0 просмотренных постов скрыто
На пути к советской военной доктрине
Гражданская война была не только мутью и ужасом, но и гигантской вспышкой разнообразного творчества, включая военное. Его породили народный гений, народная страсть, его следовало осмыслить Газета «Суть времени» №16 / 20 февраля 2013
И. Э. Якир, С. М. Буденный, М. Н. Тухачевский. Фото 1935 г.
Период после Первой мировой войны в западной военной мысли характеризовался появлением целого ряда новых стратегических концепций. Этому было несколько причин.
Прежде всего, появилось новое поколение вооружений, которое полностью изменило техническую базу войны (отсылаю читателя к статье «Para Bellum» в №1 нашей газеты). Научно-технические усовершенствования, обновление старой и внедрение новой военной техники привели к небывалому усилению боевых возможностей всех родов войск. За годы войны почти заново создается авиационная промышленность и совсем заново — танковая. Неузнаваемо меняется промышленность, производящая подводные лодки. Колоссальные успехи делает производство артиллерийской техники (к примеру, сверхдальние орудия стреляли уже на несколько десятков километров). В Первую мировую появились и широко применялись самолеты, танки, подводные лодки, зенитные и противотанковые пушки, минометы, газобаллоны, газовые и дымовые снаряды, различные зажигательные средства, оптические и измерительные приборы, средства связи (телеграф, телефон, радио).
В связи с этим от военной теории потребовалось изменение стратегических подходов. В частности, стратегия обязательности генерального сражения, когда-то общепринятая и бесспорная, уже не отвечала новым требованиям войны. Теперь следовало учитывать возможность длительного сопротивления противника, в том числе, первому наносимому удару.
Кроме того, очень скоро стало понятно, что итоги Первой мировой не удовлетворяют ни одну из ведущих мировых держав. От военных теоретиков потребовалась разработка военных концепций новой мировой войны. При этом стремление империалистических держав к мировому господству толкало их политиков к созданию многомиллионных армий, однако военные теоретики предостерегали от этого.
Они утверждали, что широкое участие народных масс в войне таит в себе огромные опасности, в частности, с точки зрения морального состояния армии. Война дала примеры революционных выступлений армий против собственных империалистических правительств, показала ненадежность массовых пролетарских армий для достижения целей буржуазии.
Невозможность управлять такими массами людей без идеологической мотивации, невозможность заставить их подчиняться приказу и отдавать свою жизнь ради непонятных им целей, опасность выхода из подчинения «человека с ружьем» — вот основания для появления концепций о необходимости небольших профессиональных армий с исключительно высокой насыщенностью техникой — «рыцарей в бронированных латах». Об этом писал модный в те годы в Европе военный исследователь англичанин Лиддель Гарт.
Другие теоретики решали эту проблему иначе. Большой популярностью пользовалась военная теория итальянца Дж.Дуэ о завоевании победы путем «воздушной войны». Ставку на «танковую войну» делали англичанин Дж.Фуллер и немец Х. Гудериан. Официальными считались концепции «тотальной и молниеносной войны» (Э. Людендорф, Германия), «морской силы» (А. Мэхэн и его последователи в Великобритании и США), «позиционной войны» (французский Генштаб).
Таким образом, западным военным теоретикам приходилось в своих концепциях учитывать такой фактор, как мощное революционизирующее влияние на пролетариат всего мира Великого Октября и Советского Союза — государства с совершенно новым общественным строем, которого не было прежде в мировой истории.
При этом Советский Союз был сильным и энергичным государством, готовым активно защищать свои завоевания. Достичь победы над его армией и народом было непросто, особенно учитывая начавшееся перевооружение Красной Армии.
Какой же была, с учетом сложившейся военно-политической обстановки в мире, военная доктрина молодой Советской республики? Могла ли отечественная военная мысль что-то противопоставить западным военным концепциям?
