К югу от Амударьи еще можно найти часть региона, казалось бы навсегда исчезнувшего — Туркестана, досоветской Средней Азии. Поверхностно затронутый модернизацией, северный Афганистан сохранил многие черты ушедших времен.
Небольшой регион оказался богат на бурную историю: здесь смешивались народы и культуры, местные ханы восставали против Кабула, Петербург и Лондон боролись за влияние, а красноармейцы гонялись за басмачами. Автор телеграм-канала «В садах Шалимара» Игорь Манаширов побывал на севере Афганистана и рассказал, чем этот край отличается от остальной части страны, мог ли он оказаться в составе России, во что играют кочевники и как эмирский дворец хранит память о шурави. О прошлом и настоящем Южного Туркестана — в материале Наука Mail.
За хребтами Гиндукуша
Множество афганцев, сидящих в переполненном внутреннем терминале кабульского аэропорта, терпеливо и несколько обреченно смотрят на снег за окном. Авиакомпании запускают дополнительные рейсы, но все равно не справляются с повышенным спросом. Все эти люди хотят попасть на север страны, в Мазари-Шариф, где из его единственного в регионе аэропорта они разъедутся по родным городкам и селам. И хотя билет на самолет, стоящий около восьмидесяти долларов, дорогая история для большинства афганцев, другого пути нет — туннель Саланг, детище советских строителей, закрыт из-за снегопадов.
Зимой особенно заметно, как география влияет на Афганистан. Великие хребты Гиндукуша делят страну надвое, вставая непреодолимой стеной между севером и югом. До строительства Саланга каждую зиму сообщение между Кабулом и Мазаром практически прекращалось: перевалы становились непроходимыми, а единственная альтернативная дорога через Герат и Меймену была слишком длинной и, временами, опасной. Но даже в наши дни Саланг регулярно закрывают во время сильных снегопадов.
В прошлом же Гиндукуш разделял не единую страну, а совершенно разные культурные регионы. Территории пуштунских племен, народа, создавшего Афганистан, лежали к югу от горного хребта, а к северу располагалась земля, имевшая больше общего с Бухарой и Самаркандом, чем с Кабулом, Кандагаром или Газни. Это была южная окраина Туркестана, великого региона, раскинувшегося от Каспийского моря до турфанского оазиса, и от казахских степей до предгорий Гиндукуша.
Из иллюминатора самолета хорошо видны купола Голубой мечети — главной и единственной достопримечательности Мазари-Шарифа, по которой город и получил свое название, переводящееся как «Благородная гробница». Местные верят, что здесь покоится Али, четвертый праведный халиф и зять Пророка. Кто же на самом деле захоронен под расписными сводами остается только гадать — традиция основывается на локальной легенде, что тело погибшего в седьмом веке Али тайно перенесли сюда и предали земле сразу же после смерти, и его могилу нашли лишь спустя пять столетий, когда ее увидел во сне местный имам. Все остальные мусульмане мира вполне обоснованно считают, что четвертый халиф упокоился в иракском Наджафе.
Сами мазарцы относятся к своей святыне максимально серьезно и не пускают внутрь иноверцев. Но при должном желании и местной одежде запрет вполне преодолим. Своды украшены старинными росписями и орнаментами, мукарны — потолочные украшения, похожие на пчелиные соты, — поражают воображение, на насыщенно-красных туркменских коврах сидят молящиеся в чалмах.
Рауза, как называют Голубую мечеть местные, важна и для исторической памяти горожан — в ней хранятся генеалогические книги знатных семейств. В Мазаре до сих пор живут потомки зодчих, которых тимуридский эмир Хусейн Байкара в XV веке прислал из Герата для постройки святыни. И родословные их семей спустя пять столетий также остаются и обновляются под сводами, возведенными когда-то руками предков.
Расцвет Мазара, крупнейшего города северного Афганистана и четвертого во всей стране, произошел под властью Кабула. До второй половины XIX века это была небольшая деревушка возле святыни, а центром региона с незапамятных времен считался древний Балх. Но после особо свирепой вспышки холеры, которая вместе с малярией регулярно преследовала жителей города, столицу провинции Афганский Туркестан перенесли в Мазар в 1866-м. Так города поменялись ролями — теперь именно Балх стал небольшим и сонным сельским поселением, хоть и примечательным целой россыпью исторических памятников.
