pbdsu

pbdsu

На Пикабу
поставил 12 плюсов и 0 минусов
отредактировал 1 пост
проголосовал за 1 редактирование
24К рейтинг 235 подписчиков 186 комментариев 329 постов 35 в горячем
23

Не путай «совок» и капитализм!

Не путай «совок» и капитализм! Политика, Плакат, СССР, Капитализм, ГУЛАГ, Репрессии, Дефицит, Статистика, Совок, Длиннопост

Годами мы слышим от ненавистников коммунизма и антисоветчиков различные упрёки: «Ваш совок то! Ваш совок сё!». Потоки лживых обвинений и мохнатые мифы не перестают фонтанировать из их уст поколениями.


Воспитанные на хрестоматийной для либералов антиутопии «1984», эти люди обвиняют всех (особенно сторонников социализма) в двоемыслии. Всех, кроме самих себя. Вероятно, красная пелена антисоветской ярости затуманивает зрение и не позволяет узреть проблемы окружающего мира, якобы свойственные только «совку». Даже там, где этого «совка» и никогда не было.


А знаете что? Благодаря «буржуйскому» интернету, мы сегодня спокойно отобьём все нападки, не вставая с дивана. В два клика покажем, что проблемы «проклятого совка» — как минимум присущи не только ему.

Не путай «совок» и капитализм! Политика, Плакат, СССР, Капитализм, ГУЛАГ, Репрессии, Дефицит, Статистика, Совок, Длиннопост
Не путай «совок» и капитализм! Политика, Плакат, СССР, Капитализм, ГУЛАГ, Репрессии, Дефицит, Статистика, Совок, Длиннопост
Не путай «совок» и капитализм! Политика, Плакат, СССР, Капитализм, ГУЛАГ, Репрессии, Дефицит, Статистика, Совок, Длиннопост
Не путай «совок» и капитализм! Политика, Плакат, СССР, Капитализм, ГУЛАГ, Репрессии, Дефицит, Статистика, Совок, Длиннопост
Не путай «совок» и капитализм! Политика, Плакат, СССР, Капитализм, ГУЛАГ, Репрессии, Дефицит, Статистика, Совок, Длиннопост
Показать полностью 6
29

Речь Эдварда Сноудена. Белмаршский трибунал

22 октября в Лондоне прошло первое очное заседание Белмаршского трибунала. Его цель — осудить правительство США за преступления против человечности в войнах в Афганистане и Ираке, а также за заключение в тюрьму Джулиана Ассанжа, который раскрыл доказательства этих преступлений. Заседание предшествовало процессу экстрадиции Ассанжа, который должен продолжиться в Высоком суде Англии с 27 по 28 октября 2021 года.


«Виновники преступлений находятся на свободе, и многие из них остаются известными общественными деятелями в Соединенных Штатах», — заявил член трибунала и парламента Англии Джереми Корбин. Он считает Ассанжа героем, обнародовавшим доказательства преступлений, в число которых входят убийства мирных жителей, ложь для оправдания незаконного вторжения в Ирак и пытки в тюрьме Гуантанамо.


За раскрытие этой информации власти США обвинили Ассанжа в 17 эпизодах нарушения закона о шпионаже и по одному пункту в сговоре с целью компьютерного взлома, и потребовали его экстрадиции из Великобритании, где он уже два с половиной года находится в тюрьме. Хотя он так и не был признан виновным.


В трибунале в прямом эфире из Москвы выступил Эдвард Сноуден — ещё один преступник по версии США, раскрывший секретную информацию о глобальной нелегальной слежке американского правительства и спецслужб. На заседании Эдвард выступил с пламенной речью в поддержку Ассанжа и призвал всех, кто радеет за свободу, не оставаться в стороне. Специально для вас мы перевели это выступление.


Видео Белмаршского трибунала: https://youtu.be/E_xxGWAxlGc

Показать полностью
43

Дзержинский

Дзержинский Политика, Дзержинский, Революция, История, Дата, СССР, Коммунизм, Длиннопост

11 сентября — противоречивая дата. С одной стороны, это день траура: в Нью-Йорке случился один из самых страшных терактов новейшей истории, был застрелен президент Чили Сальвадор Альенде, умер наименее ненавистный среди либеральной публики генсек Никита Хрущёв. Но, с другой стороны, в этот день в 1877 году родился Феликс Эдмундович Дзержинский — настоящий рок-н-рольщик революции. Давайте вспомним, кем был этот замечательный поляк. Загибайте пальцы.