У советских военных теоретиков не было сомнений в большой вероятности новой агрессии против Советской республики со стороны империалистических государств. В. И. Ленин всегда требовал помнить «о постоянно грозящей нам опасности, которая не прекратится, пока существует мировой империализм». Партия большевиков также считала, что самым опасным является недооценка возможных противников. Уже в декабре 1921 г. в резолюции IX Всероссийского съезда Советов было записано: «Новые враги могут оказаться лучше организованными, обученными и вооруженными, чем те, над коими Красная Армия одержала столько славных побед».
Для большинства отечественных военных мыслителей было бесспорно, что со стороны империалистических государств СССР угрожает опасность, и что война с ними будет борьбой за спасение социалистического Отечества. Но кто же именно будет вероятным противником, как сложится соотношение сил в будущей войне, какое место в ней займут различные виды и рода вооруженных сил, какова будет роль человека и техники — вот вопросы, на которые должна была ответить будущая военная доктрина Красной Армии.
Военно-стратегические представления о характере будущей войны у советских военных теоретиков в 20–30-е годы формировались, исходя из опыта двух войн: Первой мировой и Гражданской войны 1918–1922 годов. В итоге сложились два направления: к одному относились военные теоретики и практики, отдававшие предпочтение опыту мировой войны (условно, «технократы»), а к другому — те, кто считал наиболее ценным для понимания будущих войн опыт Гражданской войны (условно, сторонники «стратегической конницы»). Между этими двумя группами сложились отношения антагонизма, которые продолжались вплоть до начального периода Великой Отечественной войны.
Однако было бы упрощением сводить противостояние внутри военной элиты Советского государства лишь к конфликту «техника или конница», как это принято считать с хрущевской подачи. Линия размежевания внутри советской военной элиты проходила и в связи с их ориентацией на высших партийных руководителей СССР — И. Сталина и Л. Троцкого.
Смерть В. И. Ленина в 1924 году положила начало внутриэлитному конфликту не только среди высших советских партийных деятелей, но и среди военных. Причем позиции одних (сторонников Л. Троцкого) были заведомо сильнее, чем позиции других.
Троцкий и его сторонники (в числе главных — М. Тухачевский, И. Уборевич, И. Якир и др.), а также часть бывших офицеров и генералов царской армии, перешедших на службу в части и штабы Красной Армии, абсолютизировали опыт Первой мировой войны и полностью отрицали достижения и опыт, накопленный в годы Гражданской войны. Они утверждали, что в эту войну военная наука и искусство деградировали, и поэтому опыт Гражданской войны не может найти себе применения.
Противоположные позиции занимали молодые командиры, ставшие военачальниками в годы Гражданской войны — Ворошилов, Буденный, Щаденко, Кулик и другие. Они, в свою очередь, абсолютизировали ее опыт, недооценивали роль техники и военной науки, считали, что главным и решающим условием победы является боевой дух и революционное сознание. Сторонники этой позиции во внутриэлитной борьбе ориентировались на И. Сталина.
Отметим, что вновь перед нами выступает проблема противостояния «духа» и «материи», но уже в совершенно новой ситуации военно-политического строительства армии фактически с нуля.
Еще одной точкой конфликта между двумя группами военных была идеология. Сторонники Троцкого в полном согласии с идеей «перманентной революции» считали, что долгом Красной Армии является внесение в Европу «революции на своих штыках». Эта идея занимала центральное место в рассуждениях и военной практике М. Тухачевского, который в сборнике статей «Война классов» в 1921 году, в частности, писал: «Совершенно невозможно вообразить, чтобы мир, потрясенный до своих основ мировой войной, мог бы вдруг спокойно поделиться на две части — социалистическую и капиталистическую, которые могли бы вдобавок жить в мире и согласии. Совершенно ясно, что такого времени не настанет и социалистическая война будет непрерывна до победы той или иной стороны». И дальше: «...Государство, находящееся под властью рабочего класса, ставит себе политическую цель в войне не сообразно со своими вооруженными силами, а, наоборот, должно создать себе достаточные силы для завоевания буржуазных государств всего мира».
Полноты ради надо отметить, что таких же радикальных взглядов на характер доминирующих отношений в мире придерживались не только советские военные, опьяненные победами революции и Гражданской войны. Так же, «через прорезь прицела», смотрели на взаимоотношения с Советским государством и противники СССР.