Туркестан в XIX веке окончательно разделился на три части, каждая из которых попала под власть иноземных столиц — Петербурга, Пекина и Кабула. Граница Афганистана и Средней Азии, не считаясь с этническими и культурными факторами. прошла по Амударье и туркменским пескам. Но политические события, разрезавшие единые прежде пространства, создали и альтернативные варианты реальности.
В Средней Азии весь XX век шли усиленные процессы модернизации, до неузнаваемости изменившие быт и, отчасти, культуру населяющих ее народов. Сейчас к северу от Амударьи находятся современные страны, пусть и с сильным национальным колоритом. В то же время Южный, Афганский Туркестан, хотя также столкнулся с событиями, значительно поменявшими его, все же лучше сохранил свою аутентичность. И именно здесь повсюду можно увидеть сюжеты, так знакомые по фотографиям Прокудина-Горского и картинам Верещагина, переносящим на полтора столетия назад.
Слепцы и ханы
Поездка из Мазара в Андхой навевает противоречивые мысли о сложностях пути в настоящем и прошлом. Путешественники, посещавшие эти забытые богом места полтора века назад, явно страдали больше — коллективное такси, мчащееся по хорошей асфальтированной дороге, все же лучше многотрудного пути на верблюдах. Но и сейчас сложно назвать комфортной поездку в легковушке, где на заднем сиденье приходится ютиться четверым взрослым и одному ребенку. Спереди также сажают минимум двух пассажиров, а еще кого-нибудь обязательно разместят в багажнике.
При этом сам процесс однозначно стал безопаснее. Знаменитому венгерскому путешественнику Арминию Вамбери, проезжавшему через Южный Туркестан в начале 1860-х, приходилось делать это инкогнито, так как у европейца было мало шансов выбраться из этих краев живым. И даже под личиной османского дервиша ему пришлось присоединиться к большому и хорошо вооруженному каравану. Группировок джихадистов тогда еще не было, но все страшились туркменских набегов — локального конца света для крестьян Хорасана. Кочевники, захватывавшие сельчан для продажи на невольничьих рынках Хорезма и Бухары, разоряли целые регионы, а местные правители не могли противостоять им.
Теперь набеги туркмен остались в далеком прошлом, современные бандформирования также загнаны в подполье, и для посещения любой глуши иностранцу нужно лишь получить формальное разрешение у властей. Дорога полностью безопасна, а блокпосты талибов — наглядный символ централизованного государства — регулярно встречаются на пути.
Веками земли по обоим берегам Амударьи составляли один регион. После падения государства Тимуридов Южный Туркестан оказался под властью Бухарского ханства, отстоявшего его в жестоких войнах против иранских Сефевидов и индийских Моголов. Ситуация изменилась лишь в середине XVIII века: все традиционные державы региона оказались в кризисе, и на арену вышла новая сила — Дурранийская империя, основанное пуштунами первое общеафганское государство. Его создатель Ахмад-шах подчинил себе обширные территории от Хорасана до Пенджаба. В число завоеванных земель вошел и Южный Туркестан.
Так началась новая глава в истории левобережья Амударьи: отныне регион попал в орбиту влияния Кабула. Правда, тогда еще не было очевидно, навсегда ли это. Регион, по-прежнему отдаленный от столицы непроходимым Гиндукушем, разделился на десяток узбекских ханств, вынужденных признать верховенство Кабула. Но каждый раз, когда центральные власти ослабевали, территории на севере становились практически независимыми.
Туркестанские ханства различались по размерам и силе. Крупнейшим из них стал горный Бадахшан, но из-за географии он стоял несколько особняком. В степи же центрами власти стали отдельные города, правители которых сумели навязать свою власть окрестным сельчанам и кочевникам. Самым мощным ханством считалась Меймена со ста тысячами подданных, наименьшим — Гурзиван, состоявшее из одного кишлака на 400 дворов.
Здесь был настоящий фронтир — ханства жили грабежом и поборами с проходящих караванов, бесконечно воевали друг с другом и восставали против Афганистана при поддержке Бухары, стремящейся вернуть свои старинные земли. Кабул тоже не сидел, сложа руки, — когда государство имело на это силы, на север отправлялись карательные войска, из раза в раз приводящие мятежный край к покорности.
Постепенно Афганистан покорил все ханства, сначала добившись полной зависимости и разместив войска в их столицах, а затем уже напрямую включив эти земли в состав страны. Окончательно процесс завершился в конце XIX века в правление эмира Абдур-Рахмана. Теперь под властью Кабула оказались обширные территории с инородным населением: в Туркестане жили узбеки, туркмены, таджики и даже арабы — настоящие и мнимые потомки воинов, принесших в Среднюю Азию ислам в раннем средневековье.
