Фотографию портила некрасивая деревенская тётка в задрипанном платье с мятой копной залакированных волос. И обшарпанные стены сельсовета. Но что делать, в Загсе пришлось бы ждать три месяца, а ей нельзя было. Стыдно. Они и так уже жили вместе месяц. Николай предложил расписаться по-быстренькому в деревне у матери, а свадьбу сыграть уже в городе, в их однокомнатной квартире.
Элла отложила фотографию, взяла другую.
Господи! Ну что за лица! Да и сама она хороша, вроде и улыбается, а вид не хуже, чем у родителей. Не несчастный, как у отца, конечно, но и счастливым её лицо не выглядит. Как так получилось? Ведь она старательно улыбалась. Даже букет у неё на коленях какой-то поникший. Чёрт!
Элла отбросила фотографии.
— Мама, я нарисовал лето. — Мальчик отложил карандаш и вылез из-за столика.
— Никита, ты не должен называть меня мамой. — Элла притянула его к себе. — Я тебя люблю, но у тебя была своя мама, она улетела на облачко, и теперь живёт там и сверху смотрит на тебя. И если ты будешь называть меня мамой, она обидится.
— А зачем она улетела? — хлопая ресничками, спросил мальчик.
— Так надо… — Элла прижала малыша к себе и погладила по голове. — Ну давай, я посмотрю, что ты там нарисовал.
Вы прочли отрывок из книги Елены Касаткиной "Птичка перелётная. Маршрут для обречённых". Полностью книгу читайте на Литрес, Ридеро, Амазон.
На вырванном из блокнота листке были нарисованы три шарика с палочками рук и ног. Два больших шарика держали за руки тот, что находился между ними. Над головой маленького шарика было нарисовано сердечко, в левом верхнем углу — жёлтое солнечное пятнышко.
— Никит, ну почему у тебя люди круглые? У нас ведь не только голова, ещё и живот есть. Надо рисовать туловище, смотри как… — Элла взяла карандаш и соединила палочки ног маленького шарика линией, к ней пририсовала ножки. — Вот так… Понятно?.. Остальные сам исправь, — Элла сунула в руку Никитке листок.
Мальчик обиженно поплёлся к столику, но рисовать больше не стал.
— А можно я мультики посмотрю?
— Смотри.
Элла включила телевизор и пошла на кухню. Хотелось кофе. Пусть нельзя, но… Всего одну чашечку… Разбавив молоком. И как-нибудь по-особенному, чтоб не просто кофе, а по-сицилийски, рецепт она вычитала вчера в журнале «Домашний очаг».
Да, теперь она выписывала женские журналы по домоводству. Это раньше она могла часами сидеть на лавочке, читая стихи Ахматовой. Всё изменилось, она стала другой, теперь она — жена, домохозяйка и законная мать.
Теперь она сомневалась в своём скоропалительном решении усыновить Никитку. Пожалела, а жалость — плохой советчик. Думала, что сможет заменить ему мать, но нет — щемящего чувства материнской любви в душе так и не появилось. Наоборот, со временем мальчик стал надоедать ей своим присутствием, а ещё больше картинками с сердечками, на которых он неизменно изображал её, Николая и себя между ними. Картинки раздражали. Она понимала, что так мальчик выражает свою любовь, догадывалась, что таково его видение счастливой семьи, но она-то счастья не чувствовала.
Элла раскрыла журнал. Итак, чтоб получился кофе по-сицилийски, надо к крепкому горячему турецкому кофе добавить процеженный лимонный сок. На 4 чашки — сок 1,5 лимона. На одну чашку ей хватит и половинки.
Элла открыла холодильник, передвинула содержимое на полках, заглянула в ящики для овощей, пробежала глазами по дверце — лимона не было. Вчера он ещё был, она разрезала его на две половинки, кружок бросила в чашку Николая, остальное положила на блюдце и убрала в холодильник.
Лимон просил Никитка, но она не дала.
— Дай ему.
— Да ты что?! — возмутилась Элла. — Это же кислотный удар по слизистой детского желудка. Это тоже самое, что выпить уксус.
— Да? — Николай задумался. — Наверное, ты права. Ну ничего… — Николай подмигнул сыну, запустил пальцы в свою чашку с чаем, выудил лимон, протянул. — На, только сначала обмокни его в сахар.
Не успела Элла открыть рот, как лимон уже плюхнулся в сахарницу, а оттуда быстро перекочевал в рот Никитке.
— Так нельзя делать. — Элла убрала со стола сахарницу.
— Почему? — не понял Николай. — Я тоже так делаю.