«Конники», как полупрезрительно называли сторонники Троцкого командиров Гражданской войны, скептически смотрели на идею интернационализации революции и главной задачей государства считали защиту и сохранение завоеваний Октября на собственной территории.
Как мы видим, вновь возник все тот же конфликт «огнепоклонников» и «штыколюбов», как во времена Драгомирова, только теперь «штыколюбов» сподручнее было бы называть «конелюбами» или «тачанколюбами».
Конфликт, существовавший еще в царской армии, воспроизвелся в армии Советской России, одновременно существенно усложнившись. Ведь в чем состояла, если можно так выразиться, концептуальная и одновременно психологическая суть подхода, исповедуемого Троцким и его командой?
Суть этого подхода состояла в следующем: «Да, нам пришлось во время Гражданской войны опереться на плохо организованное мужичье и его причуды. На всех этих Котовских, Буденных, Чапаевых... На этих полубандитов. Да, с их помощью мы победили! Но теперь мы взяли власть, мы — государство. И теперь мы можем опереться на солидное, обстоятельное, отбросив всю эту пену эпохи Гражданской войны. И конечно, нам надо самым существенным образом вобрать западный военный опыт, он более прогрессивный!».
Спросят — а что тут не так? Разве в Гражданскую войну не было пены? Разве не надо было сделать все по-взрослому и готовиться к большой войне, которая не чета Гражданской? Конечно, надо было. И конечно, в Гражданской войне было много пены. Ведь подход, который исповедовали новые «штыколюбы», они же «тачанколюбы», заключался в том, что все надо было оставить так, как это было во время Гражданской войны. Разбили ведь беляков и Антанту! Теперь надо воспроизвести позволившую это сделать военную модель, увеличив ее во много раз. Скажем, в масштабе 1:20. Больше коней, больше тачанок... Конечно, добавить кое-какой техники... И так далее.
Этот подход был подвергнут глумлению при Хрущеве. Ворошилов, Буденный и прочие (а они-то и были антитроцкистами по очень многим причинам) были названы «старыми, безграмотными дилетантами». Что было явным образом клеветой. И глубоким искажением существа дела.
Но как же можно было пройти между двумя этими крайностями? Как и куда, в какую новую военную реальность? Ведь задача и впрямь состояла не в том, чтобы увеличить количество тачанок и усовершенствовать их устройство. Так в чем же правда «тачанколюбов», героев Гражданской войны, и стояла ли за ними какая-то правда?
Правда состояла в том, что, отказываясь от прямого копирования той модели, которая дала возможность победить в Гражданской войне, нельзя было отказываться от некоего концептуального принципа, суть которого состоит в следующем. Гражданская война вообще и в особенности та Гражданская война, которая прошла по территории Советской России, была не только мутью и ужасом, но и гигантской вспышкой разнообразного творчества, включая военное. Его породили народный гений, народная страсть, и его следовало осмыслить и перевести в новое качество. Но именно осмыслить, а не отбросить, как этого хотел Троцкий, и не буквально воспроизвести, как этого хотели его противники. При этом раздув эту буквальность, и только.
Обязательно должен был появиться человек, сказавший: «Просто раздувать эту буквальность не будем, но и отбрасывать военное творчество народа тоже не будем. Будем это творчество осмысливать, выявлять в нем подлинно драгоценное. И это подлинно драгоценное переводить в новое качество. Мы как ученики Ленина будем делать это со всем — с общественной жизнью, с образованием, культурой. И это же мы будем делать с армией. Осмысливать, сепарировать, переводить в совершенно новое качество и верить в принципиальную важность народных открытий. Вот новая военная формула».
Эту формулу предложил М. В. Фрунзе. О том, как именно он это сделал и каковы были последствия — в следующей статье.
Показать полностью
1
16 АВГУСТА 1944 ГОДА. КИЕВ. "ПАРАД" ПОБЕЖДЕННЫХ
Из доклада Н.С. Хрущева И.В. Сталину
«МОСКВА товарищу СТАЛИНУ И.В.
