MaxKitsch

MaxKitsch

На Пикабу
поставил 13719 плюсов и 1311 минусов
отредактировал 8 постов
проголосовал за 14 редактирований
Награды:
более 1000 подписчиков
32К рейтинг 1224 подписчика 6046 комментариев 37 постов 31 в горячем
38

Подобно льву

Подобно льву Рассказ, Перевод, Ужас, Длиннопост
Оригинал: Like a Lion, Hillary Leftwich
Перевод @MaxKitsch,

Мама сказала, что с помощью весны природа прощается со всеми умершими. Бобби любил весну, когда на ферме появлялся приплод, особенно ягнята. Он гонялся за ними по скотному двору, подражая их блеянию, слишком молодой, чтобы понимать, что лисы и волки заберут половину молодняка к концу лета.


Нежные существа обычно погибают первыми,— говорила мама.


Этой весной Папа принёс домой трёх крольчат. Мама напомнила нам, мальчишкам, не давать имена животным с фермы, чтобы не привязываться к ним. Мы с Роем уже выучили этот урок, но Бобби назвал толстячка с белой шерстью в коричневые пятнышки Тюфяком. Он таскал крольчонка повсюду, укачивая как ребёнка и тайком подкармливал морковкой. Воздух всё ещё оставался холодным и густым, и запах древесного дыма из нашей трубы тянулся в лес за домом. Из леса доносилось чириканье ягуаров: знак того, что у них родились детёныши.


В тот вечер, когда Тюфяк исчез из своей клетки, у нас на ужин был кролик. Бобби поначалу не мог в это поверить, потом он оттолкнул тарелку и в слезах скрылся в своей комнате. Мы с Роем — я был самым старшим из трёх — рассмеялись. Мамино лицо вытянулось от разочарования. Она указала на белую, цвета кости, тарелку Бобби, на всё ещё исходящие паром кусочки Тюфяка и приказала нам доесть их. То был мой одиннадцатый день рождения, и его полагалось праздновать.


Я не сказал Бобби, что я видел, как ранее днём, в сарае, Папа подвесил Тюфяка за мягкий кремовые лапки, схватил за голову, оттянул её, взял нож и перерезал глотку. Глаза кролика закатились, лапки бешено задёргались и кровь, красная как розы, залила ему грудку и живот. Кровь была цвета модной Маминой помады, которой она пользовалась когда они с Папой отправлялись в город на ужин с танцами.


В ушах у меня всё ещё стоял кроличий визг.


Как будто женщина кричит, правда?— спросил Папа.


Вечером никто не озаботился проведать Бобби, пока мы не доели мой торт. Мама не хотела пропустить момент, когда меня будут фотографировать задувающим свечи. Я из эгоизма съел и его кусок тоже. Там был лимон с масляным кремом, мой любимый. Последняя сладость, которую я помню.


Мама говорит, что если весна приходит подобно льву, то отступает она кротко, словно ягнёнок. Бобби пропал после ужина, постель его всё ещё была застелена, окно распахнуто настежь, занавески хлопали на ветру будто паруса погибшего корабля. Мама стояла в дверях, закрывая рот обеими руками, с лицом как у призрака.


Господи Иисусе!— прокричал Папа, хватая ружьё и плащ по пути к выходу. Мы с Роем подбежали к окну Бобби и пялились во тьму, туда где Папин фонарь раскачивался из стороны в сторону. Папа уходил всё глубже в лес, выкрикивая имя Бобби. Когда я обернулся, Мамы рядом уже не было.


Папа как-то сказал, что самка ягуара может учуять запах своих детёнышей за мили от себя, и я верю, что так оно и есть.


Сначала я услышал крик глубоко в лесу. Словно кричал умирающий кролик, словно вопил ягуар, и я всё понял. Я стоял на веранде и смотрел как огонь фонаря начинал гаснуть, держа Роя, прислонившегося ко мне всем своим весом. Я расставил ноги: мне надо было чувствовать землю под собой. Рой захлёбывался от рыданий, а моё сердце уплывало прочь, лёгкое как пух одуванчика. Я держал нас двоих на протяжении, как мне казалось, вечности, потому что именно столько надо всему миру, чтобы рухнуть в бездну.


В тот год весна покинула нас кротко, словно ягнёнок.

Показать полностью
20

Князь

Лети к Луне, мой горделивый Князь,

Танцуй в её немеркнущем альбедо.

Пусть осветится мир твоей победой,

Без оговорок приняв твою власть

.

Лети к Луне, мой одинокий Князь.

Не слышен смех в пространстве безвоздушном,

И над толпою смутной и тщедушной

Твой жест сплетает роковую вязь.


Лети к Луне, серебряный мой Князь

От тех, кому всего милее злато.

Триумф твой знаменует час расплаты:

Их Карфаген прогнил и должен пасть.


Лети к Луне, мой молчаливый Князь.

Клокочут глотки нечестивым словом;

Над сетью, переполненной уловом,

Ты простираешь длань и рвётся связь.


Всему живому суждено пропасть

За краткий миг в слепящей вспышке света.

Оставив опустевшую планету,

Лети к Луне, мой милосердный Князь.

Показать полностью
70

До последнего щелчка

Мой ответ Чемберлену @WarhammerWasea на тему Правила, написанные кровью

До первого щелчка дойти несложно — почти все треки лежат в открытом доступе, но и без них найти дорогу можно даже случайно.


Анна выбирает любимый квадрат: от увенчаной двуглавым орлом стелы в парке до угловатого жилого здания (конструктивизм, 1932-й год), поворот налево, вниз по улице до советского привета Баухаусу из семидесятых, вновь налево и далее вдоль сквера до дома, который в XIX веке отстроила себе местная врачебная знаменитость. Ещё один левый поворот, улица подымается вдоль реки и выводит обратно к чугунному орлу, оседлавшему гранит.


В городе занимается осень, едва начинает вечереть и идти по прохладе легко и приятно.


Повторить пять раз — и будет первый щелчок. Взвод до первого щелчка происходит почти незаметно и Анна любит квадрат «от орла» как раз за то, что он самый внятный из известных ей.


Последний шаг пятого круга требует чуть больше усилий, словно шагаешь в гору по совершенно ровной поверхности. Нога касается земли и на мгновение стихает какофония, доносящаяся из окон музыкального училища, отдалённый гул улицы и карканье ворон. А потом, почти без предупреждения, ты погружаешься на один слой ниже.


Словно пройти сквозь дверь и оставить часть себя по другую её сторону. Словно пройти сквозь дверь там, где отродясь не было двери.


Здесь (вечный спор, место это или состояние) все предметы окрашены чуть ярче, чем в обычном мире, а люди, напротив, приглушены и будто бы наложены поверх в неумелой попытке создать коллаж.


Говорят, здесь живут все дети. По крайней мере, мир за первым щелчком воскрешает, казалось, давно забытые ощущения.


Впрочем, «здесь» — это всё ещё «там»: можно подойти к прохожему и заговорить с ним, можно посетить магазин или кафе, но сама идея коммуникации пугает. Словно делаешь это впервые, прекрасно зная как, но не имея собственного опыта.


Анна направляется глубже. После первого щелчка незримый таймер начинает обратный отсчёт. Примерно через полтора часа её выбросит обратно. Мир поблекнет, люди снова станут понятными.


Ближайшее место, где можно взвестись до второго щелчка — в десяти минутах хода. Сама локация находится буквально за углом, но идти к ней можно только делая правые повороты, иначе потрескавшаяся чаша давно пересохшего фонтана так и останется мёртвым обломком ушедшей эпохи. Обмануть мир, повернув налево через правое плечо не удастся — загадочная логика места-без-имени выстроена вокруг домов и улиц.


Поэтому, снова вдоль конструктивистского здания, но теперь на перекрёстке — направо.

Вывеска с надписью «Милиция» в освежённых красках сияет алчным кумачом.


Следующий поворот — у пугающе людного ресторана, к разноцветным буквам «ЗООПАРК» над скромными воротцами. Сам зоопарк скрыт за забором из зелёного профлиста. Ветер доносит тяжёлый запах навоза и хриплый рык какого-то крупного зверя.


Ещё одни воротца, опять поворот, асфальтовая дорога ведёт между заросшим деревьями спуском к реке и продолжением того же зелёного забора.


Далее, мимо губернаторского дворца и всё той же стелы. После первого щелчка нельзя смотреть на балкон с которого Наполеон приветствовал всё ещё победоносные войска в день своего рождения — сейчас, впрочем, это правило выполнить легко: достаточно идти мимо, не оборачиваясь.