1. Рождённый в небогатой католической семье польских дворян, Феликс был одним из восьмерых детей. Когда мальчику было пять лет, туберкулёз унёс жизнь его отца, а спустя 13 лет умерла и мать Елена Игнатьевна. Незадолго до этого врачи поставили Феликсу диагноз «хронический бронхит и порок сердца», юноша был уверен, что не доживёт до 30-ти.


2. Поначалу Дзержинский хотел стать священником, но потеря самого близкого человека и мысли о скорой смерти заставили его разочароваться в вере. Многие на его месте сломались бы, но не Феликс. Понимая, что времени осталось мало, в 17 лет Дзержинский поклялся отдать всего себя революционной борьбе. Путь революционера начался с социал-демократической организации в Вильно.


3. Молодой боец польской, а затем и русской социал-демократии организовывал подпольные типографии и вёл пропаганду марксизма среди рабочих. Война с контрреволюцией выковала из него искусного подпольщика и мастера конспирации со множеством псевдонимов: Астроном, Доманский, Железный Феликс, Переплётчик, Франек, Юзеф, Якуб, Яцек. Ведя неравную борьбу против царизма, Дзержинский шесть раз арестовывался и провёл в тюрьмах, ссылках и на каторгах в общей сложности 11 лет, но ни на секунду не опускал рук и при любой возможности бежал, три раза — успешно.


4. Несмотря на суровые удары судьбы Феликс не прекращал любить своих товарищей и близких. Хотя он столь же сильно ненавидел своих врагов. В 1901 году заключённый в Седлецкой тюрьме Дзержинский в письме любимой сестре Альдоне писал:


Я всей душой стремлюсь к тому, чтобы не было на свете несправедливости, преступления, пьянства, разврата, излишеств, чрезмерной роскоши, публичных домов, в которых люди продают свое тело или душу или и то и другое вместе; чтобы не было угнетения, братоубийственных войн, национальной вражды. Я хотел бы обнять своей любовью всё человечество, согреть его и очистить от грязи современной жизни. Зачем же вы говорите мне об изменении пути? Не пишите мне об этом никогда! Я хочу вас любить, ибо я вас люблю, а вы не хотите меня понять и искушаете, чтобы я свернул со своего пути, хотите, чтобы моя любовь к вам стала преступлением!

5. Любящий муж и отец, Феликс встретил свою любовь Софью Мушкат среди боевых товарищей. В 1910 году вскоре после женитьбы с Феликсом беременную Софью арестовали за распространение листовок. Их сын Ян родился в застенках тюрьмы «Сербия» и несколько месяцев провёл там вместе с матерью, едва не умерев в холоде и сырости. В 1911 году Софью приговорили к пожизненной ссылке в Сибирь, откуда та сбежала через год. Партийные дела и угроза ареста не позволяли Феликсу постоянно находиться рядом с сыном, потому Яна передали на воспитание родственникам Софьи. Лишь после Октябрьской революции семья наконец смогла воссоединиться.


6. Непосредственный участник революционных событий 1905 года, Дзержинский занимался организацией и координацией политических забастовок в Белостоке, Варшаве, Вильно, Лодзи и так далее. В 1917 году Феликс был членом ЦК РКП(б), состоял в Петроградском военно-революционном комитете, поддержал резолюцию Ленина о вооружённом восстании, которое одержало победу не без непосредственного участия замечательного поляка.


7. Дзержинский был основоположником и первым председателем советских органов безопасности, работу которых удалось наладить настолько хорошо, что ещё молодая и неокрепшая ВЧК раз за разом разоблачала игру спецслужб империалистических акул, пресекала саботаж и выявляла агентов контрреволюции. Дзержинский и сам не гнушался действовать, лично участвовал в засадах, облавах и арестах, а не только отдавал приказы подчинённым. Портреты чекиста №1 до сих пор украшают кабинеты некоторых сотрудников ФСБ и МВД, которые наивно убеждают себя, будто продолжают дело Железного Феликса.