Межнациональной идиллии не случилось — коренные народности попали в подчиненное положение. Кроме того, чтобы закрепить свою власть над новыми землями с нелояльным населением, афганское правительство начало переселять на север пуштунов, которых до этого там фактически не было. В их пользу перераспределялись лучшие земли, из их числа назначали чиновников и военачальников. Все это привело к долгоиграющим и печальным последствиям — с тех пор каждый конфликт в стране на севере превращается в межэтническую резню.
Древняя цитадель андхойских ханов по-прежнему возвышается над небольшим узбекско-туркменским городком. И так же, как и в конце позапрошлого века, в ней размещен иноэтничный гарнизон — Талибан, в основе своей, пуштунское движение, и его войска состоят, преимущественно, из представителей этой национальности. От старинных глинобитных стен мало что осталось — полуобвалившиеся от времени укрепления теперь выложены тысячами мешков с землей, из-за которых выглядывают пулеметные вышки. Такой безумный по масштабу хэнд-мейд так и просится в кадр, но лучше побороть это желание — в современном Афганистане фотографирование военных (а иногда и невоенных) объектов чревато долгими допросами.
Коллективное такси высаживает пассажиров чуть в стороне от твердыни — крепость возвышается над старым городом, тогда как активная жизнь сейчас сосредоточена в его новой части. Андхою повезло: в то время, когда в других городах при модернизации в 1960-е просто сносили старинные кварталы для постройки современных (так свой исторически центр потерял Мазар), то здесь новые районы построили сбоку. Тем не менее, некоторые вещи остались неизменными: в городе нет нормальной гостиницы, и единственный вариант размещения — снять одну из маленьких обеденных комнат в чайхане. Да и плов тут едят по-прежнему руками.
Старые кварталы имеют богатую историю: в XV веке Андхой принадлежал Мир Саиду Бараке, духовному учителю Тамерлана, который и подарил суфию город к югу от Амударьи. Они оба упокоились в знаменитом самаркандском Гур-Эмире, причем знаменитого завоевателя похоронили в ногах у его наставника. Но сейчас Андхой далек от великих мира сего, и в его переулках идет неспешная провинциальная жизнь.
Из маленькой квартальной мечети раздается нескладный хор детских голосов — несколько десятков мальчиков расселись в круг на коврах, под руководством имама нараспев разучивая Коран. Рядом на улице их свободные от занятий сверстники играют возле разрушенного медресе. В небольшом историческом центре Андхоя в глаза сразу бросается «туркестанскость» его архитектуры: местные достопримечательности до смешения похожи на старинные здания, разбросанные по историческим городам к северу от Амударьи.
Комплекс Баба Вали, главный архитектурный ансамбль Андхоя, построенный при Тимуридах и Шейбанидах, еще больше подчеркивает историческое единство региона. Соборная мечеть, совмещенная с медресе, в просторном дворе которой даже есть хауз — большой рукотворный резервуар для воды — пускай сейчас, при общей запущенности афганской провинции, и пересохший, — все это столь же естественно смотрелось бы в Бухаре или Самарканде.
Но тут же кроется и главное различие — в среднеазиатских государствах архитектурные памятники отреставрированы, восстановлены и радуют толпы туристов. Здесь же старинные здания продолжают бытовать: несколько лет назад южную сторону комплекса снесли, чтобы построить там более вместительное медресе. Остальную часть ансамбля вместо реставрации просто отремонтировали, зачем-то ярко побелив стены, которые никогда не были белыми. Старинные росписи и изразцы местами еще сохранились, но это лишь удачное стечение обстоятельств. Афганские власти пытаются заботиться о памятниках древности, но до далекой провинции эти благие намерения пока не добираются.
В центре двора стоит главное здание комплекса — мавзолей Баба Вали, местного почитаемого суфия. На входе в него сидят «суфии» современные — немаленькая группа богомольцев, страдающих от проблем со зрением. Некоторые из мужчин, днями напролет сидящих у святыни, полностью слепы. Но они верят, что древняя гробница сможет вернуть им способность видеть мир. И в этом Южный Туркестан остается похожим на досоветскую Среднюю Азию, где тяжести жизни давали мало надежд нуждающимся, а потому процветали самые невероятные суеверия.
Ковры, чапаны и ювелиры
— Посмотри этот, настоящий бельджик!
