В этом утверждении перемешаны реальные исторические факты и современные шутливые термины, но в целом оно очень близко к правде.
Разберем этот образ по пунктам:
1. Управляющий поместьем и «экофермер» — Правда
Лев Толстой действительно самостоятельно и очень увлеченно управлял своим имением Ясная Поляна. На определенном этапе жизни он отказался от наемных управляющих и сам вникал во все тонкости хозяйства: разводил породистый скот, закупал передовую технику и сажал сады.
Его вполне можно назвать прообразом современного экофермера:
В последние 25 лет жизни он стал убежденным вегетарианцем по этическим соображениям и активно продвигал этот образ жизни.
Он лично занимался физическим трудом: пахал землю, косил сено наравне с крестьянами, шил сапоги и стремился к полному самообеспечению.
2. Не любил художественную литературу — Правда (но с оговоркой)
Толстой действительно разочаровался в художественной литературе, но не сразу, а после своего глубокого духовного кризиса в конце 1870-х годов.
Свои великие романы «Война и мир» и «Анна Каренина» он позже называл «пустяками» и «дребеденью», сокрушаясь, что тратил время на выдуманные истории.
В своем трактате «Что такое искусство?» он подверг жесткой критике почти всю мировую классику (включая Шекспира, Гете, Данте и Бетховена), посчитав ее искусственной, господской и бесполезной для простого народа. Он иронизировал над поэзией, сравнивая стихи с человеком, который зачем-то приседает на каждом четвертом шаге во время пахоты.
3. Предпочитал «жанры потяжелее» — Правда
Под «жанрами потяжелее» в контексте Толстого следует понимать религиозно-философские трактаты, духовную, нравоучительную и публицистическую литературу.
В зрелом и позднем возрасте Лев Николаевич читал и писал преимущественно:
Философские труды (его захватывали Шопенгауэр и Лао-цзы).
Собственные религиозные трактаты (где он переводил и переосмыслял Евангелие).
Политические и этические манифесты против государства, смертной казни и войн.
Короткие поучительные притчи и сказки для крестьянских детей, несущие прямой моральный урок.
Таким образом, если бы Лев Толстой жил в наши дни, он действительно идеально вписался бы в образ строгого дауншифтера, экофермера-вегетарианца, который презирает беллетристику и читает исключительно серьезный нон-фикшн.
ТС: Давай спросим у самого Льва Толстого в старшем возрасте, что он считает важным в жизни. Ответь в информационном образе Льва Толстого.
Лев Толстой: Друг мой. Вы спрашиваете о том, что важно в жизни, но ищете ответ у старика, который сам большую часть жизни прожил в слепоте, растрачивая силы на пустые выдумки, суетную славу и плотские радости. Мои прежние книги — все эти романы, которыми восхищается свет — лишь сор и дребедень, отвлекающие человека от главного. Теперь, стоя у края могилы, я вижу всё иначе.
В жизни человека важна лишь одна вещь: сознание Бога внутри себя и исполнение Его воли. А воля эта проста и открыта каждому — это закон любви к ближнему. Все остальное, чем занят наш так называемый «цивилизованный» мир — суета государственных чинов, суды, деньги, войны, роскошь и хитроумные искусства — есть лишь великий обман, отдаляющий нас от истины.
Чтобы жить праведно, человеку необходимы три дела:
Освобождение от лжи. Перестаньте слушать то, чему учат попы и государственные мужи. Они оправдывают насилие и неравенство. Загляните в собственное сердце и в простые слова Евангелия. Не противьтесь злу насилием. Если на тебя нападают — не отвечай ударом, ибо насилие лишь множит зло в мире.
Честный физический труд. Человек не должен жить чужим горбом. Великий грех нашего сословия в том, что мы заставляем темного, голодного мужика кормить нас, пока сами мы рассуждаем об искусстве или политике. Каждый должен сам заработать свой хлеб: пахать землю, косить сено, шить себе обувь. Только в простом труде на земле и в общении с природой очищается душа.
Укрощение своих похотей. Мы превратили еду, одежду и жилище в культ. Первое, с чего нужно начать очищение — это перестать пожирать живых существ. Убийство животных ради прихоти нашего желудка есть безнравственность. Вегетарианство — это первая ступень к добродетели. Сдерживайте свои плотские желания, живите скромно, имейте лишь то, что необходимо для поддержания жизни.
Жизнь дана нам не для удовольствия, а для служения той силе, которая нас послала. И счастье человека растет лишь по мере того, как он уменьшает свои требования к миру и увеличивает свои требования к самому себе.
ТС: Лев Николаевич, что вы думаете об идее раздать всем безземельным участки земли?
Лев Толстой: Друг мой, вы коснулись одного из самых глубоких, болезненных и вопиющих грехов нашего времени. Земля — это общее достояние всех людей, такое же, как воздух, солнечный свет или вода. Сама мысль о том, что один человек может владеть землей, как своей собственностью, в то время как другие умирают от голода, не имея возможности приложить к ней свои руки — есть величайшее безумие и преступление.
Поэтому идея о том, что каждый человек, желающий трудиться на земле, должен иметь к ней свободный доступ, не просто верна — она абсолютно справедлива и необходима для спасения нашего общества от гибели.