О КОНВОИРОВАНИИ НЕМЕЦКИХ ВОЕННОПЛЕННЫХ ЧЕРЕЗ ГОР. КИЕВ
16 августа с.г. через гор. Киев было проведено конвоирование группы немецких военнопленных в количестве 36 918 человек, в том числе 549 офицеров. Из этого количества пленных было: захвачено войсками 1 – го и 2-го Украинских фронтов 21 249 человек; войсками 1-го и 2-го Белорусских фронтов 7927 чел.; войсками 1-го Прибалтийского фронта 2700 чел., а остальные 5042 чел. направлялись из лагерей НКВД.
Колонны военнопленных проходили по улицам гор. Киева в течение пяти часов – с 10 часов утра до 15 часов дня. Общая длина маршрута по городу от места сосредоточения до места погрузки в эшелоны составляла 21 километр.
При движении военнопленных все улицы, окна и балконы зданий были заполнены местными жителями. Во время появления на улицах колонн военнопленных, по маршруту их движения, собралось свыше 150 тысяч жителей города. Жители города, потерпевшие много бед от фашистских захватчиков, сопровождали военнопленных возгласами ненависти и проклятий по адресу немцев.
Привожу отдельные характерные высказывания:
Одна старая женщина сказала: «Их поганые руки, обагренные нашей кровью. Теперь пусть поработают».
Инвалид Отечественной войны Рыбалов в толпе кричал: «Собаки! Убийцы проклятые! За что вы повесили жену и дочь, за что отрезали руки племяннику Володе и бросили его живым в шахту? Теперь вы за все ответите!»
Один старик кричал вслед проходившей колонне военнопленных: «Собаки, смотрите и дрожите, русские люди не рабы. Мы живы, мы покажем вам, грабители!»
Несмотря на окрики и угрозы, население держало себя очень выдержанно и прохождение военнопленных никакими эксцессами не сопровождалось.
Подобных высказываний было очень много. Было также много таких возгласов и выкриков: «Об'їлися українського сала. Тепер воно вам боком вилiзе», «Яйка не хотите?», «Смерть Гитлеру!», «Позор убийцам!», «Смерть фашизму!», «Мучители наши», «Довоевались», «Расстрелять их надо», «Как вам нравится Украина?».
Однако имели место попытки со стороны отдельных лиц и главным образом инвалидов Отечественной войны проникнуть через оцепление конвоя и нанести удары военнопленным.
Такие попытки настойчиво пресекались. Только четыре человека в разных местах маршрута нанесли удары костылем, камнем и палкой четырем военнопленным. Однако особого вреда им не причинили. Одна женщина, приблизившись к колонне, плюнула немецкому офицеру в лицо. Эти действия сопровождались одобрительными возгласами.
По окончании шествия пленных тут же загрузили в тринадцать железнодорожных эшелонов. Девятнадцать тысяч участников "парада" направились на шахты Донбасса, пять тысяч отбыли в Запорожье, на предприятия Наркомчермета и Наркомата авиационной промышленности, а еще четыре с половиной тысячи немцев отстраивали Николаевский порт и судостроительный завод. Почти пять тысяч военнопленных остались в Киеве, где были заняты на работах по восстановлению разрушенного войной города. Офицеры вермахта, члены нацистской партии, а также подозреваемые в военных преступлениях были возвращены в Черниговский и Грязовецкий лагеря для военнопленных.
А киевляне занялись уборкой после "парада". "Когда шествие закончилось, вся дорога была усеяна какими-то потерянными предметами и тряпками. Потом за колонной проехали мусороуборочные и поливочные машины (где их успели только подготовить?), символически очищая навсегда наши улицы от последствий оккупации"
Показать полностью
9
Сталин о свободе
Показать полностью
2
Продолжение поста «Что такое социализм»5
Еще один критерий процесса - отмирание товарного производства - заслуживает отдельного разбора, поскольку именно вокруг него в советской традиции накопилось больше всего терминологической путаницы.