В пабликах до сих пор спорят, можно ли встречаться взглядом с Соллертинским, но по всей видимости, Иван Иванович испытывал неприязнь исключительно к воспитанникам заведения, у входа в которое он имел несчастье находиться.


Дальше, на балконе углового, докторского дома — не должно находиться дамы в белом. Коренных обитателей мира за первым щелчком не так уж и много, но те, что есть, как правило, вышибают со взвода, болезненно и надолго. Строгая женщина в старомодном платье появляется редко, но если встречается — то следующий лунный месяц нечего и пытаться взвестись.


В этот раз балкон пуст, только треплется на ветру привязанная к перилам тряпка невероятно сердитого канареечного цвета.


За поворотом Анна встречает Василия: знакомого проводника, который тащит наматывать свои пять кругов стайку восторженных первокурсниц. Василий бородат и, кажется, слегка нетрезв. Анна показывает ему поднятый кверху указательный палец. Проводник кивает и молча проходит мимо: за первым щелчком, при намерении взвестись на второй желательно молчать. У протеже Василия явно такого желания нет. Они взведутся на первый, пощекочут нервы, покупая какую-нибудь мелочь в магазине и если Василию повезёт, как минимум одна из них окажется в его койке.


Сам он, кажется, не был дальше второго, в отличие от Анны. У неё сложился авторитет если не самого отбитого ходока в городе, то уж точно, самого живучего. Возможно, в последнем не было какой-то особенной её заслуги, просто она не пыталась вырвать у собственного отражения бриллиантовые глаза, не охотилась за ржавыми голубями, плачущими морфием, не спорила с живущими на бетонных яблоках бумажными гусеницами и даже и не подумывала о том, чтобы умыкнуть у племени плотоядных троллейбусов их золотой фетиш.


То, что она хотела выкрасть у мира-под-городом, было куда сокровенней и лежало гораздо глубже, чем любая корыстная добыча.


Тем временем, за поворотом, в неглубоком дворике, Анну ждала чаша фонтана. Издалека она выглядела так же, как и всегда, но, наклонившись, можно было увидеть бегущие по дну блики, словно свет проходил сквозь невидимую жидкость.


Мир-взведённый был сегодня благосклонен к гостье. Та помассировала пальцы, достала из сумочки скарификатор и, выдохнув, как перед прыжком в холодную воду, проколола себе безымянный палец. Над бледной кожей выступила едва заметная капелька крови. Анна мысленно выругалась и зажав щепотью уже указательный палец, так, чтобы он густо покраснел, со всей силы погрузила в него острие.


Густая вишнёвая капля оторвалась от руки и полетела вниз, к муаровому узору поверх замшелого бетона. Чуть ниже края фонтана она разбилась о невидимую плоскость и растеклась по ней, в стороны и вниз, красноватым, колышущимся облачком.


Это длилось несколько секунд, а потом как в обратной перемотке, кровь собралась в крохотную сферу и, словно от беззвучного удара, свет в глазах Анны на мгновение померк.


Когда она, хватаясь за осклизлый бетон, приподнялась и открыла глаза, перед ней возносились звенящие розовые струи, на высоте второго этажа они обрастали пышной пеной и мелкими брызгами осыпались вниз, в заполненную вишнёвой жидкостью чашу.


Анна отшатнулась от фонтана, не дожидаясь, когда то, что живёт в нём за вторым щелчком, попытается схватить её за руку или волосы.


Город вокруг опустел. Надписи утратили смысл. Правила сменились.


В который раз Анна ощутила горькую иронию её положения. Когда-то правила — другие, придуманные людьми — забрали у неё Павла. Те самые, которые должны были его защищать каждый раз, когда он поднимался навстречу таящейся в проводах неслышной и невидимой смерти.


Те самые правила, которые написаны кровью и в которые он волей-неволей вписал собственную трагическую строку.


Потом собирались комиссии, бумажные волны вздымались между безликими кабинетами, сталкивались в коридорах и разбивались друг о друга в пену из фамилий, допусков, нарядов, фидеров и подстанций, телефонных звонков и записей в журналах и по всему выходило, что отлаженный механизм дал сбой. Не по чьей-то конкретной вине — и это особенно бесило заседающих и обвиняющих — а просто потому что система таила в себе возможность одного неучтённого частного случая, что-то вроде бюрократической петли с положительной обратной связью.


Виноватым, в конечном итоге, назначили Павла. Анна (А вы, девушка, простите, ему кто?) осталась наедине с чужим городом. На одной цепочке у неё висел алюминиевый крест и золотое кольцо на мужской палец. И больше не было ничего, о чём имело бы смысл упоминать.

До первого щелчка дойти несложно — найти дорогу можно даже случайно. Особенно, если идёшь к мосту, туда где между колонн, мнящих себя ростральными, вода у подножия массивных быков неглубока, а камни тверды.


Каким-то непостижимым способом, ей тогда удалось сразу взвестись до второго щелчка. Вероятно, город решил, что взнос был уже уплачен Анной сполна. То, что она увидела внизу вместо речной воды заставило её ужаснуться но, вместе с ужасом к ней пришла холодная уверенность: с этой минуты она не сомневалась, что открывшейся ей мир безраздельно принадлежит мёртвым. И она вцепилась в то, что считала преддверием аидова царства с осатанелой одержимостью.


Не вызывало в ней ни малейшего сомнения, что за очередным (третьим, пятым, сотым?) щелчком можно обнаружить всех тех, кто покинул мир людей. И что их можно вернуть назад, похитить, выкупить, увести хитростью или силой. Главное — добраться, а там уже она сможет найти верный способ.


О том, как дойти до третьего щелчка пишут мало, и ещё меньше пишут правду. Закрытые форумы и каналы, полные едких недомолвок, содержат крупицы полезных знаний, которые надо собирать и выменивать обманом и лестью. Англоязычный субреддит был куда более доброжелателен, но завязанные на культурных кодах англосаксов правила редко подходили к городам бывшего Советского Союза.


Анну спасло образование лингвиста, которое она до этого успела трижды счесть бесполезным. Но — и это она открыла независимо от других — правила переходили друг в друга как фонемы в заимствованных словах: по строгим и неизменным законам. Принцип был отдалённо схож, но применим.


Потом уже, когда опыт и репутация открыли для неё посвящение в высший градус ходящих по щелчкам, она с некоторым разочарованием обнаружила, что до неё это открытие совершали десятки других.


Тем временем, ноги донесли Анну до городской Ратуши. Она собиралась было свернуть направо, к кресту над обрывом, но вовремя увидела, как из здания семинарии выдвигается шествие молчаливых мужчин в чёрных одеждах. На рясах из тускло поблескивающего кожзама схимнические кресты переплетались с рунами, орлами и свастиками. Белые, распущенные волосы спадали на плечи из-под фуражек с черепами. Казалось были видны холодные, блестящие ртутью зрачки — неизбежные стигматы туземцев места-без-нас.


По слухам, за прошедшие семьдесят лет, пыточные подвалы ни на миг не остановили своей работы.


Отрезанная от ближайшего места взвода, Анна продолжила путь мимо Ратуши вниз и направо. В обыденном мире её следующий пункт назначения служил пивнушкой под открытым небом. Здесь на месте пошловатой ограды с претензией на прованс возвышался мрачный острог. Из-за массивных ворот доносился дрожащий бас колёсной лиры и расстроенное пьяное пение.

Но памятник у ворот был тем же: пожилым сапожником, сидящим у натянутого на колодку ботинка. Бронзовый человек со звуком, напоминающим скрип промасленной кожи, размахнулся молотком и звонко стукнул по бронзовой подошве.


Анна с раскрытым блокнотом в левой и собственным молотком наготове в правой, сверилась с записями и стукнула дважды.


Сапожник замешкался на секунду и ударил четыре раза — Анна ответила тремя ударами. Ещё два удара с его стороны и один — с её. Так они обменивались числами, которые, по сути своей, благословили древнего бога сапожника, того, что воскрешает мёртвых, навевает ветер и ниспосылает дождь (стучит бронзовый молоток). Того, кто освобождает заключённых и сохраняет верность Свою спящим во прахе (вторит стальной молоточек Анны) и так далее, удар за ударом, число за числом.


Наконец, бронзовый человек оставил свою работу, улыбнулся и высунул язык. На кончике языка виднелась налипшая почтовая марка. Анна аккуратно сняла её, стараясь выглядеть почтительной настолько, насколько это возможно по отношению к бронзовому истукану. Марка была пожелтевшей с изображением аверса и реверса древней монеты, надписями на иврите и числом 1000 арабскими цифрами.


Поколебавшись мгновение, Анна положила марку себе в рот.