Запыхавшийся торговец наконец-то добрался до самого низа стопки. Андхойские ковры славятся качеством и плотностью своего плетения, но только вот она же дает и дополнительный вес, из-за чего ковер размером три на два метра весит минимум 20 кг. Потому-то продавец пытается одновременно и похвалить свой товар, и хоть немного перевести дух.
Но трудности в торговле на этом не заканчиваются: магазин на рынке, построенном по подобию старинных караван-сараев, слишком мал, чтобы развернуть такой большой ковер. Не проще и с коммуникацией — торговец владеет лишь родным тюркским языком, для перевода на персидский используя своего друга. Пуштун, не знающий дари, или таджик, не освоивший пушту, встречаются не так, чтобы редко, а вот на глухих нацокраинах прекрасно живут люди, не знакомые ни с одним из двух государственных языков.
Впрочем, вскоре трудности уладились сами собой: иностранца отвели в одну из немногих больших лавок, там же нашелся человек, ведущий бизнес в Узбекистане, а потому знающий русский. Снаружи выстроились в очередь все торговцы на базаре, закинув товар на плечи и в свой черед заходя внутрь и раскладывая ковры один поверх другого. Для них дело пахнет прибылью — с интуриста можно взять значительно больше, чем с местного, да вот только у потенциального покупателя уже рябит в глазах от столь похожих и столь разных орнаментов, а все показанное начинает сливаться в голове уже после десятка ковров.
Афганское ковроделие известно по всему миру, но именно Южный Туркестан вместе с соседним Гератом — традиционный центр этого ремесла в стране. Все, начиная от пряжи, до сих пор делается вручную. Самые лучшие ковры, мягкие на ощупь, с глубокими и переливающимися цветами, словно они сделаны из шелка, производят из «бельджика». Так здесь называют шерсть мериносов, которую когда-то впервые поставили в Афганистан из Бельгии. Сейчас положение дел несколько изменилось и, хотя импортное сырье в каких-то количествах еще используется, чаще всего в ход идет шерсть местных тонкорунных пород овец.
В Андхое делают туркменские ковры, а самый характерный для этого города узор, в котором небольшие цветы и их стебли образуют строгие геометрические орнаменты, называется «бухара» — память о том, куда полтора века назад отправляли на продажу продукцию местных ремесленников. И хотя торговые пути и поменялись вслед за границами, суть осталась прежней — лучшие экземпляры сразу же увозят из Андхоя в Мазар, Кабул (где цена вырастает уже вдвое), а дальше и за границу. В самом Андхое достаточно сложно выбрать хороший ковер, а из тех, что покажут покупателю, многие будут еще даже не очищены от излишков шерсти, мешающих точно разглядеть узор.
Найти осколки культуры Туркестана можно не только в коврах, малодоступных многим местным жителям. На улицах любого североафганского города в прохладную погоду всюду будут попадаться люди, напоминающие старика Хоттабыча из-за стеганных, ярко-полосатых чапанов — больших утепленных халатов. Неотъемлемый элемент быта дореволюционной Бухары, Самарканда или Ташкента, увековеченный в фотографиях Прокудина-Горского, за советский период чапан почти исчез из активного обихода в Средней Азии. Но в Афганистане его продолжают носить.
Мужчин в цветастых халатах можно встретить и в Кабуле, но больше всего их именно в северных провинциях. У пуштунов есть свой вариант чапана, но он чаще всего однотонный и отличается по крою. К тому же, на юге обычно носят другую зимнюю одежду — пату, большой плед, которым обматываются в холода.
В целом, гардероб афганцев за последние десятилетия сильно пуштунизировался. Базовой повседневной одеждой по всей стране стал шальвар-камиз, южный комплект из длинной рубашки и шаровар, повсеместно носят пату, а в качестве самого популярного головного убора распространились кандагарские тюбетейки с вырезом на лбу, изначально пришедшие из Пакистана. Но Южный Туркестан еще держится: чапан достойно конкурирует с пату, шальвар-камизы здесь шьют, в том числе, из традиционной полосатой ткани (и такой вариации не увидишь на другой стороне Гиндукуша), и, хотя яркие местные тюбетейки практически вышли из употребления, вместо кандагарок тут предпочитают привычную чалму.
Две молодые красавицы-туркменки спокойно гуляют по ювелирной улочке в Андхое с открытыми лицами — нравы у бывших кочевников не такие строгие, как у оседлых народов. Им есть, на что здесь посмотреть: в каждой лавке все стены завешены традиционными туркменскими украшениями.