У Маркса товар - не просто продукт труда, предназначенный для чужого потребления, а специфическая общественная форма, в которой труд отдельных производителей получает признание лишь окольным путем, через обмен, через приравнивание разнородных видов труда друг к другу на рынке. В «Капитале» стоимость - это общественное отношение между людьми, принимающее видимость отношения между вещами. Соответственно, снятие товарного производства означает не просто изменение формы собственности на средства производства, а исчезновение самой этой окольной формы: труд отдельного работника должен получать общественное признание непосредственно, а не через обмен продуктами на рынке.
Именно этот пункт Маркс разбирает в «Критике Готской программы». Обсуждая распределение по труду на первой фазе коммунизма, он прямо указывает: работник получает от общества квитанцию, удостоверяющую количество затраченного труда, и по этой квитанции получает из общественных фондов потребления соответствующее количество продукта. На первый взгляд это похоже на куплю-продажу, но Маркс специально оговаривает: изменился принцип и форма этого обмена. Обмениваются равные количества труда, а не стоимости, опосредованные ценой, деньгами и рынком. Это состояние он сам называет переходным, все еще отмеченным буржуазным правом в известных пределах - именно родимым пятном старого общества. Отсюда следует вывод: распределение по труду на первой фазе коммунизма товарным производством в строгом смысле не является, но и полностью его формы не изжило - это переходная, а не завершенная форма.
Именно эта половинчатость и стала предметом манипуляции в советской теоретической традиции. Дискуссия советских экономистов конца 1930-х - начала 1950-х годов, предшествовавшая работе Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР» 1952 года, шла вокруг вопроса, сохраняется ли закон стоимости при социализме и в какой мере. Итоговая позиция, зафиксированная в этой работе, состояла в том, что закон стоимости при социализме продолжает действовать, хотя и в «преобразованном», ограниченном виде - товарное производство сохраняется постольку, поскольку сохраняется групповая, колхозно-кооперативная собственность наряду с общенародной, и обмен между этими двумя формами собственности неизбежно принимает товарную форму. Формально это рассуждение выглядит как признание переходности - ровно то, о чем предупреждал Маркс. Проблема в другом: вместо того чтобы фиксировать сокращение сферы действия закона стоимости во времени как критерий движения процесса, советская политэкономия зафиксировала само действие этого закона как устойчивую, теоретически обоснованную и долгосрочную черту социализма как строя. Переходная форма получила статус структурного элемента системы.
Отсюда вытекает содержательный критерий, применимый к оценке любого конкретного случая. Существенно не наличие товарно-денежных форм как таковых на начальном этапе - оно закономерно и прямо предсказано Марксом. Существенна динамика: сокращается ли со временем сфера действия закона стоимости - уменьшается ли роль обмена в распределении между секторами хозяйства, сближаются ли по своему характеру разные формы собственности вместо того, чтобы обмен между ними институционально закреплялся, или, напротив, эта сфера теоретически легитимируется как постоянная черта, а рыночные механизмы получают все более разработанное обоснование как неотъемлемая часть социалистического хозяйства на неопределенно долгий срок. Второй вариант, вне зависимости от сопровождающей его риторики о преобразованном или ограниченном характере закона стоимости, есть признак остановки процесса, а не его течения.
Показать полностью
Продолжение поста «Что такое социализм»5
Такой критерий процесса, как отмирание государства, требует более пристального разбора.
В «Анти-Дюринге» и в письме к Бебелю 1875 года Энгельс настаивает на точности формулировки: государство не отменяется, а отмирает. Это принципиальное различие между актом и процессом, то же самое, о котором шла речь применительно к социализму в целом. Отмена - это одномоментное политическое действие, решение, которое можно принять и исполнить в конкретный момент. Отмирание же - процесс, растянутый во времени и зависящий от объективных условий, а не от волевого решения того или иного органа власти.