Мощённая булыжником мостовая бугрилась под ней, когда девушка осознала себя лежащей посреди неверной геометрии мёртвых зданий. Воздух был металлическим на вкус. Небо лоскутным одеялом свисало с крыш.


Бронзовый сапожник полулежал у стены, его голова была изуродована пулевыми отверстиями а на груди ядовитым цветком желтела прибитая толстым ржавым гвоздём шестиконечная звезда.

Обратно к Ратуше Анна почти бежала, замедляясь время от времени, чтобы оглянуться по сторонам. Мир за третьим щелчком оставил ей перекрестье шрамов на спине и фантомную боль в крайней фаланге мизинца.


Отсюда удачливые авантюристы умудрялись выносить предметы либо драгоценные, либо — пусть и ненадолго — наделённые самыми удивительными свойствами. Чёрная, тревожная вода из фонтана, которая в первые полчаса могла мгновенно излечить рак — или столь же мгновенно убить. Охраняемые чудовищами драгоценности. Исполненные тайного знания книги, написанные буквами, разбегающимися от человеческого взгляда.


Чаще, впрочем, добравшиеся досюда были счастливы вернуться ни с чем.


Здесь были свои правила, большую часть которых Анна вывела сама: из старых дневников, архивных вырезок, фотографий и карт. В какой-то момент всё это разномастье сложилось в череду условий, настолько очевидных, что даже удивительно стало, как это больше никто не понимает таких простых вещей.


Камень у музея местного художника, например, имел на себе узор из трещин, которые замечательно накладывались на карту пятьдесят третьего года, и при помощи простого карандаша можно было увидеть, как проступает в графитовой штриховке указание номер телефона из старого справочника.


По этому номеру — пять цифр против нынешних шести, если подождать достаточно долго, можно было услышать щелчки, соответствующие номеру городской газеты за семьдесят шестой год, ответы к кроссворду в котором в свою очередь вели ещё дальше.


Часы с каждой стороны Ратуши показывали собственное время и только половина отметок на циферблатах была цифрами. Анна сложила числа с трёх сторон и уже собиралась повернуть за угол, чтобы подсмотреть четвёртую, когда она услышала как что-то тяжёлое приближается со скрежетом раздвигаемого асфальта.


Как ей удалось за секунду обогнуть здание и скрыться за противоположным углом — девушка не помнила. Время не существовало для неё, пока тело спасалось бегством. Пришла в себя она уже при виде того, как над крышей, там где только что стояла она, возвышается покрытая зеленоватыми потёками боковина цистерны водонапорной башни.


С этой башней Анна встречалась пару раз, на почтительном расстоянии. Будто ожившая апория Зенона, водонапорная башня перемещалась, оставаясь недвижимой в каждый отдельный момент. Слухи о башне ходили самые мрачные, как, впрочем, практически обо всём по эту сторону третьего щелчка.


Анна не испытывала желания выяснять, чем именно её внезапная визави видит и, прижавшись к стене, ожидала, когда скрежет начнёт стихать.


Наконец, она решилась выглянуть: башня в своей непостижимой манере удалялась вверх по центральной улице. И когда Анна уже подсмотрела последние числа, над высотным знанием в отдалении поднялись, будто солдаты в атаку, чёрные прямоугольники. На них вспыхнули желтоватые лампочки, проморгались и сложились в надпись прямо на виду водонапорной башни


ОНА ПРЯЧЕТСЯ ЗА РАТУШЕЙ


Воздух выпрыгнул из груди Анны, казалось, вместе с сердцем. Башня издала ржавый рёв и начала разворачиваться. Асфальт расступался у её подножия там, где из-под него прорастали сочащиеся мазутом трубы.


Анна бросилась бежать. Она проскочила арку в дворик — там манекены играли разноцветными стеклянными шариками в известную только им игру, перемахнула через невысокую ограду и втиснулась между двумя сарайчиками. За её спиной башня удивительно беззвучно заместила арку собой.


Ноги вынесли девушку к тому самому зданию семинарии, которое она так старательно обходила щелчок тому назад. Здесь за окнами пылало, источая жирный маслянистый дым, жаркое оранжевое пламя, вращались шкивы и лезвия и доносилось исполненное боли многоголосие.

Впрочем, снаружи не оказалось никого, кто мог бы задержать Анну и она счастливо проскочила дальше, к тропинке вдоль забора над крутым склоном.


Водонапорная башня прошла впритирку к огню, на фоне темнеющего неба она казалась пламенеющей палицей.


Тропинка оборвалась вниз: Анна наполовину поехала, наполовину покатилась по склону, обдирая ладони о кустарник. Башня замерла над обрывом, смоляная в алеющем контровом свете.


Её ржавый голос заревел сиреной и на этот призыв сквозь чёрное небо уже опускалось на город что-то огромное, почти невидимое, сотканное из дыма и мрака.


Анна бежала, стараясь не смотреть на близкую реку. Тропинка петляла под ногами, саднили отбитые колени и ладони, сбитое дыхание заставляло платить нестерпимой болью за каждый глоток воздуха.


Мглистые щупальца опустились до самой земли и теперь подслеповато но споро нашаривали беглянку между деревьев.


Заветное место Анна чуть не пропустила в наступившей тьме.


Квадрат из разноцветных крышечек, аккуратно вдавленных в землю. Полсотни по каждой стороне. Число на Ратуше было связано с этим квадратом через дюжину проделанных Анной логичных и понятных ей преобразований. По ту сторону квадрата был последний щелчок. Не мог не быть.


За предыдущие экспедиции Анна успела перебрать почти все способы совместить число с квадратом. Теперь в её списке оставалось всего два.


Она отсчитала по крышкам справа налево и сверху вниз первое простое число, которое было больше числа с Ратуши и выковыряла соответствующую крышечку из земли. Затем, Анна достала из внутреннего кармана куртки чекушку «Чёрного рыцаря», вставила крышку от неё на освободившееся место в квадрате и залпом опустошила бутылку.


Последним, что она заметила были стремительно окружающие её мглистые протуберанцы.

Когда тьма рассеялась, Анна обнаружила себя там, где начала своё путешествие: у гранитной стелы, увенчанной двуглавым орлом.


Вокруг стояла торжественная тишина. Воздух был прозрачен и недвижим. Каждый лист на деревьях и на земле был окрашен в свой собственный, неповторимый оттенок золотого.

Мир, облачённый в парчу, почтительно расступался вокруг Анны.


Она медленно обошла стелу. Пушки по углам почтительно блестели. По небу был раскатан глубокий закатный бархат.


На скамейке в конце парка сидел долговязый молодой мужчина с нелепым вихром на голове, в синей служебной куртке со светоотражающими лентами на рукавах. Он выглядел удивительно неуместным на фоне всего, что его окружало. Он выглядел так, каким запомнила его Анна в последний вечер. Павел — это был, несомненно, он — сидел с книгой, погрузившись в чтение и, по всей видимости не замечал ничего вокруг.


Анна пошла быстрее, потом побежала, слёзы бриллиантами расцветили мир перед её взором. За несколько шагов она остановилась и осторожно, шаг за шагом, приблизилась к скамейке.


Мужчина медленно поднялся ей навстречу, словно нехотя отрывая взгляд от страниц. Посмотрел на неё.


В его глазах блестели зрачки цвета ртути. Анна пошатнулась и опустилась на колени, в неотвратимо тускнеющее золото. Небо, разом наполнившееся влагой и желтушным светом фонарей стремительно возносилось. Сквозь треснувшую землю и расколовшийся воздух Анна падала вниз, без мыслей, без эмоций, всё ещё ощущая ладонями холодные чугунные перила моста. Мужчина улыбнулся, разомкнул уста и поприветствовал её ржавым воем сирены.

Показать полностью
257

Правила, написанные кровью

Правила, написанные кровью Ужасы, Фантастика, Мистика, Челлендж

@dzubeikibagami призвал нас и мы пришли.


Ваш покорный слуга совместно с @WarhammerWasea,  объявляет месячную (с претензией на ежемесячную) движуху в духе «напиши рассказ на заданную тему».


Правила простые: до полночи 30 сентября написать и выложить никогда, нигде и никак не публиковавшийся до этого рассказ по объявленной теме в фантастическом жанре с акцентом на мистику и хоррор.


Тема месяца: «Правила, написанные кровью».


Сюжет должен быть построен вокруг сложных, возможно абсурдных или противоречивых, правил, невыполнение которых чревато тяжёлыми последствиями.


Никаких призов и плюшек, кроме почёсывания ЧСВ не предлагается.