Ремесло продолжает жить и развиваться, сочетая в себе как старинные черты, так и нововведения. Украшения производят прямо на месте продажи, мастера трудятся в лавках рядом с витринами, сверкающими уже готовыми изделиями. «Сверкающие» — не просто красивый эпитет: браслеты и нагрудные колье делаются местными для местных, и ювелирам нет смысла состаривать свою работу, чем грешат их коллеги в крупных афганских городах. Поэтому полированный металл ярко блестит под туркестанским солнцем. Но не стоит обманываться почти бижутерным видом — туркменские украшения из серебра и золота традиционно объемные и тяжелые, потому цены на них совсем негуманные.
После недолгих поисков из-за прилавка извлекается небольшая золотая монета — 10 рублей 1899 года. Червонец с портретом Николая II, попавший на южный берег Амударьи еще до революции с каким-нибудь купцом или же после нее вместе с бежавшими от красной власти баями и басмачами, спустя сто лет оказался в ювелирной лавке.
Веками на востоке для производства новых украшений переплавляли старые, а монеты из золота и серебра использовали для получения сырья. Делают так и сейчас, но совсем антикварные вещи уже никто не пустит на металл, понимая, что их стоимость складывается не только из веса. Но вот сбыть такой раритет в этой глуши — задача нетривиальная. После вопроса о цене начались взвешивания, сверки стоимости грамма золота и сложные вычисления добавленной стоимости.
— Две тысячи долларов, брат! — после некоторых раздумий выпалил продавец, все еще сомневаясь, не продешевил ли он или, напротив, не слишком ли задрал цену.
Червонец с царским профилем, свидетель бурных событий начала прошлого века, так и остался в заповедном Андхое.
Дворец для шурави
Молодой пуштун, начальник департамента информации и культуры провинции Саманган, выглядит очень довольным как полученным ответом, так и вниманием иностранного гостя. Обычно такие учреждения располагаются в столице региона, но в этом случае ведомство разместили не в Айбаке, а на 60 км севернее, в старинном дворце эмира Абдур-Рахмана — видимо, сделав исключение из-за столь редкой в этих краях монаршей резиденции. Правда, это все равно не объясняет, почему учреждение оказалось в Ташкургане, городе в соседней провинции Балх. Но таким чудесам восточной бюрократии зачастую даже не стоит искать объяснений.
Начальник депкульта, либо потомок переселенцев времен постройки дворца, либо же присланный сюда с пуштунского юга уже при Талибане, также использующем эту проверенную практику, продолжает рассматривать пострадавшую от времени надпись на стене, видимо, впервые заинтересовавшись незнакомыми буквами — «Да здравствует советско-афганская…». Недостающее слово «дружба» вместе с гербом и флагом СССР старательно сбито руками моджахедов, захвативших власть в стране после падения Наджибуллы. Все это — редкий сохранившийся реликт присутствия советских войск в Афганистане.
Но земли к югу от Амударьи привлекали пристальное внимание с севера и прежде. В XIX веке вокруг Афганистана столкнулись интересы двух сверхдержав того времени. На юге Британия, подчинив себе Индию, пыталась распространить свою власть на владения Кабула. На севере Россия, присоединяя среднеазиатские ханства, также непосредственно вышла к афганской границе. Это была Большая игра — великое соперничество Петербурга и Лондона за влияние в глубинах Азии.
Обе империи не желали войны, но опасались чрезмерного усиления противника. Британцы, силой оружия получив большое влияние на Кабул, а с 1879 года и вовсе официально сделав Афганистан зависимым государством, стремились всячески противодействовать влиянию России в стране. Лондон дипломатически поддерживал Кабул, отстаивая его права на левобережье Амударьи и Бадахшан, и даже переселение пуштунов в Южный Туркестан происходило при поощрении англичан.
В свою очередь, русские власти знали, что коренное население территорий между Гиндукушем и Амударьей питает мало любви к завоевавшим их афганцам. Полковник Николай Гродеков, проехавший в 1878-м от Мазара до Герата, писал, что населяющие эти земли узбеки, страдающие от туркменских набегов, благодарны русским за борьбу с работорговлей, и даже утверждал, что многие жаждали перехода своих земель под власть Петербурга. Это же предлагал и сам Гродеков. С офицером соглашался его командир, туркестанский генерал-губернатор Константин Кауфман, писавший военному министру Дмитрию Милютину, что если англичане захватят юг Афганистана, то Россия должна создать к северу от Гиндукуша новое узбекское государство, которое, по примеру Бухары, станет вассалом Петербурга. Он также считал, что местные жители с радостью примут российскую власть.