Государство у Энгельса - необходимый продукт классового общества: орган, который общество вынуждено было создать для сдерживания собственных антагонизмов, чтобы те не разорвали его в открытой борьбе классов. Пока сохраняются классовые различия, пусть даже в остаточной, переходной форме, сохраняется и объективная потребность в органе, выполняющем эту сдерживающую функцию. Отсюда следует важное практическое следствие: попытка отменить государство декретом при сохраняющихся классовых различиях либо остается фикцией на уровне названий, либо на практике оборачивается воспроизводством того же самого органа под новой вывеской.
Здесь необходимо развести две вещи, которые постоянно смешиваются - и у критиков марксизма, и в его популярных изложениях. Маркс в «Гражданской войне во Франции», анализируя опыт Парижской Коммуны, различает государство как машину подавления одного класса другим - постоянную армию, полицию, бюрократию, оторванную от общества и стоящую над ним, - и функции общественного управления, которые сохранятся и при коммунизме, но перестанут быть отделены от общества, превратившись в его прямое самоуправление. Отмирает именно аппарат подавления, а не управление как таковое: производство, распределение, координация никуда не исчезают, но перестают быть монополией обособленной касты. Это разграничение дает содержательный критерий: сокращается ли со временем именно репрессивная, отделенная от общества часть аппарата, или под видом «управления» и «общественных функций» на деле консервируется прежний аппарат подавления, сменивший только вывеску.
Принципиально и то, что отмирание государства у Энгельса напрямую привязано к исчезновению условий, порождающих сами классовые противоречия, то есть к тем же процессам, о которых шла речь во втором разделе: отмиранию товарного производства и воссоединению юзуса, фруктуса и абузуса в руках непосредственных производителей. Государство не отмирает само по себе и не отмирает первым - оно отмирает как следствие изменений в экономическом базисе. Попытка форсировать его исчезновение декретом при сохраняющемся товарном производстве и сохраняющемся отделении производителей от фруктуса неизбежно оказывается фикцией: содержательные функции подавления и управления сохраняются, меняется в лучшем случае название органа, который их выполняет.
Стоит отдельно предостеречь и от обратной подмены: отмирание государства - не то же самое, что снижение эффективности управления, институциональный хаос или распад аппарата под давлением внешних или внутренних кризисов. Критерий здесь качественный, а не количественный - смена характера функций, переход от подавления к прямому общественному самоуправлению, а не простое ослабление или разрушение существующих структур, которое может происходить по причинам, не имеющим никакого отношения к движению в сторону коммунизма.
Возвращаясь к критериям из второго поста: применительно к государству показателем движения будет не формальное сокращение штата или бюджета силовых структур само по себе, а именно смена функционального характера власти - переход от органа, стоящего над обществом и отделенного от него, к формам, при которых управленческие функции выполняются непосредственно самим обществом, ротируются, контролируются снизу и не закрепляются за отдельной, обособленной от производителей кастой. Это прямо перекликается и с критерием разделения труда: отмирание государства и снятие противоположности между управляющими и управляемыми - по существу, две стороны одного и того же процесса.
Показать полностью
Продолжение поста «Что такое социализм»5
Все рассмотренные в предыдущем посте критерии дают инструмент не только для анализа конкретных исторических случаев, но и для оценки самих марксистских течений, пытавшихся объяснить несовпадение практики XX века с исходной схемой Маркса. Разница между этими течениями в том, что именно они считают отклонением: саму систему, ее конкретных исполнителей, или же не считают расхождение отклонением вовсе, оправдывая его задним числом. При ближайшем рассмотрении почти все эти позиции совершают одну и ту же категориальную ошибку, симметричную той, что была разобрана в первом исходном посте применительно к институционализированному марксизму-ленинизму: путают категорию процесса с категорией состояния или системы скачков в развитии.
Троцкий предложил формулу «деформированного» или «выродившегося рабочего государства»: власть узурпировала бюрократическая каста, паразитирующая на завоеваниях революции, но обобществленная собственность как экономическая основа при этом сохраняется. Проблема этой конструкции с точки зрения критериев процесса в том, что она удерживает представление о социализме как о, пусть и деформированном, но состоянии, которое можно занимать сколь угодно долго при остановившемся или обращенном вспять движении по всем содержательным признакам: фруктус остается отделен от производителей, государство не отмирает, а укрепляется, разделение труда не сокращается, а закрепляется в новых формах. «Деформация состояния» - не то же самое, что «остановка процесса»: первое допускает существование гибрида неопределенно долго, второе требует прямо признать, что движения в сторону коммунизма нет.