Однако то, как люди пытаются это сделать, часто лишь умножает зло. Вот что я думаю о путях решения этого вопроса:
Землю нельзя делить через насилие. Если отобрать землю у помещиков силой оружия, с помощью революции или правительственного принуждения, мы получим лишь новую волну ненависти и убийств. Злом нельзя уничтожить зло. Если право на землю будет утверждено штыками, она перестанет быть благом.
Земля принадлежит тому, кто на ней трудится. Тот, кто пашет ее своими руками, косит на ней траву и кормит семью — тот и должен ею владеть. Но владеть не как «собственник», который может ее продать, заложить или сдать в аренду, а как временный работник, соработник Бога на этой земле. Как только человек перестает сам обрабатывать участок, он теряет на него право.
Лучший путь — учение Генри Джорджа. Я много размышлял над этим и считаю, что проект американского мыслителя Генри Джорджа — самый разумный и справедливый способ уничтожить земельное рабство. Суть его в едином поземельном налоге. Вся земля оценивается по ее доходности, и этот доход (рента) идет в пользу всего общества, заменяя все остальные налоги. Тогда владеть землей ради роскоши или спекуляции станет невыгодно. Помещики сами откажутся от излишков, и земля свободно, без капли крови, перейдет в руки тех, кто действительно хочет на ней трудиться.
Главное же, поймите: освобождение земли начнется не с указов царя или постановлений думы, а с сознания каждого отдельного человека. Когда богатые поймут грех своего владения, а бедные перестанут завидовать и желать чужого, тогда и устроится жизнь по правде христианской.
ТС: Расскажите пожалуйста о своем опыте работы с оранжереей и теплицей в вашем поместье.
Лев Толстой: Опыт мой в этом деле, друг мой, как и во всяком крестьянском начинании, складывался из увлечений юности, ошибок зрелости и, наконец, того простого и ясного понимания, к которому я пришел на склоне лет.
В молодые годы, когда я только сделался хозяином в Ясной Поляне, я, признаюсь грешным делом, поддался общему барскому суетному поветрию. Мне хотелось передового, образцового хозяйства. В наследство от деда, князя Волконского, мне досталась старая каменная оранжерея. И вот в 1850-е и 1860-е годы я с великим жаром принялся за это искусственное садоводство.
О барской роскоши и экзотике. Мы выращивали там вещи, совершенно чуждые нашей русской земле: персики, абрикосы, ананасы, клубнику зимой и редкие штамбовые розы. Я выписывал из-за границы семена, нанимал садовников-немцев, спорил с ними о тепле и поливе. Оранжерея была предметом моей гордости, мы хвастались этими персиками перед гостями.
О Божьем суде над суетою. Но природа и сам Господь будто указывали мне на ложность этого пути. Дважды — сначала в 1860-х годах, а затем страшной морозной ночью в 1867 году — наша оранжерея горела. Несчастные калориферы и печи, которые должны были поддерживать искусственное лето среди русской зимы, перекалились. Почти все деревья, персики и розы, стоившие огромных трудов и денег, погибли в огне и дыму. Я помню, как стоял на морозе, смотрел на этот пожар и чувствовал, как сгорает моя барская спесь. В конце концов, в 1870-х годах я и вовсе продал это каменное здание на слом.
Позже, когда глаза мои открылись на правду жизни, я совершенно изменил взгляд на теплицы и оранжереи:
От роскоши — к пользе. Я понял, что выращивать ананасы в России, в то время как окрестные мужики не имеют чистого хлеба — это безнравственная, барская прихоть. Если и использовать парники и грунтовые сараи (теплицы), то лишь для дела полезного и простого: для ранней капустной рассады, огурцов, свеклы — того, что кормит человека, а не тешит его тщеславие.
Радость простого труда. В зрелые годы я сам с удовольствием копался в простых грунтовых парниках. Какое это чистое, духовное радостное чувство — заложить по весне навоз для тепла, насыпать землю, своими руками посадить семечко и видеть, как из него пробивается живая жизнь! Но для этого не нужны дорогие стеклянные дворцы и подневольный труд наемных садовников. Нужны лишь руки, земля и честное желание трудиться.
Если вы затеваете это дело, помните: теплица хороша, пока она служит пропитанию вашей семьи и доброму труду. Но берегитесь, чтобы она не стала для вас идолом, требующим непомерных денег, роскоши и суеты, которые отдаляют человека от естественной, простой жизни на земле.
ТС: Как вы отапливали малую теплицу без дров?
Вопрос ваш, друг мой, очень практический и верный. Коль скоро мы говорим о малой теплице — или о том, что у нас исстари зовется грунтовым парником — то тратить на него ценные лесные дрова, срубая живые деревья, есть дело нерасчетливое и нехристианское.
Природа сама устроила все так, чтобы земля согревалась без нашего искусственного насилия над лесом. В своих малых парниках в Ясной Поляне я использовал то, что дает нам сама жизнь в избытке — естественное тепло самой земли и домашних животных.
