альтернативу; и мы ничуть не меньше обязаны мыслителю, когда выбираем ту альтернативу, которую сам он отбросил. Философия уже никогда не возвращается в свое прежнее состояние после шока, вызванного великим философом.

...The depositions of Plato, Aristotle, Thomas Aquinas, Descartes, Spinoza, Leibnitz, Locke, Berkeley, Hume, Kant, Hegel, merely mean that ideas which these men introduced into the philosophic tradition must be construed with limitations, adaptations, and inversions, either unknown to them, or even explicitly repudiated by them. A new idea introduces a new alternative; and we are not less indebted to a thinker when we adopt the alternative which he discarded. Philosophy never reverts to its old position after the shock of a great philosopher.

Chapter I. Speculative Philosophy. Section V
...Ничто не может быть определено обособленно, поскольку любая определенная сущность требует систематической вселенной для обеспечения своего надлежащего статуса. Таким образом, любое пропозициональное утверждение о факте при своем полном анализе должно утверждать всеобщую структуру вселенной, необходимую для существования этого факта. Не существует самодостаточных фактов, парящих в небытии [в пустоте]. Данная доктрина о невозможности вырвать пропозицию из её систематического контекста в актуальном мире является прямым следствием четвертого и двадцатого фундаментальных категориальных объяснений, развертыванием и иллюстрированием которых мы и займемся.

...Nothing has been defined, because every definite entity requires a systematic universe to supply its requisite status. Thus every proposition proposing a fact must, in its complete analysis, propose the general character of the universe required for that fact. There are no self-sustained facts, floating in nonentity. This doctrine, of the impossibility of tearing a proposition from its systematic context in the actual world, is a direct consequence of the fourth and the twentieth of the fundamental categoreal explanations which we shall be engaged in expanding and illustrating.

Основ философии часть третья. О гражданине (1642)
Религия
Глава XVII. О новозаветном царстве божием
28. Христианское государство должно толковать Писание через духовных пастырей.
...Следовательно, тот, кто обладает верховной властью в государстве, поскольку он христианин, обязан поручить толкование Священного писания, когда речь идет о таинствах веры, духовным лицам, поставленным должным образом. И значит, в христианских государствах суждение о духовном и светском принадлежит гражданской власти. И тот человек или то собрание, которые обладают верховной властью в государстве, являются главой и государства и церкви, ибо церковь и христианское государство суть одно и то же.

Глава XVIII. О том, что необходимо для вступления в царство небесное
4. Что такое вера (fides), чем она отличается от исповедования (professio), от знания (scientia) и убеждения (opinio).
...Наконец, разница между верой и знанием: ведь знание, медленно рассматривая предложение, постепенно усваивает его, как бы перемалывая и разжевывая, вера же — заглатывает целиком. Для познания полезно раскрытие смысла имен, которыми выражается предложение, подлежащее исследованию; более того, единственный путь к знанию — путь через дефиниции, для веры же он даже вреден. Ибо все, что превышает возможности человеческого восприятия и должно быть принято на веру, никогда не становится понятнее от объяснений, наоборот — темнее и еще более трудным для понимания. С человеком, пытающимся с помощью естественного разума доказать таинства веры, случается то же самое, что случается с больным, который хочет сначала разжевать целительные, но горькие пилюли, а уже потом проглотить, в результате он тотчас же выплевывает их, а ведь они вылечили бы его, если бы он сразу проглотил их.