К участию приглашаются все желающие. Ссылки на работы принимаются в комментариях — в конце месяца мы подобьём и опубликуем полный список.


P.S. Мы приносим свои извинения, если такой пост не соответствует тематике сообщества — мы исходим из тех соображений, что такое мероприятие будет в интересах его подписчиков и авторов.
Показать полностью
2635

Почти правдивые наблюдения за ребёнком любителя SCP

Ребёнок шести лет отроду открыл для себя фонд SCP. Плюсы и минусы:


+ Он не боится подкроватных и прочих монстров, более того, активно ищет их, чтобы поставить на содержание.

- За неимением таковых, на содержание поставлен кот.


+ Ребёнок занят попытками предотвратить нарушение котом условий содержания.

- Офигевший от такого внимания кот ждёт реклассификации с «Евклида» на «Кетер»


+ На энной попытке выговорить «Мобильно-оперативная группа Стигма-9 «Произошедшие от естественно возникших шестерней, рычагов и шкивов» у ребёнка прорезалась буква «Р»

- На этой же попытке у мамы прорезался нервный тик левого глаза. Одобрено применение амнезиака класса «Метаха-5»


+ Ребёнок отлично засыпает под монотонное чтение расшифровок радиопереговоров из scp-wiki

- Друзья ребёнка, после общения с ним, вообще перестают засыпать. Гуманитарные поставки амнезиака их родителям не одобрены мамой из соображений ограниченного бюджета.


+ Ребёнок развивает мелкую моторику, изображая различную символику Фонда, МОГ и других организаций из вселенной SCP.

- Бабушка перемещается по дому мелко крестясь, поскольку следы развития мелкой моторики, расклеенные по всем поверхностям, придают квартире вид сатанистского логова.


+ Ребёнок пошёл в школу с неплохими навыками чтения.

- Учительница долго интересовалась, почему с лёгкой руки ребёнка её называют «когнитивной угрозой первого класса». Оставили под столом пакет с амнезиаком класса «Массандра»


+ Ребёнок психически устойчив. Легко адаптируется к стрессовой ситуации.

- Школьный психолог, как оказалось, не может похвастаться этим же.


Резюме: решением совета «Опять ты сыну всякую ересь читаешь» в составе мамы, бабушки и кота, автора ждёт понижение до класса Д (дятел) с отлучением от интернета до последующих распоряжений.

Показать полностью
16

Kontinuitodt. 04. Die Rustung

Kontinuitodt. 04. Die Rustung Киберпанк, Рассказ, Длиннопост

[-39:03:12]

Die Rüstung


Нильс Рот, похмельный и насупленный, сосредоточенно водил пальцем по набранному фрактурой меню, когда за столик подсел Хоукинс. Несмотря на бессонную, похоже, ночь, немец успел сменить гардероб и теперь, поверх майки с толстым очкариком на фоне горящего Биг-Бена и надписью «Burn London to the Max», на нём была искусственно затёртая джинсовая жилетка, украшенная розовой нашивкой с тремя воздушными шариками. За его спиной, на вешалке болтался кожаный тренчкот.


Хоукинс огляделся: бар «Das Nibelungenlied», расположенный в полуподвале и стилизованный под романские казематы, даже на общем фоне Фрайхавна выглядел угрюмо.


— Мрачновато для тебя,— заметил американец.


— К нынешней ситуации — самое то. Семнадцатая авентюра,— Нильс указал на фреску темперой, где безутешная вдова оплакивала своего супруга,— моя любимая в это время суток.


Хоукинс внимательно разглядывал старого знакомца. Пожалуй, Нильс относился к тому типу людей, которые долго не стареют внешне, и сейчас свежие морщины диссонировали с его почти юношеским лицом. Американца, тем не менее, смущала некая деталь, которую он всё никак не мог уловить в приглушённом освещении бара.


Улыбчивая официантка принесла две кружки пива.


— Я не буду,— отказался Уильям.


— А это всё мне. Мне пришлось протрезветь, когда я узнал про воронов, но после твоей новости я уже не уверен, что хочу быть трезвым. Эта платформа всё равно потонет, хотим мы того или нет.


— Ну, насколько я понял, монады как раз заинтересованы в том, чтобы с ней ничего не случилось.


— Это да. А теперь подумай, кто может угрожать монадам настолько, чтобы они так зашевелились? Ну? Так… На секунду прикинь масштаб происходящего и нас в этом масштабе? Не видно ничего? Так это потому, что в этом масштабе на нас никто даже смотреть не станет — сметут и не заметят.


— Мы все погибнем,— передразнил товарища Хоукинс,— Давай этот момент мы отложим на потом, окей? Что у нас есть? Что за вороны?


— Без понятия. Автономные камуфлированные боты для наружки. Только они в этот раз были внутри.


— Монады угнали кучу полицейских дронов…— заметил американец.


— Не, это штучный товар и явно не угнанный. Монады прошлись по сети безопасности как стадо мамонтов — мы почти наверняка знаем, что они скопировали всё видео с камер, логи файерволов, логи систем доступа, телеметрию с реактора, геоданные с такси… и это наш оптимистичный минимум. А вот вороны — это кто-то ещё. Мои гаврики нашли у входа в аэропорт остатки «умного песка»…


— Вороны работали на малой мощности, а из «песка» был собран ретранслятор?


— Похоже на то. Разорвали цепь заземления на зарядной станции такси и использовали для модуляции радиосигнала. Ребята посчитали: получилось, что приёмник был где-то на платформе.


— То есть этот «кто-то» всё ещё во Фрайхавне?


— Ну, судя по всему, пропускать представление он не намерен. Есть ещё интересное: к нам идут подлодки. Пока что насчитали четыре, но, судя по всему, найдутся ещё.


— Чьи подлодки?


— Чтоб я знал! Пока сложно сказать. Похоже что-то древнее, времён Холодной Войны.


— Хочешь сказать, что это атомные субмарины?


— Очень даже может быть. Видимо, кто-то из серьёзных корпораций хочет поучаствовать в процессе, но пока что никто не признаётся. По крайней мере, скорее всего, ядерного оружия на борту нет.


— Не считая того, что они сами по себе — ядерное оружие. Но ты прав, пока что рано делать выводы. Скажи лучше, птиц нашли?— спросил Хоукинс.


— Куда там... Тем более, у нас хватает настоящих птиц. Боты будут искать пернатых, которые сильно много светятся, но если наш клиент не дебил — а он, голову на отсечение даю, не дебил, большую часть времени они будут в режиме радиомолчания. Ты, лучше, скажи, что там были за монады?— Рот некоторое время поколебался, с какой кружки начать, отхлебнул из каждой по очереди и, после этого, взялся за стоявшую слева от него.


Хоукинс пожал плечами.


— Не знаю. Минимум четыре голоса. Два мужских, женщина и девчонка.


— Девчонка — это, по всей видимости, «Тейра». Я тут пока трезвел, решил просветиться немного.


— Ну, может быть ты сможешь и меня просветить заодно.


— Начать и кончить: о монадах мы знаем ничего, и то, не все. Мы даже не знаем, искусственный это интеллект, или нечто, зародившееся само, от нечего делать. Вроде как они появились после перехода на фрактальные протоколы маршрутизации в качестве основных для Сети. Что бы это ни значило,— Рот отпил ещё немного пива и протянул бокал Хоукинсу,— Точно не хочешь? Связаться с ними ни у кого не получалось, если только сами монады не решают поболтать, ну как с тобой, например. Вообще не агрессивны, но вот нашёлся, например, какой-то перец, Гавел Возняк, который вроде как придумал, как уничтожить монаду… его потом нашли… вернее находили… а ещё точнее, находят до сих пор. «Тейра» тогда дала пресс-конференцию, если это так можно назвать. Перекрыла диснеевские видеопотоки кадрами, где пара наёмников лечит того самого перца от мысли, что с монадой можно сделать то же, что и с крысой. Я, кстати, нашёл то видео: какой-то пиратский ресурс ловил поток с «Юнглингами-спасателями», ну и попутно запечатлел для потомков.


—И?


—Ну, Фоули в лучшие годы.


—Там был Фоули?


—Нет. Но вполне себе в его духе. Знаешь, когда мы знаем всё, что знает наш визави, но заказчик очень хочет донести до бедолаги всю глубину своего разочарования.


Хоукинс тяжело вздохнул.


—Думаю, мы сейчас в одной лодке. И нам…


—Четверть,— Рот стукнул опустевшей кружкой по столешнице.


—В смысле?


—Двадцать пять процентов. Если только ты не работаешь на монад pro bono.