— Вот потому сахар весь в комках, и ко дну прилипает.
— Подумаешь… — Николай снова подмигнул сыну.
— Я ещё хочу, — чавкая, пролепетал мальчик.
— Живот будет болеть.
Никитка насупился.
Ну теперь понятно, куда делся лимон. Элла посмотрела в раковину, на дне лежало то самое блюдце. Лимон обнаружился в мусорном ведре, вернее то, что от него осталось. Элла вынула похожую на шапочку выеденную изнутри цедру и пошла в комнату.
Никитка сидел на полу перед телевизором и смотрел «Смешариков».
— Мама, смотри, у них тоже нет туловища.
— Я тебе не мама. — Элла схватила пульт и нажала на красную кнопку, экран погас. — Это что? — протянула кожуру лимона.
Мальчик вжал голову в плечи.
— Ты что думаешь, мне лимона жалко?
Губа Никитки опустилась, а грудь задёргалась.
— Ты понимаешь, что нельзя детям столько кислоты сразу? Ты сожжёшь желудок!
Мальчик испуганно всхлипнул и заревел в голос.
Николай пришёл поздно, когда Никитка уже спал. Элла сидела под оранжевым абажуром торшера и вышивала крестиком картину по схеме журнала «Домашний очаг».
— Чего не спишь? — буркнул Николай, расстёгивая рубашку.
— Тебя ждала?
— Я же сказал, что задержусь на работе.
Элла отложила канву, встала, запахнула на животе сползшую с плеч шаль.
— Ты стал часто задерживаться. Мне это не нравится.
— Не нравится? — Николай посмотрел на её живот. — А деньги брать нравится? Ты же любишь деньги, и тебе их вечно не хватает. А чтоб хватало, мне и приходится задерживаться.
— Почему ты так со мной разговариваешь? — Элла нервно затеребила бахрому на шали.
— Как так?
— Грубо.
— А, по-моему, я нормально разговариваю. Даже голос не повышаю.
— Ты пьян.
— Выпили немного с ребятами.
— С какими ребятами?
— Как с какими? С нормальными ребятами, работягами, такими же, как и я.
— Опять грубишь?
— А что тут грубого. Да, я работяга, обычный мужик, рукастый. Что тебя в этом не устраивает?
— Твой тон. — Элла отвернулась. — И перегар.
— Ну извини. — Николай повалился на диван. — Устали, расслабились чуток, чтоб полегше стало.
— Ну и что, полегчало?
— Чуток.
— А мне что делать? Я тоже устала.
— Так спать ложись, чего ты. — Николай приподнялся, дотянулся рукой до шали, потянул к себе. — Не нервничай, тебе нельзя.
— Коля, мне тяжело с Никиткой.
— Вот те раз. — Он отпустил шаль. — Что ещё случилось?
— Он не слушается. Шкодит. Вот лимон украл из холодильника, и съел. Всю внутренность выел, только шкурка осталась. Потом жаловался, что живот болит. Я переживаю за него.
— Да ничего не будет, Элличка, ну съел и съел, подумаешь, лимон, я в детстве полпечки съел, теперь врачи говорят, что кальция не хватало, для роста костей нужен был. Вишь, какой вырос, сам что печь, а тогда меня мать по жопе отлупила. Вот и ему чего-то не хватает. Может, витамина «С».
— Заботы ему не хватает. А я ему сейчас этой заботы дать не могу. У меня то токсикоз, то головокружения. Он сегодня опять про маму вспоминал, вот, — Элла схватила со столика рисунок, протянула мужу. — Это он сегодня нарисовал.
Николай посмотрел на лист, вздохнул.
— Коля давай его на лето к матери твоей отвезём, мне всё равно скоро рожать. А в роддом заберут, он один останется?
— Может, лучше мать из деревни сюда вызвать?
— И где мы все в одной комнате ютиться будем? — Элла покачала головой. — Надо отвозить, ведь рожу — не до него будет, мне одной с двумя детьми не справиться. А к осени малыш окрепнет, и можно будет Никитку назад забрать.
Николай опустил голову на подушку, уставился в потолок.
— Ладно, в воскресенье отвезу его к матери. Заодно помогу ей картошку посадить.
— Вот и правильно. Матери помочь надо. Тяжело ей.
— Ну всё, сказал отвезу, значит, отвезу.
Элла выключила торшер и скинула шаль.
— И пожалуйста, не пей больше. Я понимаю, что устаёшь, но меня от перегара твоего воротит.
— Ладно, не буду больше.
— Обещаешь?