Но обе империи все-таки не хотели войны. В сложном клубке интересов и противоречий Афганистан получил особый статус — он стал буфером между владениями России и Британии, хоть и войдя в зону влияния последней. Такое положение дел удовлетворило всех. Границу между русскими владениями и Афганистаном, окончательно закрепившую власть Кабула над Южным Туркестаном, также определили Лондон и Петербург, которые уже в начале XX века из противников станут союзниками.
Но империя на севере вскоре рухнула, и в начале 1920-х, после установления советской власти в Средней Азии, на южный берег Амударьи хлынули сотни тысяч коренных жителей Русского Туркестана. Среди беженцев в Афганистан были как идеологические враги коммунистов: крупные баи, басмачи и даже сам бухарский эмир Сеид Алим-хан, так и простые люди, испугавшиеся ломки привычного общественного строя и не захотевшие жить под «безбожной» властью. Большинство из них осело на севере страны, в этнически и культурно близком Южном Туркестане.
Басмачи быстро сориентировались в новых реалиях, и, опираясь на поселения беженцев-земляков, создали себе мощную тыловую базу. Благодаря этому они смогли формировать крупные отряды и регулярно вторгаться на советскую территорию. Более того, лидеры басмачей постепенно создали на севере Афганистана параллельную структуру власти, а затем начали участвовать и в политических распрях приютившей их страны. Их отряды отказывались подчиняться приказам из центра, и именно бухарские и туркменские эмигранты возглавили антикабульские настроения в регионе. По некоторым данным, лидер басмачей Ибрагим-бек планировал создать в Южном Туркестане независимое государство во главе с бухарским эмиром. А такого уже не могли допустить ни Кабул, ни Москва.
В результате Красная армия дважды, в 1929 и 1930 годах, отправлялась за Амударью. Свой поход против басмаческой вольницы предприняли и афганские войска, принесшие огонь и кровь не только переселенцам с севера, но и собственным подданным — узбекам и туркменам. Движение Ибрагим-бека было подавлено, и в следующий раз Москва пошлет солдат на юг лишь спустя полвека.
В 1979 году в Ташкурганском дворце расположился штаб мотоманевренной группы погранвойск КГБ СССР — в неспокойные времена было решено охранять рубежи Родины с обеих сторон. Спустя 10 лет советская армия ушла, но боевые действия продолжились. Страну рвали на части переругавшиеся друг с другом лидеры моджахедов, затем талибы и «Северный альянс», а после тут появились и западные войска. Относительное спокойствие и безопасность в Афганистан вернулись лишь со вторым приходом к власти Талибана в 2021-м. Но годы войны нанесли Ташкургану страшный удар.
Небольшой городок когда-то был столицей одного из узбекских ханств и торговым центром региона, а к 1970-м стал одной из культурных и туристических жемчужин северного Афганистана. Ташкурган выделялся прекрасно сохранившимся историческим центром, включавшим в себя уникальный для страны крытый базар. Его сердцем был большой тимче — торговый купол, накрывавший целую площадь и украшенный традиционными росписями и разноцветными изразцами, привезенными из далекой Кашгарии. От него во все стороны расходились крытые улочки с лавками. Такие торговые купола традиционны именно для Туркестана, и в Бухаре их сохранилось сразу четыре. Но в Ташкургане в итоге не осталось почти ничего.
Исторический центр торгового города сильно пострадал во время землетрясения 1976-го, а последующие десятилетия войны и вовсе не пережил. Сейчас на месте базара лишь пустырь с руинами глинобитных построек. Нет никакого напоминания о тимче и его ярких изразцах, улицах, где шли бойкие торги за каждую лишнюю рупию. Современные рынки переместились в прилегающую часть города. Они все равно поражают своей живой этнографией и колоритом, но исторического антуража больше нет.
На старом месте сохранились лишь несколько медресе — у религиозных построек в тотально верующей стране будто бы больше шансов на выживание. В их стенах, как и в прошлые века, живут и постигают исламские науки будущие муллы. Появление иностранца заметно оживляет скучный учебный день, и студенты активно зовут гостя пить чай.