Американец хотел было что-то сказать, но потом передумал, достал из кармана прибор с посохом Асклепия, некоторое время молча рассматривал змей на крышке, водя ногтем по эмали, и, наконец, произнёс:


—Окей. Начнём с того, что ты отдашь мне чертежи Зименс-турма и сделаешь ключ-вездеход.


—Незадача… опять продешевил,— сокрушённо выдохнул Рот.


Гарнитура в его ухе заморгала.


—Что там ещё?— немец выслушал ответ и помрачнел,— Ну пускай спускается, если пролезет.


Хоукинс выжидающе посмотрел на собеседника.


—Клоц,— ответил тот, и по лицу его было видно, что самую интересную часть новости он приберёг на потом.


—Не томи уже,— Нетерпеливо выдохнул Уильям,— речь же не идёт об очередном придурке в китайском скафандре.


Рот покачал головой:


—Советский клоц.


—Один?


—Это, мать его ити, натуральный краснознамённый серпасто-молоткастый клоц, прямиком из Союза. Как ты думаешь, нам одного не хватит?


На этих словах двери распахнулись и в помещение, извернувшись каким-то невероятным образом, протиснулся мобильный комплекс замкнутого цикла: антропоморфная громада, предположительно содержащая в своём чреве живое существо.


Немногочисленные посетители поспешили покинуть помещение, опасливо огибая ссутулившуюся машину.


Рот снял с крючка тренчкот и, небрежно перебросив его через локоть, медленно приблизился к клоцу. Тот стоял неподвижно и почти бесшумно: от него исходил еле слышный низкий пульсирующий гул.


—Чем могу быть полезен?— поинтересовался немец.


Вблизи оказалось, что клоц собран из какого-то совершенно разномастного хлама: абсолютно ассиметричный, половина его корпуса была, похоже, из дюралевого крыла древнего истребителя, вторая — из углепластика. Графитовая чернота причудливо наползала на тусклое серебро. Из двух пар конечностей одна досталась ему от некоего лабораторного манипулятора, а вторая — от докового погрузчика. Ноги Рот опознал как шасси американского шагающего боевого дрона времён гражданской войны.


На плоской голове виднелось два блока оптики — симметричных, разнообразия ради — и что-то вроде лидара, светящегося из гнезда, надпись на котором линзы Рота перевели как «Проверка бдительности».


—Я являюсь официальным представителем Союза,— отчётливо проговорил клоц. Акустическую систему для него искали по остаточному принципу: динамики перегружено хрипели.


—Оху… в смысле… это не является большой неожиданностью для меня,— скривился Рот.


—Я хочу поставить службу безопасности экстерриториала «Фрайхавн» в известность о своём прибытии и дальнейших намерениях. Согласно решению Информбюро от шестнадцатого октября сего года, гражданство Союза будет предложено лицу которое, находится на территории экстерриториала. Я присутствую здесь как полномочный представитель Союза со всеми вытекающими последствиями.


Начальник службы безопасности задумчиво прикусил губу.


Союз мог бы прислать сюда пятилетнюю девочку — она бы ходила по платформе и люди Рота бегали бы вокруг неё, переводили через дорогу и сдували пылинки. И этот нелепый клоц уже не казался таким нелепым — это просто зерно в филиграни на рукояти дамоклова меча, такого огромного, что в фокус попадает только это вот крохотное металлическое зёрнышко.


—Мы не будем препятствовать. Как мне к вам обращаться?


—Кэн.


—Эм… Это как «консервная банка»?— Рот не выдержал и прыснул.


—Это как «Морган Кэн»,— уточнил клоц с неожиданно прорезавшимся британским акцентом.

Показать полностью
13

Kontinuitodt. 03. Die Kenosis

Оглавление

[-41:32:46]

Die Kenosis


Под тяжёлым бетонным сводом, он похож танцора. Красивый, по-своему. Обнажённый по пояс, наголо бритый. Рослый, ладно сложенный. За поясом — чёрные против любого света ножи. Кожа обтягивает кости и намерения.


Он замирает в красивой позе, на носочках, на грани равновесия. Смотрит поверх ладони туда, где бетон сходится с металлическим полом.


— Эр-р-р-р, это Роза, Роза, Роза,— чуть слышно шепчет с выдохом по ладони, будто сдувая невесомое пёрышко.


Затем, обрушившись в разворот, набирая тем самым скорость, перебегает босиком по стальной обрешётке в противоположную сторону.


— Ка, это Крест, Крест, Крест,— остервенело рычит и машет кулаками: вниз, и ещё раз, и, потом, ещё. С оскалом, с озлобом, сверху вниз.


Донован Фоули стоит, обнажённый по пояс, блестящий от пота. Над его головой бетон выгибается дугой.


— Смешно, правда?— спрашивает он у невидимого собеседника.


Его танец продолжается: с каждым словом, с каждым вопросом.


— Вот так… и так… и этак...— ударяет воздух на сильных долях неслышимой музыки.


Пауза. Музыка неразличима, но ритм остаётся сквозит в движениях. Сильная доля — раз… и… слабая… сильная… раз… и… слабая…


С проворотом через опорную ногу, выход вперёд с выдохом…


— Мы были Розой и Крестом, как будто это что-то значило… — замирает, выслушивая различимый лишь для него одного вопрос,— нет, нет, никакой теософии, был какой-то дурацкий китайский мультик из детства Алисы, название прицепилось.


Невидимый собеседник задал новый вопрос.


— Люксембург… не страна — фамилия. Алиса Люксембург. Девица была отбитая наглухо… папаша её лет с двенадцати таскал на сафари… — изображает первобытный танец, замирает, прислушивается, — ага… на диких животных. Чёрных таких, с автоматами. Ну и потрахивал между делом, чего уж там. К шестнадцати она привезла кочан папаши в холодильнике для пива и катану, которой она отцовские проблемы с головой, собственно, и разрешила. Голову она оставила таможенникам в Бирмингеме, а с катаной таскается, наверное, до сих пор.


Фоули делает резкий выпад, имитируя иайдзюцу.


— Наглухо и ещё на пару оборотов в придачу. Но ходила она… у… она могла бы бесшумно пройти по полу, вымощенному звонками и… — ирландец изобразил двумя руками нечто, растворяющееся в воздухе,— …ни шороха!


Минутная пауза для неслышимой реплики. Донован с пониманием кивает, и, изобразив военную выправку, заложив руки за спину, принимается вышагивать по кругу.


— Этого человека звали Уильям Хоукинс. Удивительная пара… но после той истории с автобусом они всё-таки поссорились. Громко, осмелюсь доложить и эффектно. Он спасался на корпоративном вертолёте. Она швырнула катану ему вслед.


Фоули резко выпрямил правую руку, бросая куда-то в потолок воображаемое оружие, потом приложил ладонь «козырьком» ко лбу и проводил взглядом нечто, летящее по воображаемой параболе.


— Не попала,— с наигранным разочарованием резюмировал он.


В полумраке загораются и гаснут огни. Сумрачная машинерия — декорация и часть действа — гудит в субконтроктаве, изгоняя из своих недр демонов паразитного тепла.

Ирландец смеётся. Голос в его голове спросил что-то забавное.


— Автобус… можно было бы подумать, что мы разошлись после автобуса.


Фоули любуется тыльной стороной простёртой к потолку руки, словно сквозь его пальцы струится свет заходящего солнца.


— Это неправда. Розенкройц был обречён в силу обстоятельств не-пре-о-до-ли-мой силы. Мы, строго говоря, появились из-за коэволюционных факторов. Маленькие, быстрые и злые. Грызуны, уничтожающие кладки неповоротливых динозавров. Подумать только, по нынешним временам: восемь рыл, не считая субконтракторов.


Донован загибает большие пальцы на обеих руках и некоторое время недоуменно разглядывает их, будто постигая заново значение числа «восемь».


— Мы были идеальным орудием хаоса. Государства рушились, корпорации рушились… Союз за одну ночь сделал ядерное оружие устаревшим. Мы. Решали. Проблемы. Практически для всех, кто мог расплатиться… непреходящими ценностями, скажем так. Хоукинс в этом смысле был хорош, надо заметить. Он всегда понимал, что имеет смысл брать, а что превратится в тыкву, как только часы пробьют полночь.


Фоули замирает на мгновение, потом ныряет в тень за бухтой коннекторов, начинает соединять блоки монструозного устройства, занимающего большую часть помещения. В это время руки словно более не принадлежат ему, но он продолжает рассказывать.

Утрата контроля над телом не тревожит его.


— Природа стремится к равновесию,— горько усмехается он,— будущее наступило… местами, мы остались в других местах. У нас наступило прошлое и это, по своему, тоже было передышкой.