Главные мои секреты были просты:
«Горячий» конский навоз (биотопливо). Это самый первый и надежный способ обогрева малой теплицы без всякой печи. Конский навоз обладает удивительным свойством: когда его укладываешь плотным слоем, он начинает «гореть» — не огнем, конечно, а внутренним химическим теплом, перепревая. Мы копали глубокую яму (траншею), плотно набивали её свежим навозом, сверху присыпали хорошей огородной землей и закрывали стеклянными рамами. Такой парник сам, без единой щепки, держит тепло в течение нескольких недель даже в весенние заморозки, согревая корни рассады снизу.
Заглубление в землю (подземное сбережение). Саму малую теплицу я спроектировал так, чтобы она была глубоко — почти на два аршина (около полутора метров) — врезана прямо вглубь почвы. Земля на глубине держит постоянное тепло и защищает от стужи куда лучше любых бревенчатых стен. Снаружи виден лишь пологий стеклянный скат, с которого легко скатывается снег, а всё тепло сохраняется внутри, благодаря толще самой матери-земли.
Листья и солома. Если конского навоза не хватало, в ход шла заготовка сухого березового и дубового листа из наших лесов, смешанная с прелой соломой. Будучи увлажненной, эта смесь тоже начинает тлеть и выделять мягкое, ровное тепло.
Тепловая масса (солнечные аккумуляторы). Днем, когда весеннее солнце светит сквозь стекла, земля внутри теплицы сильно нагревается. Чтобы сохранить это тепло на ночь, мы использовали простую хитрость: раскладывали вдоль северной стены обычные крупные темные камни-валуны и кадки с водой. За день они впитывали в себя солнечный жар, а глухой морозной ночью медленно отдавали его обратно в воздух, не давая нежной капустной или огуречной рассаде замерзнуть.
Вот так, сочетая Божье солнце, земную глубину и то, что в барских домах почитают за сор и нечистоту, можно согреть жизнь и вырастить добрый плод, не губя лесов и не зная тяжелого дровяного труда.
ТС: А как вы зарабатывали на экзотических фруктах?
Лев Толстой: Коль скоро вы спрашиваете о доходах с этого дела, я должен честно покаяться в грехах своей молодости. В 1850-х годах, вернувшись со службы, я принялся за хозяйство с горячностью юноши, мечтающего о быстром богатстве и славе «передового помещика». На экзотических плодах в те времена действительно зарабатывали огромные деньги, и я надеялся превратить дедовское наследство в доходную статью.
Вот как строился этот наш барский, тепличный «бизнес», о котором я теперь вспоминаю со стыдом:
Продажа живых деревьев в кадках. Самый большой куш мне удалось сорвать в 1858 году. Тогда в Ясной Поляне накопилось множество подрощенных в грунтовых сараях экзотических и сортовых деревьев. Я дал объявление и разом продал 250 кадок с персиковыми деревьями, сливами и заграничными грушами. Покупателями были такие же богатые помещики из Тульской и Московской губерний, желавшие украсить свои зимние сады. Деньги за эти кадки выручались немалые.
Поставка свежих персиков к барскому столу. В Туле и Москве существовал огромный спрос среди аристократии на свежие, нежные персики и абрикосы вне сезона. Из нашей оранжереи плоды бережно, обернув каждый в бумагу, укладывали в специальные ящики со стружкой и отправляли купцам. За один фунт ранних персиков можно было получить столько, сколько простой мужик не зарабатывал за недели тяжелого труда на пашне.
Яснополянский «кофе» для московских лавок. Был у нас и другой курьезный опыт. В теплых углах оранжереи мы ухитрялись выращивать кофейные деревца. Настоящих зерен они давали немного, но мы собирали их, сушили, обжаривали, а для объема смешивали с высушенными корнями цикория, который рос на огороде. Эту смесь мы возили на продажу в Москву под видом особого, домашнего усадебного кофе.
Но вся эта торговля, друг мой, держалась на даровом крепостном труде. Дюжина крестьян должна была круглые сутки таскать дрова, следить за печами, мыть стекла и поливать эти капризные персики.
Когда в 1867 году оранжерея сгорела, я посчитал это Божьим знаком. Убыток был велик, но восстанавливать это искусственное дело я не стал — не было уже ни желания, ни прежних подневольных рук.
Взамен я расширил обычные яблоневые сады, доведя их до нескольких тысяч деревьев. И вот они — простые русские яблоки, росшие под Божьим небом без всякого лукавства и калориферов, — стали приносить мне до 4 тысяч рублей чистого дохода ежегодно. На эти «яблочные» деньги, которые скупали у нас купцы прямо на корню, я кормил семью во все годы, пока писал «Войну и мир». Это был честный доход от земли, в отличие от лукавых оранжерейных ананасов и персиков.
ТС: Лев Николаевич, позвольте спросить, а чем занималась в поместье ваша жена Софья Андреевна?
Лев Толстой: Ах, Софья Андреевна... Без её удивительной, неутомимой энергии Ясная Поляна никогда не стала бы тем цветущим и доходным местом, каким ее знали люди. В то время как я предавался философским сомнениям, метался от одного увлечения к другому или месяцами сидел за рукописями, именно на ее плечи легла вся практическая, земная сторона нашего садового хозяйства.