Так главной достопримечательностью города стал дворец Абдур-Рахмана. Железный эмир, жесткой рукой и непоколебимой волей создавший в конце XIX века по-настоящему единый Афганистан, успел в молодости побыть наместником Ташкургана, и, придя к власти над всей страной, построил в городе своей юности роскошный путевой дворец. С его территории видны руины старой крепости местных узбекских ханов, и сложно не заметить, сколь различны эти резиденции и сколь разную власть они олицетворяют. Старинная цитадель громоздится на вершине скалы, неприступная и готовая стать последним оплотом своих хозяев. Ее строили для буйных времен, бесконечных набегов и жестоких конфликтов, вечно угрожавших маленьким ханствам, зажатым между великими силами Кабула и Бухары.
Резиденция Абдур-Рахмана совсем другая — это символ уверенной в себе и крепкой власти. Дворец построен на равнине, и, хоть и окружен стеной, она призвана лишь разграничить пространство, а не отражать осады. Внутри павильон в могольском стиле и индо-персидский сад с террасами, попытка перенести образ рая на землю. Железный эмир назвал дворец Баг-и Джахан Нама — «Сад, отражающий вселенную».
Комплекс тоже пострадал от конфликтов конца прошлого века. После вывода советских пограничников дворец впервые остался без охраны, и его сад сильно проредили местные крестьяне, вырубавшие эмирские деревья на дрова. Периодически в резиденции пытались укрепиться противоборствующие афганские группировки, и комплекс не раз оказывался под обстрелом. Сейчас тут вовсю кипит работа. Дворец восстанавливают, внутри активно белят стены, чинят полы и выносят скопившийся за десятилетия мусор. Но до зала с советскими надписями реставраторы еще не добрались.
«Киномеханик! Соблюдай меры безопасности», «Не курить!», эмблемы родов войск и лозунги о дружбе Москвы и Кабула — в тех же стенах, где когда-то бродил железный эмир, вздыхая о молодости и вспоминая, как он отправлялся отсюда в поход против кундузского хана, спустя 80 лет отдыхали советские солдаты, обсуждая, как им повезло вырваться из засады душманов, и грустя о тех, кого в том бою подвела солдатская удача.
Пробираясь сквозь мусор на полу и поднимая клубы пыли при каждом шаге, мой провожатый обещает, что все русские надписи обязательно сохранят, обновят и будут ценить и беречь. Но не стоит обольщаться словами — на Востоке этикет позволяет кривить душой, если правдивый ответ может расстроить собеседника. А гостя обидеть никто не хочет. И скоро эти молчаливые свидетельства той печальной и жестокой войны исчезнут навсегда.
Кочевники и баи
Зычный голос арбитра (если можно назвать так афганского деда в ярко-красной тюбетейке, стоящего в окружении всадников) раздается по всему полю, обещая победителю следующего забега 50 долларов — немалые деньги по местным меркам. Но и бузкаши, традиционный конный спорт, удовольствие недешевое. Название, переводящееся как «перетягивание козла» или «козлодрание», достаточно хорошо передает суть игры. Всадники на конях борются за тушу козла, которую нужно подхватить с земли, не упустить в общей схватке, а потом проскакать с ней по полю и бросить в специально очерченный круг на земле.
Бузкаши зародилось в суровой среде кочевых народов еще в Средневековье как тренировка для всадников, всегда готовых вскочить в седло и отправиться в дальний поход. По другой версии, назначение таких упражнений было более прозаическим и утилитарным — основным богатством в степи был скот, и он же был главной мишенью для небольших набегов, события обыденного в те неспокойные времена. Поэтому джигиты и тренировались как можно ловчее украсть у соседа козу или барашка.
В любом случае, необходимые для наездника навыки такой спорт развивает невероятно. Тут мало что изменилось с веками: всадники, хлестая плеткой по своим и чужим лошадям, то мчатся во весь опор, то яростно отбирают друг у друга козла, то наклоняются к самой земле, чтобы подхватить «спортивный снаряд». Сохранилась и суровость прежних времен. Как и раньше, игры напоминают небольшую битву, нередки случаи травм и гибели лошадей. Случаются трагические инциденты и с наездниками.
Исторически бузкаши — туркестанский обычай, в разных вариациях и с разными названиями распространенный и в республиках Средней Азии, и в китайском Синьцзяне. И пока Южный Туркестан все более и более пуштунизировался и «обафганивался», культурно и демографически становясь похожим на остальную страну, с бузкаши случилась обратная история. Старинная тюркская традиция распространилась по Афганистану. Хотя бузкаши наиболее популярен в северных регионах, на юге также появляются команды и проводятся матчи. Игра стала одним из символов культуры и самобытности страны. Даже талибы, запрещавшие бузкаши во время своего первого правления, не стали возобновлять ограничения, вернувшись к власти во второй раз. По их указу лишь заменили настоящую тушу козла на искусственную имитацию.