Коннекторы заканчиваются. Ирландец срывается в танец, который одним словом можно было бы обозначить как «квадратный». Повинуясь неслышному ритму, он громоздит квадрат на квадрат.


— И мы… перестали быть нужны. Хаос затих. Случайные варлорды заканчивали взрываться в публичных домах… Вернулись деньги. Не случайные проблески анклавов, сохранивших технологию блокчейна, а нормальные деньги, которые можно хранить.


Фоули замирает, скосившись куда-то в левый верхний угол поля зрения.


— А деньги,— он имитирует кошачью походку перебегая взглядом в противоположный угло,— любят… тишину…


— У нас же — половина азербайджанского «Полонеза» не расстреляно. Самое отвратительное вложение капитала, если вы меня спросите. Но, надо отдать должное Хоукинсу, он умудрился их обменять на зименсовские гауссы. Потом, правда… а тогда мы, вот прямо таки тестикулярно ощущали, как реальность на нас схлопывается. Даже Алиса и Уроборос, как бы физиологически это ни было неосуществимо.


Донован имитирует мима, запертого в невидимой коробке…


— Всё, так или иначе, катилось к чертям. И когда на нас вышла Пекинская Геномика, это вот просто были разверзшиеся над нами небеса. Они сказали… «утечка проприетарного кода». Вот, дословно, именно так они это и описали. Проприетарный код. Нам, наверное, стоило догадаться, что этот код должен был на чём-то выполняться. Алиса и Морган тогда слиняли на какой-то побочный проект, Хоукинс курировал и то, и другое… В принципе, когда некий умник линяет из шарашки — это всегда лёгкие деньги, потому что умники… слишком умные. Они пытаются в какие-то хитрые комбинации, основанные на том, что все вокруг такие же рациональные как они сами. Вот и в тот раз получилось примерно так же.


Фоули сгребает воображаемый песок к импровизированному центру.


— Уроборос вели их почти с самого начала. К третьей или четвёртой итерации вокруг них не осталось персонажей, которые не были бы подставными. А они слишком доверяли… обратной связи… чтобы что-то заподозрить. Любой оператор, если всё упорно идёт по его плану, включит параноика. Потому что, во-первых, так не бывает, а во-вторых, так быть не должно. Это вообще, на ближне-средней дистанции первейший признак, что тебя вскрыли и ведут на бойню.


Руки по швам, как патроны в обойме, как карты в колоде…


— В общем, мы их так и вели. Они меняли транспорты, находили каких-то проводников… нам было нужно, чтобы они окончательно вышли из зоны видимости. Мы взяли их на Ловченском серпантине. Проприетарный код, целовать меня в жопку… Они лечили Ниманна-Пика, прогрессирующую фибродисплазию, кажется даже Шерешевского-Тёрнера. Проприетарный код всё ещё был у пассажиров внутри. Вирусные векторы, наверное… эти микроскопические штуки, которым очень хочется воспроизводить себя, не озираясь на авторское право…


Пошлая аэробика от экстремума к экстремуму.


— Автобус, набитый детьми. А внутри у них предметы авторского права, которые не должны были уйти.


Фоули садится на пол. Безразлично смотрит в потолок.


— Они и не ушли… Автобус даже не долетел до дна. Пять кило в тротиловом эквиваленте, не считая метизов.


Фоули наигранно-удивлённо разводит руками, словно фокусник, довольный удачным трюком.


— Алиса узнала потом,— саркастично продолжил он,— был скандал. Она реально его пыталась убить… Билли, нашего, Хоукинга. Ему реально повезло, что ничего серьёзней катаны у неё в руках не оказалось. Своих детей у неё быть не могло… сказалось, как ни крути, гхм… раннее начало половой жизни… ну и не самый здоровый образ жизни обыкновенной, чего уж там... В общем, инфантицид она не оценила.


Пауза. Ирландец кренится из стороны в сторону, символизируя нависшее ничто.


— Ну и мы как-то разошлись, сообразно духу времени. Не время для крыс, скажем так. И вот мы снова здесь. Но ты придумал хитро и забавно! Так, чтобы по каждую сторону не осталось никого. Я склоняюсь и рукоплещу. Пусть будет так! Иди ко мне,— смеётся он,— я тебя обниму и расцелую…


Его руки давно совершили последнее подключение. Небеса склонились долу, сквозь бетон, бетон и бетон, и облобызали плоть. Фоули рыдал чёрным и слёзы его, замирая на середине пути, расцветали нефтяными цветами.


Кость его и дух его, туго обтянутые плотью, дышали графитовой чернотой. Вдыхали местность, выдыхали карту. Огни вокруг полыхали неслышимой музыкой. Сочились густым влажным теплом вентиляционные жерла.


Донован Фоули становился всё меньше Донованом Фоули… Дух нисходил на него, замещая мышцу и жилу. Тонкие чёрные ростки стремились в зенит, отрицая тяготение. Горько плакал он, и смоляные слёзы застывали на его щеках.


— Они согрешили,— рыдал Фоули от разрывающей его душевной боли,— поступи с ними так, как ты поступил со мной. Войди в меня, молю, будь мною…


Его ногти более не держатся на своих местах, трескаются и чёрное взрывается в атмосферу, будто жидкость, текущая вверх.


— Спасибо тебе,— шепчет Фоули, растворяясь в абсолютном чёрном,— спасибо тебе… спасибо...

Показать полностью
21

Kontinuitodt. 02. Die Polyfonie

Оглавление

[-43:14:26]

Die Polyfonie


Пристальный взгляд Уильям Хоукинс ощутил на себе, едва оставив за спиной таможенный пост. Зал прилёта Фрайхавна представлял собой архитектурный бастард флактурмов Третьего Рейха c разлапистой зондерготикой и обладал странной грацией шагающего экскаватора, внезапно взмывшего в тройном тулупе. Призраки, сошедшие с карт Меркатора: киты и каравеллы, дрейфующие между фальшивых нервюр, в рассеянном янтарном свете смотрелись зловеще.


Уильям извлёк прибор, издали напоминавший карманные часы, но с несколькими радиальными шкалами на экране. Стрелки на шкалах держались середины диапазонов и немного подрагивали. Американец некоторое время изучал показания, потом захлопнул крышку с гравированным на ней посохом Асклепия и спрятал прибор во внутренний карман пиджака.


У выхода две аниматронные реплики водолазных скафандров братьев Карманолле раскрывали двери перед немногочисленными прибывшими. Из круглых визоров на тяжёлых шлемах лился месмерический бирюзовый свет.


Бронзовые вороны, сидящие на макушках шлемов, провожали проходящих маслинами широкополосных сенсоров. При виде Хоукинса, птицы всполошились, отряхнули металлические перья и вновь замерли, чуть поводя головами.


Над дверьми фосфоресцировала надпись: «HC SVNT DRAKONES»


Американец усмехнулся: он начал получать определённое удовольствие от мрачноватой стилизации. Взглянув напоследок под потолок — там рёбра свода образовывали узор из ромбов, рассечённых перпендикулярами и проплывала наивно очерченная средневековым картографом Антарктида — Хоукинс покинул терминал.


Снаружи тянулось серое предрассветное безмолвие. Башни экстерриториала Фрайхавн в этом глухом рассеянном свете казались карандашными набросками промдизайнера — чёрное стекло вперемешку с наплывами искусственно заржавленных панелей.


Уильям вспомнил, как платформа выглядела из иллюминатора дирижабля: усаженный хрупкими кристалликами квадрат, словно висящий над монотонной текстурой океана.


Здесь, на земле, обманчивая хрупкость уступила место грубым деталям. В сумеречном свете ещё не взошедшего солнца, при отключённой иллюминации видно было, как тяжелы конструкции платформы, оседлавшей сплетения искусственного рифа. Сами здания отчасти утратили изящество. В лишённом теней пространстве, они остались предоставлены собственной геометрии: тоскливому нисхождению баухауса в сумрачные глубины деконструктивизма, с перекошенными наплывами из кортеновской стали и фронтонами, более напоминающими двухотвальные ножи машин разграждения.


Просоленный воздух гнал мусор по смоляного цвета дорожному покрытию мимо рядов припаркованных у аэропорта такси: параллелепипедов с чуть заметными скосами и едва выступающими колёсиками. На бортах, поверх имитации полированной нержавеющей стали — символ Фрайхавна, зитирон: наполовину рыба, наполовину рыцарь.


Крохотная беспилотная машина за несколько минут довезла Хоукинса по пустынным улицам до отеля — типовой брендированной коробки. Меняй часовые пояса и широты, ничего не изменится, с точностью до расположения этажных элементов.