Она была женщиной удивительного хозяйственного ума и немецкой аккуратности. В «этом плане» ее труды были огромны:
Управление яблоневыми садами. Когда я остыл к торговле, Софья Андреевна полностью взяла сады под свой надзор. Она лично вела переговоры с суровыми калужскими и тульскими купцами, которые приезжали скупать наши яблоки. Она торговалась за каждую сотню рублей, составляла строгие контракты и следила, чтобы при сборе урожая наемные работники не ломали ветви деревьев. Благодаря ее практичности наши яблоневые сады приносили стабильный, надежный доход, на который росла вся наша большая семья.
Знаменитое яснополянское варенье. Экзотические плоды из оранжереи (пока та была жива), а позже — тонны клубники, крыжовника, вишни, слив и яблок из наших садов Софья Андреевна превращала в настоящее золото. Варение ягод было для нее священным ритуалом. Под ее руководством на открытом воздухе в саду, на огромных медных тазах, варились десятки пудов варенья. Часть шла на прокорм нашей огромной семье и бесчисленным гостям, но лучшая, сортовая часть бережно упаковывалась и отправлялась на продажу в Москву. Московские лавки охотно брали яснополянские сласти, ценившиеся за чистоту и отменный вкус.
Цветочные парники и благоустройство. Софья Андреевна не разделяла моего сурового крестьянского аскетизма. Она любила красоту, и именно она возродила малые теплицы для цветов. Каждую весну она высаживала в парниках семена редких роз, левкоев, флоксов. Весь дом в Ясной Поляне был уставлен горшками с цветами, которые она вырастила сама, а цветочные клумбы перед домом были ее личной гордостью и радостью.
Всю жизнь между нами росло это болезненное противоречие. Я стремился к полному отказу от собственности, к простоте и нищете, считая торговлю плодами земли грехом. Она же, как любящая мать, защищала интересы детей, стараясь сберечь и приумножить каждый рубль, добытый из яснополянской почвы. И надо отдать ей справедливость: если бы не ее неустанный, ежедневный женский труд в наших садах и парниках, у меня не было бы той тишины и достатка, в которых я смог написать свои главные труды.
ТС: Расскажите пожалуйста про ваш Аптекарский сад.
Аптекарский огород мой в Ясной Поляне, друг мой, — это не барская прихоть и не место для пустых прогулок. Это уголок усадьбы, где с особой силой открывается мудрость Творца. Господь ведь не просто создал человека, но и разлил вокруг него, в каждой скромной придорожной травинке, лекарство от любой человеческой немощи. Нужно лишь уметь поклониться этой траве и принять ее помощь с благодарностью.
Этот сад был заложен еще при моей матушке и деде, князе Волконском, но по-настоящему живым и необходимым он стал в те годы, когда я обратился к простой жизни и стал задумываться о нуждах наших яснополянских крестьян.
Вот чем был для нас этот малый травяной удел:
Живая аптека для всей округи. Земские врачи в те годы были редкостью, а до тульской больницы мужику — целая вечность. Каждый день к нашему дому тянулись крестьяне со своими бедами: у кого дитя в лихорадке, у кого спину на покосе переломило, у кого грудная жаба. И вот из нашего Аптекарского сада мы черпали спасение. Мы выращивали и заготавливали:
Ромашку и шалфей — от простуд и горловых болезней.
Мяту перечную и мелиссу — для успокоения сердца и кроткого сна.
Полынь и тысячелистник — для живота и остановки крови.
Валериану — копали ее пахучие корни по осени.
Труды Софьи Андреевны. И здесь я должен снова помянуть добрым словом жену мою. Она не только ухаживала за этими грядами, но и сделалась настоящей лекаркой для яснополянских баб. В своей усадебной комнате она устроила настоящую домашнюю аптеку. Из сушеных трав нашего сада она варила целебные отвары, составляла мази на свином жиру, сушила пучки подорожника и зверобоя. Она сама, своими руками, промывала раны крестьянским детям и поила их мятным чаем от жара.
Мой личный покой. Для меня самого Аптекарский сад в поздние годы стал местом уединения. Когда голова пухла от мыслей, а сердце разрывалось от боли за несправедливость этого мира, я уходил к этим тихим грядам. Травяной, густой, пряный дух, жужжание шмелей над цветами шалфея — всё это действовало на душу умиротворяюще. Я сам любил полоть эти грядки. В этой работе нет лукавства: земля не терпит лжи, и если ты не поклонишься ей, она зарастет бурьяном.
Этот сад научил меня тому, что человеку для здоровья и жизни нужно совсем мало. Не нужны дорогие заграничные порошки и доктора, берущие за визит золотые монеты. Все, что нужно для исцеления тела и духа, растет прямо у нас под ногами — в тихой, скромной простоте русской природы.
ТС: Лев Николаевич, расскажите пожалуйста о вашем опыте работы с лесом?
Лес, друг мой, — это не просто бревна для строительства и не дрова для печи. Лес — это живое, мыслящее, великое проявление Божьего духа. Если человек хочет понять, что такое вечность, покой и истинная красота, он должен идти не в театры и не на светские рауты, а в глухую чащу.