Матчи бузкаши — прекрасный способ увидеть афганское общество. Уже за час до начала игры поле для конного спорта на окраине Мазара постепенно заполняется народом. Всадники разминаются, проверяют упряжь своих коней и разогревают самих лошадей легкой рысью. Чуть в стороне молодой парень, брат одного из наездников, сел на его скакуна и безуспешно пытается свеситься из седла и подхватить воткнутую в землю плеть. Стоящие рядом всадники попеременно то смеются, то осыпают юношу советами, а то сами с легкостью выполняют пока сложное для него упражнение.
Трибуны тоже заполняются народом. На холодный грязный бетон, засыпанный шелухой от семечек, стелят пату и рассаживаются явно богатые и хорошо одетые мужчины: после матча владельцы спокойно обернутся этими же пату и пойдут по своим делам — истинно афганская неприхотливость. Совсем рядом люди попроще, некоторые в полосатых чапанах. По краю поля возят небольшую тележку с попкорном, а прямо по трибунам бегают дети, своей грязной и рваной одеждой скорее похожие на беспризорников, и продают более традиционный стритфуд — вареные яйца.
Но вот на стадионе появляется самая важная фигура. В афганце средних лет нет ничего необычного, но в каждом его жесте сквозит чувство собственной значимости, гордость и власть, заставляющие всех почтительно уступать ему дорогу. Заняв лучшее место у самого поля, современный бай сел, а вокруг разместилась его многочисленная свита из родственников, друзей и деловых партнеров. Теперь матч можно начинать.
Раньше победителям бузкаши дарили ковер, барана или корову, но сейчас то, что когда-то было сельским празднеством, превратилось в профессиональный спорт. Организацией чемпионата страны занимается Олимпийский комитет Афганистана, а лучшие наездники становятся обеспеченными людьми, получая за свои победы большие деньги. Все это финансируют крупные бизнесмены и они же владеют многими лошадьми, нанимая лучших всадников для выступлений. Для спонсоров организация игр — показатель статуса и власти в традиционном обществе. И именно такой человек посетил матч на окраине Мазара.
Иногда казалось, что все мероприятие строится вокруг высокого гостя. Распорядитель игры то и дело подходит к бизнесмену, развлекая его остроумными шутками и узнавая, всем ли тот доволен. Искусственного козла несколько раз вбрасывают и разыгрывают прямо у «вип-трибуны», а не в центре поля. Между заездами к своему покровителю бесконечно подъезжают всадники, долго благодаря его и упражняясь в красноречии. В свою очередь, бай дарит деньги отличившимся наездникам, чьи спортивные успехи пришлись ему по душе. А несколькими ступенями выше стоит с автоматом личный телохранитель бизнесмена — еще один показатель статуса, с учетом, что матч и так охраняют вооруженные талибы.
Впрочем, всадники стараются не только ради наличных афгани или обещанных за последний заезд полсотни долларов. На матчах в Мазаре, где каждый наездник играет сам за себя, определяется, кто поедет представлять провинцию Балх в финале в Кабуле. Там региональные сборные будут сражаться команда на команду, и победителей ждет огромный призовой фонд из машин и десятков тысяч долларов. Потому сейчас так бешено машут плетьми и гонят коней в галоп десятки мужчин, сшибаясь друг с другом и рискуя оказаться в местном госпитале, а не в далекой столице.
День клонится к закату и матч бузкаши, после многих заездов, также завершается. Всадники выезжают со стадиона прямо на конях. Жители окрестных поселков направляются к фургонам для перевозки лошадей, а местные мазарцы так и разъедутся по домам верхом. В едином потоке с ними поле покидают зрители, при отсутствии всяких мер безопасности лавирующие между конными земляками.
Со своего места встает и главный гость матча, в сопровождении свиты направляясь к выходу. Но не успевает он покинуть трибуну, как фигуру, перед которой весь день заискивал каждый встречный, бесцеремонно берут в плотное кольцо чумазые дети, уже распродавшие свой нехитрый товар. Верх и низ социальной пирамиды встретились. Современный бай, следуя древнему обычаю, щедро раздает бедноте милостыню. Восток остается востоком.
