Samsungn

Короткий ответ: в сказанном у Кнутова есть доля реальности, но половина — пиар и политическое отпугивание.

---

Сухая разборка по сути:

1. «Неограниченная дальность»

Это не в прямом смысле «летает бесконечно». Речь о том, что запас энергии даёт возможность облетать ПРО нестандартными маршрутами, не завися от топлива. Но реактор нужен микроскопический, а это чудовищно сложная инженерная задача. Пока известны только испытательные пуски, реальной серийности никто не видел.

2. «Может поразить любую точку на Земле»

Теоретически да — если долетит и выдержит ресурс. Практически пока доказательств нет. Это концепт, который должен пугать противника своей непредсказуемой траекторией.

3. Уязвимость

Крылатая ракета на дозвуке — это всё равно объект, который можно сбить современными средствами, если его обнаружить. Особенность «Буревестника» — он может лететь дольше и обходить радары, но невидимым он не становится.

4. Реактор на борту

Вот тут самое слабое место. В миниатюризации и защите реактора от аварий мы отстаём — и это видно по утечкам в Архангельской области (инцидент на испытаниях в 2019 году). США отказались от такого пути ещё в 60-х, потому что:

сложно гарантировать безопасность;

дорого;

экологически токсично;

слишком медленно для концепции «ответного удара».

5. «Нет аналогов в мире»

Правда наполовину. Похожую идею делали США (SLAM/Project Pluto). Отказались сами. Так что «нет аналогов» — потому что никто не считает такую ракету практичной.

24 марта 1999 года. Для нас это был типовой, пусть и государственный перелёт через Атлантику. Маршрут привычный, не раз отработанный. Высота 11 тысяч, курс на Вашингтон. За бортом ровный серый горизонт, под крылом океан, в наушниках гул эфира. Всё спокойно, как всегда.

Радист подходит, протягивает ленту телекса.
– Срочное сообщение, – тихо говорит.
Я беру, читаю. НАТО начало бомбить Белград.

Слово «Белград» будто ударяет в грудь. Всё остальное – фон. Шум турбин, шелест бумаги, тихое дыхание в наушниках. Я чувствую, как ладони вспотели, и машинально протираю их о форму. Передаю бумагу через адъютанта премьеру.

В салоне затихают разговоры. Примаков читает, молчит. Несколько секунд – будто вечность. Потом поворачивается к нам:
– Разворачивайтесь.

Голос спокойный, но в нём нет ни тени сомнений.

– Подтверждать в Москву? – спрашиваю я, больше по привычке.
– Не нужно.

Он уходит обратно к креслу.

Я смотрю на приборы. Линия маршрута на экране уходит к западу. Медленно, почти лениво, стрелка курса поворачивает обратно. Турбины чуть меняют тон. На связи американцы: короткое «Roger». Всё. Даже удивительна их спокойная реакция.

В салоне тишина. Только редкий звон посуды из правительственного набора. Воздух будто стал гуще.

Через много часов мы сели во Внуково, и я впервые позволил себе вздохнуть свободно. На полосе мороз, прожекторы, пар от моторов. Примаков выходит первым, застёгивает пальто, кивает встречающим и идёт к машине. Ни слова.

А я остаюсь в кабине и слушаю, как остывают турбины. Гул стихает, и только тогда доходит: мы сделали не просто разворот. Мы, черт возьми, развернули историю!