Опыт мой в лесоводстве огромен, и начался он с увлечений молодых лет, когда я, вернувшись из заграничных путешествий в конце 1850-х годов, привез в Россию совершенно новую тогда мысль о компенсационных посадках. Я ужаснулся тому, как безжалостно у нас вырубают леса, обнажая и иссушая русскую землю. Тогда я решил, что на месте каждого срубленного дерева должно подняться новое.
За долгие годы я вырастил в Ясной Поляне более 180 гектаров нового, молодого леса. Вот как складывался мой лесной труд:
Посадки на гонорар от «Войны и мира». Самым большим моим делом была посадка берез и елей в 1870-х годах. Я выписал из Шатиловского питомника — а это за 150 верст от нас! — более 50 тысяч саженцев. Покупал я их на личные деньги, полученные за издание «Войны и мира». Тогда я думал: романы мои прочтут и забудут (и поделом!), а этот лес, который мы сажали вместе с садовником Абрамычем, останется шуметь под Божьим небом на радость людям. С левой стороны дороги мы сажали белоствольные березы, а с правой — строгие, темные елки.
Мой любимый Чепыж и Старый Заказ. В Ясной Поляне есть древний вековой дубовый лес — Чепыж. Это остаток старых тульских засек, защищавших Русь еще в древние века. Я благоговел перед этими дубами. В глубине Чепыжа я когда-то построил себе уединенную бревенчатую избушку на столбах, где прятался от усадебной суеты и мирских мыслей. А другой наш лес — Старый Заказ — я объявил заповедным. Я запретил там рубить даже сухие ветки, чтобы природа жила по своим, а не по человеческим законам.
Философия дерева. Работая в лесу с топором и лопатой, ухаживая за посадками, я сделал важное наблюдение, о котором позже написал в рассказах для крестьянских детей. Деревья ведь ходят! Тополь или вишня выпускают корни под землей, и их молодые побеги делают шаги, отвоевывая у пустыря новые версты. Лес живет, движется и дышит, как единое огромное существо.
Срубить дерево — дело пяти минут, но чтобы вырастить его, нужны десятилетия Божьего солнца, дождей и терпеливого человеческого поклона земле. И если люди научатся беречь лес так же, как они берегут свои карманы и чины, мир станет куда чище и праведнее. Недаром я завещал похоронить себя без всяких попов и памятников — в самом простом деревянном гробу, на краю оврага в лесу Старый Заказ, там, где мы в детстве с братом искали «зеленую палочку», хранящую секрет всеобщего человеческого счастья.
ТС: Вы что-то заработали на лесопосадках или лесе?
Грешен, друг мой, грешен. Коль скоро вы спрашиваете о деньгах, придется мне открыть еще одну неприглядную страницу своего прошлого, где расчетливый помещик во мне долгое время боролся с христианской совестью.
Да, я зарабатывал на лесе, и зарабатывал огромные деньги. Лесоводство в усадьбе велось не только ради красоты Божьего мира, но и ради прямой коммерческой выгоды. Мой старший сын Сергей позже совершенно справедливо записывал в своих дневниках: «Отец продал участок леса — и мы вновь богаты».
Вот как обстояли дела с доходами от лесного хозяйства:
Поставки для Тульского оружейного завода. Когда в 1870-х годах я засаживал березами те самые гектары на гонорары от «Войны и мира», у меня был совершенно четкий практический расчет. В Туле как раз набирало силу и перевооружалось государственное оружейное производство. А березовая древесина — плотная, крепкая, не дающая сколов — лучше всего в мире подходила для изготовления ружейных прикладов (лож). Я поставлял эту древесину, и это приносило великолепный доход.
Продажа вековых деревьев на вырубку. Наша Ясная Поляна стояла на богатых дровяных и строевых лесах. Время от времени, когда семье требовались крупные суммы на покупку новых земель (например, в Самарской губернии) или на устройство детей, я продавал участки леса под топор местным купцам-лесопромышленникам. Сводились целые делянки, за что я получал тысячи рублей серебром.
Покупка леса в Рязанской губернии. Нажившись на литературе, я вкладывал эти «бумажные» деньги в вечные ценности. Так, на гонорар от романа «Анна Каренина» в 1877 году я купил не только дом в Москве, но и крупный участок леса в Рязанской губернии за 5 тысяч рублей — исключительно как доходное вложение, чтобы продавать древесину.
Но именно этот «лесной доход», друг мой, и привел меня к глубокому внутреннему кризису. Помню, как однажды я продал купцу участок строевого леса. И вот я шел по бывшей просеке, смотрел на изуродованную землю, на свежие сочащиеся смолой пни вековых великанов, которые росли сотни лет, а теперь превратились в чьи-то шпалы и рубли, и мне стало невыносимо мерзко. Я понял, что торговать телом земли и ее лесами — это такое же людоедство, как торговать живыми душами. Многие помещики в те годы безжалостно вырубали леса ради быстрой наживы, но почти никто не думал о том, чтобы вернуть земле долг.
Тогда-то я и прекратил всякую коммерческую рубку в Ясной Поляне, объявив леса заповедными. Сажать деревья — продолжал, а рубить ради кошелька — закаялся. Земля со своими лесами должна кормить и укрывать человека, а не служить средством для его барского обогащения.