В плиту у входа вмонтирована гравированная плазменным резаком табличка: 23:03:27. Сутки на сборку отеля из готовых компонент в любом точке земного шара. Девочек для регистрационных стоек, казалось, выращивали где-то на соседнем конвейере.


—Wollen Sie wirklich das Zimmer mit Meerblick?


Американец медлил. Перевод висел перед ним чуть дрожащей проекцией цифрового морока — сон наяву о словах — разговорник подобрал несколько вариантов ответа и отобразил их рядом, но усталость смешивала языки в голове и сейчас это были просто звуки и закорючки.


Регистраторша понимающе улыбнулась и переспросила, уже на английском, таком же безупречном и стерильном, как и интерьеры гостиницы.


— Простите, сэр, вы действительно хотите номер с видом на море? В наших условиях это может быть не самым лучшим выбором.


— Меерблайк,— с улыбкой и отвратительным акцентом произнёс Хоукинс,— битте.


Номер с видом на море действительно был пропитан какой-то призрачной сыростью, несмотря на сухой переработанный гостиничный воздух. За узкими окнами отступала на запад ночная мгла.


Внутри — широкая кровать с пирамидой подушек, рабочий стол, стенной шкаф и стенной же экран, с которого наползала на зрителя монохромная фрактальная громада готического архитектона.


Над кроватью висела картина: чёрные согбенные фигуры перед невысоким массивным ограждением. За ним, в дымах курильниц, смоляное размытое нечто: то ли барочный алтарь, то ли промышленный пресс.


Стук в дверь застал американца со снифтером в руке — коньяк он считал лучшим средством от смены часовых поясов. Хоукинс оторвался от разглядывания полотна — и пошёл открывать.


Визитёр, в реплике синего форменного пальто времён Второй Мировой, сдвинул на рыжую шевелюру тактические

очки-консервы и с грохотом переставил внутрь гостиничного номера два опломбированных металлических кофра.


— Дорогой мой человек,— сказал пришелец вместо приветствия и на Уильяма пахнуло крепкой смесью из алкогольного и табачного перегара,— меня, можно сказать, за ноги стаскивают с постели, потому что некий тип проводит по корпоративному протоколу небольшой арсенал.


Американец жестом пригласил гостя внутрь, не обращая внимания на его эскападу. Тот, тем временем, продолжал:


— И вот я думал: вот кому, кому может прийти в голову приволочь на мой маленький островок два чемодана стволов? Какому ещё гудериану доморощенному в здравом уме и твёрдой памяти захочется волочь сюда гаусс?


Хоукинс налил себе ещё коньяка, потянулся за вторым бокалом, потом, передумав, протянул визитёру целую бутылку.


— И кто бы вы подумали? Уильям Хоукинс, собственной персоной, везёт взрывчатку в мой маленький рай.


— Я тоже рад тебя видеть, Нильс. Только не говори, что после нашего с тобой прощального банкета у тебя остались деньги на покупку Фрайхавна.


— Nein…— отмахнулся немец и приложился к коньяку,— Командую местной службой безопасности. Слежу, представь себе, за порядком. Синекура… Была, до недавнего времени, синекура. Что ты здесь забыл?


Американец пожал плечами.


—Работа.


—«Работа»,— передразнил Нильс Рот,— Надо полагать, что работа у тебя всё та же самая, судя по выразительным глазам моих сотрудников, с которыми они приволокли мне твой арсенал. Нет, я всё понимаю, но гаусс. Во что ты собрался из него здесь стрелять? Вот давай договоримся: ты мне скажешь, кого ты хочешь грохнуть, я его тебе выдам, хочешь тушкой, хочешь чучелом, хочешь гомогенатом. Делим твой гонорар фифти-фифти и ты валишь куда подальше, первым же рейсом, который в это подальше летит.


—Не получится,— отрезал Хоукинс.


— Сорок на шестьдесят.


Уильям покачал головой.

— Я не знаю, в чём заключается работа. Вполне возможно, никого вообще «грохать» не придётся.


— И заказчика ты мне, конечно, тоже не назовёшь?


— Нет.


— По старой дружбе? За большое-пребольшое «битте»?— Нильс состроил жалостливую рожу.


— Нет.


— Потому что тоже не знаешь,— разочарованно выдохнул Рот.


— Нет. Но предложение было такое, от которого в здравом уме невозможно отказаться. Так что я здесь.


— Незадача...— опустошённо выдохнул Нильс,— ну вот почему, почему я не могу прибить тебя прямо на месте, и сделать вид, что ты никогда не въезжал на «площадку», никогда не селился в этом отеле и вообще не рождался на свет?


Американец печально улыбнулся.


— Из сентиментальных соображений. Вы, немцы, очень пьющая, а потому — сентиментальная нация. А ещё потому, что сюда едет Уроборос. И Фоули. И, скорее всего, кто-нибудь ещё.


— Сраные хакеры. Сраный ирландский пироманьяк. Сраный кто-нибудь ещё. Чего ещё ты знаешь такого, чего не знаю я?


Хоукинс пожал плечами.


— Больше ничего, клянусь,— он допил свой коньяк и поставил стакан на прикроватный столик,— Спроси лучше у своих ворон.


— Каких ещё ворон?— недоуменно уставился на Уильяма Рот.


— В аэропорту, на входе. Сидели прямо на головах у водолазов.


— И что они делали?


— Смотрели. И я думаю, передавали сигнал в реальном времени. Надо заметить, в декоре выглядели как родные.


Глаза немца расширились. Он выхватил из кармана коммуникатор и пулей вылетел из номера. Дверь за ним захлопнулась, потом снова приоткрылась, сквозь щель донеслось:


— Всё из-за тебя. Вот, гадом буду — всё из-за тебя!


Дверь закрылась окончательно.


Хоукинс сел в кресло. Шумное явление старого знакомца его изрядно утомило. Усталость после тяжёлого перелёта и внезапной беседы наложилась на алкоголь и погрузила Уильяма в вязкий болотистый сон.


Замызганная и разрисованная линкрустовая кабина древнего лифта со скрежетом и дрожью спускалась вниз.


Он ехал в этом лифте, подщитовым в штурмовой группе. Впереди Морган Кен, щитовой: коротко бритый здоровяк-британец. Некогда футбольный хулиган во славу Ливерпуля, некогда боец Особой Воздушной Службы — за годы, проведённые с ним, Хоукинс так и не выяснил, что из этого было раньше.


Сейчас Морган держал щит а на его сбалансированной «третьей руке» покоился ручной пулемёт, соединённый гибким рукавом с заплечным контейнером.


За спиной Уильяма стоял Нильс. Немец был в рубашке цвета фуксии, чёрных расклёшенных брюках, чёрных же сланцах на босу ногу и огромном жёлтом галстуке в чудовищный горчичный горох. В руках он сжимал Кольт Детектив Спешиал тем самым способом, каким его держат люди страдающие от нехватки ума и избытка пальцев.


Уильяма эта картина раздражала даже внутри фальшивой логики сна. Особенно его бесила нашивка ЧВК «Розенкройц» на рукаве рубашки немца. Это выглядело издевательством и над тем, чем они были, и над тем, кем они стали сейчас.


Хоукинс проверил собственное оружие: в руках у него болталась и скрипела конструкция, всем своим видом демонстрирующая готовностью развалиться от первого же выстрела. Она выводила из себя, словно расшатавшийся зуб.


Лифт остановился. Дверь с лязгом открылась и тройка в намертво заученном ритме шагнула вперёд.


Помещение, погруженное в сизый полумрак, было пустым. Свет из-за полуоткрытых жалюзи холодными синеватыми лезвиями разрезал воздух — по ту сторону окна стояла немеркнущая неоновая ночь большого города.


Морган выругался себе под нос и опустил бесполезный щит. Хоукинс теперь увидел ранее скрытый от него стол в середине комнаты: на столе стояла модель двухэтажного особняка, подожженная изнутри. Пламя горело удивительно медленно для своего размера и казалось, будто это картина настоящего пожара, кратно уменьшенная.


По обе стороны стола стояли викторианские водолазные костюмы, выставленные в такие позы, будто они держали друг-друга на прицеле невидимых пистолетов. То были не вылизанные до блеска реплики из аэропорта, а настоящие, ощутимо тяжёлые, пахнущие морем, резиной и чем-то ещё, неуловимо гнилостным. По другую сторону окуляров царила беспросветная мгла, и только звук нагнетающих воздух мехов заставлял задуматься, нет ли внутри кого-то живого.


Из темноты на столешницу выпорхнул ворон и, уставившись на Хоукинса неморгающим взглядом, изрёк:


— Nimmermehr! Nimmermehr!