Куда более последовательную критику с этих же позиций дала теория государственного капитализма - у Тони Клиффа, и по-своему у Паннекука и Бордиги. Здесь отрицается сама предпосылка троцкистской формулы: обобществленной собственности в марксовом смысле в СССР не было вовсе, поскольку фруктус - право на присвоение прибавочного продукта - оставался отделен от производителей и сосредоточен в руках управленческого слоя, выполнявшего по отношению к рабочей силе функцию совокупного капиталиста. Смена держателя абузуса, то есть переход формального права распоряжения от частных лиц к государству, не сопровождалась воссоединением всех трех правомочий в руках ассоциированных производителей - а значит, перед нами не деформация социализма, а капиталистическое отношение под социалистической вывеской. Это, пожалуй, наиболее строгое приложение критерия собственности из второго раздела: там, где Троцкий видит искажение переходной формы, теоретики госкапитализма не видят перехода вовсе. Критика этой теории останется за рамками настоящей публикации, но хочу отметить, что я лично считаю теорию госкапитализма неоправданной.
С этой же критикой перекликается позитивная программа левого коммунизма и течения советского коммунизма - Паннекука, Гортера, отчасти позднего Бордиги. Их акцент на самоуправлении через рабочие советы и отрицание партии-авангарда как субъекта, удерживающего власть от имени класса, напрямую соотносится с критерием разделения труда: сохранение отделенного от производителей управленческого аппарата, даже действующего от имени рабочего класса и называющего себя рабочим государством, само по себе есть признак остановки процесса, независимо от того, как оформлена собственность юридически. Юзус - право непосредственного пользования и распоряжения условиями собственного труда - здесь не менее важен, чем фруктус: пока производители не управляют производством сами, разговор о продвижении к коммунизму остается формальным.
Маоистский тезис о продолжающейся революции при социализме на первый взгляд выглядит противоположностью сталинскому учению об обострении классовой борьбы, но структурно воспроизводит ту же логику. Социализм у Мао по-прежнему мыслится как состояние, требующее постоянных, повторяющихся революционных вмешательств. Различие со сталинской версией лишь в частоте и субъекте этих вмешательств, а не в самой категориальной ошибке: революция в марксовом смысле, то есть утрата буржуазией господствующего положения, объявляется многократной и перманентной там, где по исходной логике она должна произойти один раз, после чего должен идти эволюционный процесс.
Еврокоммунизм являет собой противоположную крайность. Отказ от диктатуры пролетариата в пользу постепенных изменений через парламентские механизмы и существующие институты на первый взгляд ближе к идее эволюционного движения, о которой шла речь в первой части. Если утраты буржуазией господствующего положения не происходит, а изменения идут исключительно через механизмы уже существующей капиталистической формации, то независимо от риторики нет оснований говорить о процессе движения в сторону коммунизма: меняются количественные параметры внутри капиталистической формации, а переход между формациями не осуществляется.
Общий итог этой полемики показывает, что сама категория социализма-как-процесса обладает диагностической силой, которой лишены альтернативы. Там, где течение подменяет процесс состоянием - каким бы именем это состояние ни называлось, - оно неизбежно вынуждено либо консервировать существующий порядок как норму, либо объявлять революционный сдвиг перманентным, либо вовсе отказываться от самой идеи такого сдвига. Ни один из этих ходов не требуется исходной марксовой логике и не следует из нее. Поэтому спор между течениями - это в конечном счете не спор о фактах или об оценке конкретных режимов, а спор о самой природе понятия: остается ли социализм тем, чем его определил Маркс, - направлением движения, - или превращается в ярлык, который каждое течение перекраивает под собственную политическую необходимость.
Показать полностью