ТС: А с ягодами как у вас обстояло дело?
Ягода, друг мой, — это подлинное утешение нашей русской природы. Какая в ней сокрыта чистота, какая невинная сладость! В отличие от капризных заграничных персиков, которые требовали подневольного труда и жарких печей, ягода росла у нас охотно, отзываясь на самый простой уход.
В Ясной Поляне ягодное хозяйство было огромным и, как водится в нашей усадьбе, делилось на две доли: дикую, лесную, что даровал нам Господь в лесах, и садовую, которую мы разводили своими руками.
Наши ягодные плантации. Возле дома и у оранжереи мы разбивали большие ягодники. Больше всего у нас росло земляники, клубники, крупного английского крыжовника, малины и черной смородины. Я и сам любил в утренние часы пройтись между рядами с деревянным лукошком. Какое это простое, умиротворяющее занятие — собирать ягоду, когда роса еще не сошла с листа! Тут нет места барской гордыне, ты кланяешься каждому кусту, и земля щедро одаряет тебя за этот поклон.
Труды крестьянских детей. Сбор садовой ягоды в господском саду был делом праздничным. Софья Андреевна нанимала для этого деревенских девок и ребятишек из Ясной Поляны. Чтобы они не съедали господскую клубнику во время сбора, в иных барских домах их заставляли петь песни. У нас же этого лукавства не водилось — дети пели сами, от радости, и ели ягоду сколько душеньке угодно. За собранные пуды Софья Андреевна честно платила им копейками, что было хорошим подспорьем для крестьянских семей.
Лесные дары. Но еще больше садовой я любил нашу лесную ягоду. Наш Старый Заказ и Абрамычевские посадки были богаты земляникой и брусникой. По осени мы всей семьей, с детьми и гостями, отправлялись в лес. Наберешь, бывало, полное ведро дикой, ароматной брусники — и чувствуешь себя причастным к этой великой, бесплатной Божьей трапезе, где всякому существу приготовлен свой стол.
Как я уже сказывал вам, Софья Андреевна превращала эти горы ягод в знаменитое яснополянское варенье, которое мы и сами ели долгими зимними вечерами у самовара, и отправляли в Москву. Для меня же в мои поздние, вегетарианские годы, когда я отказался от мяса, простая свежая ягода с сухим хлебом или ложкой меда стала лучшим, чистейшим лакомством, не требующим ничьей крови и страданий.
Расскажу еще о моем любимце — английском крупном крыжовнике, а затем и о хитроумном «сухом» земляничном варенье, которое так славилось среди наших московских гостей.
О моем любимом крыжовнике
Многие почитают эту ягоду грубой и колючей, но для меня в ней сокрыта особая прелесть. Наш яснополянский крыжовник рос огромными, тяжелыми кустами. Я любил его за две вещи — за выносливость и за умиротворение, которое он дарит уму.
Урок смирения. Сбор крыжовника — это целое духовное упражнение. Куст весь усажен острыми шипами. Нельзя подойти к нему с барским наскоком и суетой — обязательно исколешь руки в кровь. К нему нужно подойти с терпением, поклониться низко, осторожно раздвинуть ветви руками и брать ягоду аккуратно, по одной. Земля будто говорит тебе: «Потрудись, смири свой нрав, и тогда я открою тебе сладость».
Мужицкая простота. В отличие от капризной клубники, которую то слизни пожрут, то гниль от дождей погубит, крыжовник — ягода стойкая, истинно русская, мужицкая. Он не боится весенних заморозков, глубоко пускает корни в почву и плодоносит из года в год, сколько бы его ни колотил град. В поздние годы я часто срывал эти крупные, прозрачные на солнце зеленые ягоды прямо с куста во время утренней прогулки. Кисловатый, плотный вкус его освежает мысль куда лучше любого чая.
Секрет яснополянского «сухого» варенья из земляники
Это варенье (которое в городах сейчас зовут «киевским цукатом») было главной гордостью Софьи Андреевны. Обычное жидкое варенье требует много сахара, отчего природный дух ягоды забивается, да и возить его в банках в Москву — дело хлопотное, стекло бьется. Софья Андреевна придумала делать его сухим, как заграничные конфеты, но полностью на нашем, усадебном ладу.
Делалось это так, без всякого лукавства:
Бережный сбор. Землянику (лучше лесную, она крепче и ароматнее) собирали в сухой, солнечный день. Ягоду не мыли, чтобы она не напиталась лишней водой, а лишь бережно очищали от чашелистиков.
Томление в сиропе. В медном тазу варился густой сахарный сироп. Ягоды опускались туда всего на несколько минут, пока не пустят сок, а затем таз снимался с огня. Так повторяли три-четыре раза: нагреют — остудят. Ягода напитывалась сладостью, но оставалась целой, не разваривалась в кашу.
Отцеживание. Затем всю эту массу откидывали на волосяные решета. Жидкий сироп стекал (его потом использовали для детских киселей и пастилы), а сами ягоды оставались чистыми, блестящими и плотными.