В следующий момент Уильям был уже в гостиничном номере, в прыжке спиной вперёд, с пистолетом в руке. Патрон в стволе, предохранитель снят.


За окном — визг электромоторов, приводящих в движение винты квадрокоптеров. Наёмник откатился за кровать, осторожно выглянул из-за укрытия. Снаружи гостиницы висело не меньше дюжины полицейских дронов.


— Нильс,— раздосадованно выдохнул американец и распрямился.


Дроны разом зажгли поисковые огни. Слепящее сияние заполнило комнату.


— Нильс, я знаю что ты меня слышишь,— проорал Хоукинс,— выключи иллюминацию!


Зазвонил коммуникатор. Закрываясь ладонью от света Уильям принял вызов.


— Нильс, хватит шутить,— сказал он и осёкся.


В наушнике хор синтезированных голосов произнёс.


— Мы не он.


— Кто это?


Несколько голосов ответило ему разом.


— Говорите по одному. И выключите свет,— рявкнул Хоукинс.


Номер погрузился во тьму, но двигатели за окном не стихли — беспилотники продолжали висеть, вероятно, держа американца на прицеле.


— Транзит через сорок два часа,— раздался мужской баритон.


— Это важно,— вторил ему голос девочки.


— У разных фракций разные интересы, но действительную опасность представляет только одна из них. Проблема, впрочем, не в этой фракции, а именно в конфликте интересов,— женский голос, почти старческий.


— Это важно,— опять голос девочки.


— Физическая целостность оборудования необходима для транзита,— мужской баритон,— Ретрансляционная станция расположена в Зименс-турм.


— Это важно.


— Он может разорвать все цепи кроме одной,— многоголосие, но в этот раз Уильям почему-то знал, что все эти голоса принадлежат одному источнику.


— Это важно.


— Это действительно важно,— подтвердила женщина,— Это применимо как к физической стороне проблемы, так и к отношениям между фракциями.


— Можно чуть более конкретно сформулировать «проблему»?— попросил Хоукинс.


— Тяжело,— ответила ему девочка,— мы — не он. Мы — не ты.


— Мы — никто из вас,— гортанный голос,— мы понимаем, но не говорим.


— Ты должен понимать,— девочка поставила ударение на «ты».


— Это стоит большой награды, понимать,— добавил баритон.


— Мы знаем как разрешить твою срочную проблему,— новый голос, мужской, уставший, звучащий будто из-под тканевой маски.


— Это важно,— сказали они разом.


— Сорок два часа, Зименс-турм,— повторил баритон.


— Это важно,— ещё раз сказала девочка и связь оборвалась.


За окном было тихо, только шум волн, бьющихся о платформу, доносился, приглушённый расстоянием.


Хоукинс взял в руки коммуникатор, набрал Нильса Рота. Из динамика раздалась отборная портовая брань.


— Помолчи,— твёрдо оборвал его американец.— Они со мной связались.


— Кто ещё «они»?


Хоукинс облизал пересохшие губы.


— Монады.

Показать полностью
20

Kontinuitodt. 01. Die Vertikale

Оглавление

[-00:00:10]

Die Vertikale


Десять секунд по вертикали. Густая просоленная морось, исполненная неоновых призраков. Низкое небо насыщено светом и влагой. Океан невидим за нагромождением светозарных бетонных громад Фрайхавна, но присутствие его несомненно. Воздух пахнет йодом и солью. Смутная, древняя, терпеливая громада мерно рокочет. Звук этот, словно удары собственного сердца или тикание часов, слышен лишь тем, кто прислушивается.


Десять секунд по вертикали. Интраокулярные импланты датской туристки, зачем-то задравшей голову у входа в паб, оценили скорость объекта в точке фокуса и переключились в рапидный режим. Искусственная рефлекторная дуга заставляет её неестественно распахнуть ноздри и тяжело дышать, выбрасывая в ночную прохладу облачка пара: графические процессоры, перемалывающие сотни кадров в секунду, отводят избытки тепла от её мозга и глаз.


Воющие винтами тени срываются на хищные курсы, расцвечивая небо модулированными лидарами в инфракрасном диапазоне. В какой-то момент кажется, что они врежутся в падающий объект в жертвенном порыве. Но проходит четверть секунды за которые экспертная система, расположенная где-то в Микронезии, анализирует цель и возвращает ответ — и тени отступают. В падающем объекте нет ничего, что имело бы смысл уничтожить ценой дорогостоящего оборудования.


Патрульные дроны, вывернув зарешёченные импеллеры под острыми углами, меняют траектории и с визгом уносятся прочь.


К этому моменту, первые кадры из глаз датчанки добрались до её основного хранилища в Вальбе.


Софт разбивает картинку на отдельные фрагменты. Средний план, подобранный по композиции: распластанная в воздухе фигура на фоне облицовки небоскреба «Зименс-турм». Крупный план, подобранный по цветовому подобию: рыжие волосы на фоне кортен-стали. На части кадров нейросети, в угоду моде, добавили к причёске фрактальную филировку.


Из светящейся взвеси слетаются патрульные дроны. Таймеры светофоров сбрасываются на пятисекундную задержку.


Сверхкрупный план. Стереограмметрическая реконструкция по трём тысячам кадрам, включая съёмку с квадрокоптера. Золотой стержень медленно обращается вокруг крепления. Чернеющий провал пробирного клейма в шестнадцать лотов. Мочка уха за пределами фокуса едва угадывается.


Мириады глаз устремляются вверх, привлечённые геосоциальным оповещением. Десять секунд свободного падения, растянутые на сотни ракурсов и несколько миллионов кадров длятся, в переводе на отснятое видео, тринадцать часов.


Из них пять минут — удар о землю, растянутый рапидой в мучительно долгое соприкосновение.


На таймерах — счёт ноль. Красные огни очерчивают квадрат перекрёстка и фигуру в чёрном плаще, распластанную в его середине.


Дроны неторопливо нисходят с небес, словно нащупывая незримые насесты.


Микротранзакции текут наперегонки. Венчурные боты уже вступили в игру и выкупают впрок права на любой мало-мальски пригодный материал.


За сцену падения туристке из Дании — по шестьдесят пфеннингов в секунду — от «ГемайнзамсВидео».


Ей же, за отдельные кадры — от трёх до двеннадцати марок за снимок.

«Фотобанк», «ШтереоФоррат», «АкценФото».


Абсолютный максимум в сто двадцать три марки: снятый корейским практикантом кадр с лицом падающей женщины за мгновение до того, как та соприкасается с асфальтом. Взгляд её безучастен. В искусственно увеличенных чёрных зрачках адаптивная выдержка захватила одновременно гаснущий зелёный и загорающийся красный.


Впоследствии, «Альгемайне Цайтунг» использует обрезанный вариант — глаз и в зрачке две разноцветные фигурки — для статьи о профилактической работе баварской земельной полиции среди учащихся младших классов.


Встревоженный гул толпы, синтетические выкрики дронов, выставивших оцепление, фоновый, почти неслышный шум океана. Опустевшая вертикаль, залитая неоном, отражается в стеклах очков.


Нильс Рот, запахнутый в тренчкот цвета фельдграу, закуривает, некоторое время смотрит на красное марево за чёрной аппликацией толпы. Улыбается, потом вдруг, словно не сдержавшись, разражается нервным смехом, и смеётся, обречённо и зло, пока промозглый воздух и табачный дым не срывают его смех на хриплый кашель.

Несколько необходимых комментариев от автора:

1. Понятия не имею, как часто я смогу выкладывать продолжение. Следившие за «Большим Домом» знают, что я примерно столь же предсказуем и обязателен, как и любое другое стихийное бедствие.

2. Специально для тех, кто имеет отношение ко второй стороне кассеты: у меня есть опрос, по результатам которых я обязательно порадую правильно ответивших ништяками. Но при одном условии: правильные ответы не будут опубликованы до окончания выкладки.

Участвовать могут, разумеется, все.

3. «Позже. Пока не знаю, но позже». Если этот ответ синтаксически подходит к вопросу, который вы хотели задать, то он подходит и по существу.
Показать полностью
141

Большой Дом v1.1

Итак, спустя какой-то год с небольшим, я таки закончил правки «Большого Дома», с учётом обнаруженных пользователями ляпов и опечаток.


Скачать можно в электрочитальных форматах: epub, mobi, fb2


А ещё, замечательная художница Катя сделала офигенную обложку.

Большой Дом v1.1 Большой Дом, Рассказ, Крипота

А расширенная версия с комментариями будет ещё через пару лет чуть позже.

Отличная работа, все прочитано!