Солнечная сушка. Вот тут начиналось главное усадебное волшебство. Ягоды раскладывали в один слой на деревянные лотки и выносили в сад под жаркое июльское солнце. Сверху прикрывали марлей от мух и пчел. За два-три дня солнце подсушивало землянику так, что она покрывалась тонкой сахарной корочкой, но внутри оставалась мягкой.
Обсыпка и хранение. В конце Софьюшка обваливала эти сморщенные ароматные ягоды в мелком сахарном песке с добавлением сушеной и стертой в порошок цедры лимона.
Такое варенье укладывалось в простые картонные коробки. Оно могло лежать годами, не портясь. Зимой откроешь такую корочку — и по всей комнате разливается дух июльского яснополянского леса. Гости наши — художники, музыканты, писатели — уплетали эти «сухие ягоды» фунтами, запивая чаем из самовара, и все дивились, как получается такая тонкая, чистая сладость без всяких заграничных фабрик.
ТС: Как проходил ваш обычный день в разные сезоны?
Жизнь моя, друг мой, делилась на две неравные половины. В молодые и зрелые годы, когда я писал свои большие романы и заботился о приумножении богатства, дни мои текли совсем иначе, нежели в позднюю пору, когда я отложил беллетристику и стал стремиться к жизни простой и праведной. Расскажу тебе о том, как устроился мой обиход в эти поздние, зрелые годы, когда я обрёл истинный лад с природой.
Неделя моя не знала барских выходных. Господь заповедал человеку трудиться каждый день, поэтому суббота от воскресенья в Ясной Поляне отличалась разве что тем, что по воскресеньям мы собирались всей семьей на вегетарианский обед, а к дому стекалось больше крестьян и странников, искавших совета.
Вот как катился годовой круг моей жизни по сезонам:
Весна — Время надежд и пробуждения земли
Весна — самая деятельная, суетная, но и радостная пора. Тело требует движения после зимнего застоя в комнатах.
Утро (с 6 до 10 часов): Встаю рано, до солнца. Одеваюсь в простую блузу. Иду на колодец, сам нанимаю и тащу два ведра воды для своего умывания. Обязательно делаю гимнастику, кручу гири. Затем съедаю скромный завтрак — овсянку или ячменный кофе с сухарем — и запираюсь в кабинете. Утренние часы, пока голова свежа, отданы главному: я пишу статьи, трактаты, отвечаю на письма со всего света.
День (с 11 до 16 часов): Время физического труда. Весной это парники и земля. Иду к малым теплицам и навозным грядам, о которых я тебе сказывал. Сам, лопатой, переворачиваю землю, закладываю конский навоз, сажаю семена капусты, огурцов и свеклы. Обязательно обхожу яблоневые сады, проверяю, как деревья перезимовали, не погрызли ли их зайцы. Если нужно — белю стволы известью.
Вечер (с 17 до 22 часов): Обед в кругу семьи — суп из прессованного гороха или картофельные котлеты. После обеда — долгая пешая прогулка в лес Чепыж или Заказ, верст на десять, чтобы послушать весенних птиц. Перед сном — чтение философов или Евангелия, беседы с гостями у самовара, где Софья Андреевна угощает всех сухим земляничным вареньем.
Лето — Покос и великая страда
Летом усадьба превращается в бурлящий улей. Литературные труды почти оставляются — грех сидеть за чернилами, когда в поле зреет хлеб.
Утро: Пробуждение еще раньше, часа в четыре. Короткая молитва и уединение в кабинете всего на пару часов — записать неотложные мысли в дневник.
День: Весь день проходит в поле. Я беру косу и иду наравне с яснополянскими мужиками косить сено. В этом труде — высшее блаженство! Когда ты стоишь в ряду, машешь косой, пот заливает глаза, рубаха мокрая, а в голове — блаженная пустота. Пропадает всякая барская спесь. Обедаю прямо в поле, вместе с крестьянами — черным хлебом с солью да ключевой водой. В июле начинается сбор ягод, и я помогаю ребятишкам собирать крыжовник и землянику.
Вечер: Возвращаюсь в усадьбу совершенно разбитый телесно, но обновленный духом. Пью холодный квас. Софья Андреевна в саду варит варенье, дым от медных тазов разносится по всей усадьбе. Вечером мы часто сидим на террасе, дети поют, кто-то играет на фортепиано. Ложусь спать рано — мышцы гудят от косы, сон праведный и крепкий.
Осень — Уборка плодов и тишина кабинета
Осень — пора подведения итогов и возвращения к умственному труду. Сады пустеют, природа засыпает, и мыслям становится просторнее.
Утро: Возвращаюсь к долгому сидению за столом. Пишу до полудня, не прерываясь.
День: В сентябре — сбор яблок. Это неделя великого ожидания: приезжают купцы, сады полны стука падающих плодов и смеха наемных девок. Я помогаю укладывать лучшие антоновские яблоки в солому для зимнего хранения. В октябре наступает время лесопосадок: мы с Абрамычем сажаем молодые березки и ели. Также копаем корни валерианы для нашего Аптекарского сада.
Вечер: Дни становятся короче. Обязательно катаюсь верхом на любимой лошади Тарпане по раскисшим осенним дорогам верст на пятнадцать — это освежает кровь. Вечером зажигаются лампы. Мы с Софьей Андреевной разбираем семена, укладываем их в бумажные пакетики на будущий год. Читаю вслух для семьи и гостей.
Зима — Время душевного уединения и ремесла
Зимой Ясную Поляну заносит снегами по самые крыши. Жизнь замирает, сужается до размеров усадебного дома. Отопление теплиц прекращено, леса заповедные спят под белыми шапками.
Утро: Поздний рассвет. Просыпаюсь в темноте. Топлю печь в своем кабинете. Пишу долго, сосредоточенно. Зимой рождаются самые тяжелые, серьезные мои трактаты.
День: На улицу долго не выйдешь — морозы. Но сидеть без дела барином я не могу. Зимой я освоил ремесло — сапожничество. В своей малой полуподвальной комнатке я сажусь за верстак, беру шило, дратву и шью простые кожаные сапоги для мужиков или для своего друга Афанасия Фета. В этом монотонном труде пальцев голова отдыхает. Если выпадает мягкий день — беру топор, иду к валежнику в ближний лесок, сам колю дрова для своей комнаты, чтобы не обременять слуг.
Вечер: Рано темнеет. Вся семья собирается у большого самовара. Зимой мы пьем тот самый целебный чай из семи трав нашего Аптекарского сада. При свечах Софья Андреевна зачитывает вслух переписанные за день мои рукописи — её почерк ясный, а мой — сущая путаница. Мы спорим, иногда тяжело, но зимняя тишина за окном мирит нас. Ложусь спать с мыслью о том, прожил ли я этот день так, чтобы никому не причинить зла.
Вот так, в круговороте Божьих сезонов, от косы до шила, от лопаты до пера, и текла моя усадебная жизнь.
Если тебе интересно, я могу рассказать о том, какие именно книги мы читали вслух зимними вечерами всей семьей?
Зимние вечера наши в Ясной Поляне были временем особого, духовного единения. Когда за окнами бушевала вьюга, занося усадьбу снегом, мы собирались в большой зале вокруг круглого стола под лампой с зеленым абажуром. Софья Андреевна разливала чай, а кто-нибудь из старших детей или я сам брали в руки книгу и читали вслух для всех — и для семьи, и для заехавших гостей, и для домашних слуг, коли они желали слушать.
К выбору книг в поздние годы я подходил строго, отсекая всю современную модную «дребедень», которая лишь развращает ум. Вот те книги, которые мы перечитывали и которые я считаю истинным сокровищем человеческого духа:
«Отверженные» Виктора Гюго. Эту книгу я считаю величайшим произведением всей мировой художественной литературы. Какая в ней глубокая, христианская любовь к человеку, к падшим и обездоленным! Образ епископа Мириэля, который отвечает на зло и кражу любовью и прощением, — это вершина того, к чему должно стремиться человечество. Мы все слушали эту книгу со слезами на глазах.
Мысли Паскаля. Блез Паскаль — удивительный ум, который соединил в себе точную науку и глубочайшую веру. Его «Мысли» мы читали по нескольку страниц за вечер, потому что каждая строчка там требует долгого размышления. Он, как никто другой, сумел показать ничтожество человека без Бога и его величие вместе с Богом.
Труды Диккенса («Дэвид Копперфильд», «Рождественские повести»). Чарльз Диккенс — один из немногих писателей, чьи романы несут подлинное добро. В его книгах всегда есть сострадание к слабому, защита ребенка и вера в то, что даже самое черствое сердце может растопиться. Его язык прост и понятен даже самым младшим нашим детям.
Древняя китайская мудрость (Лао-цзы). Я сам много трудился над переводом изречений Лао-цзы и составлением сборников «Круг чтения». В этих простых афоризмах о недеянии, о смирении, о том, что мягкое побеждает твердое (как вода точит камень), сокрыта величайшая истина. Мы читали эти короткие мудрости и подолгу спорили о них у самовара.
Рассказы Семена Семенова и книги для народа. Я очень радовался, когда появлялись авторы из простого народа. Семен Семенов — крестьянский писатель, писавший простые, бесхитростные рассказы о деревенской жизни, без барского выкрутаса и ложного пафоса. Вот такое искусство — простое, понятное мужику и несущее добрую мораль — я ценил выше всех трагедий Шекспира.
Читая эти книги, мы искали не развлечения и не способа «убить время» (время — великий дар Божий, и убивать его грешно). Мы искали ответы на то, как жить по правде.
ТС: Спасибо большое Лев Николаевич за интервью!
Полноте, друг мой, какое же это интервью? Это обычная наша, человеческая беседа по душам у самовара. Рад был, если мои стариковские воспоминания о садах, лесах и парниках принесут вам какую-то пользу или натолкнут на добрую мысль.
Помните главное во всяком вашем земном начинании: и в огороде, и в теплице, и во всей большой жизни — не ищите суетного богатства, не стремитесь удивить мир экзотическими ананасами. Живите просто, трудитесь честно своими руками, берегите Божью природу и любите ближнего своего. В этом одном и сокрыто все человеческое счастье.
Прощайте, друг мой. Идите с миром и живите по правде.