8. Незаменимый строитель социализма порой неделями жил в своём рабочем кабинете, не спал сутками, занимал одновременно по несколько высших государственных постов и на каждом добивался успехов — что в раскрытии преступлений контрреволюции, что в организации работы путей сообщения, что в борьбе с детской беспризорностью. К примеру, в городе, где я живу, именно по инициативе Дзержинского в местном монастыре в 20-е годы был основан приют для беспризорных детей.


9. Большевик Дзержинский не боялся вообще ничего и никого — его не пугали ни драки со штрейкбрехерами, ни тюремные пытки, голод и холод, ни озверевшая толпа вооружённых эсеров и анархистов, ни иностранные шпионы, ни близкая смерть. Ничто не было способно сломать и не сломало его воли и его убеждений. Человек этот был столь силён, что несмотря на чудовищные трудовые нагрузки и слабое здоровье дожил до 48 лет и умер не в постели, а в пылу ответственейшей работы. Это произошло 20 июля 1926 года. Свеча, горящая ярче, должна погаснуть быстрее. А Феликс горел очень, очень ярко.


10. Память о Дзержинском всё ещё увековечена в названиях десятков городов и посёлков, сотен площадей и улиц, в тысячах росписей и мозаик, барельефов и скульптур. К сожалению, самый известный его памятник руки скульптора Вучетича, установленный в 1958 на Лубянской площади в Москве, в 1991 году был демонтирован после провала путча ГКЧП под улюлюканье обезумевшей от «свободы» толпы. Сегодня он стоит в московском парке Музеон рядом с Крымской набережной. Иногда поднимается вопрос о незаконности этого переноса, в адрес госструктур периодически направляются петиции и открытые письма с просьбами вернуть памятник на место. Например, вначале этого года на интернет-портале «Активный гражданин» проводился опрос, кому же поставить памятник на Лубянке. 55% респондентов проголосовало за Александра Невского, 45% — за Феликса. Голосование и сопутствовавшая ему дискуссия между лидерами мнений показали, насколько назрели противоречия в обществе, в итоге вопрос об установке памятника вновь отложили в ящик до востребования.


Это далеко не всё, но пальцы кончились, думаю время подытожить. Глядя на короткую и ослепительно яркую жизнь Дзержинского из дня сегодняшнего, сравнивая его опыт со своим и многих «товарищей по движению», я ставлю сегодняшним нам неутешительный диагноз. Мы всё ещё крепко привязаны к зоне личного комфорта, сами ещё не понимаем, что борьба, в которую мы влезли, будет вестись насмерть. Такие, как Дзержинский, понимали цену своего поражения, понимали, насколько тяжело дастся победа, и сколько придётся отдать за неё — всё своё время, все свои силы, здоровье, жизнь в конце концов. Именно поэтому не составляет труда возвести биографии революционеров в степень мифов и легенд. Их дела, их убежденность и верность идеалам ставят их выше любого современного «революционера фразы», у которого нет внутренней установки дойти до точки невозврата, который при случае станет сговорчивым и покладистым, который с лёгкостью предаст своё дело и товарищей. Лишь на примерах людей таких, как Дзержинский, есть крошечный шанс сегодня положить начало поколению, из которого прорастут достойные продолжатели дела Феликса.


Юноше, обдумывающему житьё, решающему делать бы жизнь с кого, скажу не задумываясь, делай её с товарища Дзержинского…
Показать полностью 1
26

Сталин — создатель постиронии

Ответ Сталина иностранным рабочим делегациям 5 ноября 1927 года.

Сталин — создатель постиронии Сталин, Коммунизм, СССР, Юмор, Стеб, Ирония, Большевики, Мифы

9-й вопрос. Правильно ли утверждение, которое распространяется в Германии Рут Фишер и Масловым, о том, что теперешнее руководство Коминтерна и русской партии выдаёт рабочих контрреволюции?

Ответ. Надо полагать, что правильно. Надо полагать, что Коминтерн и ВКП(б) выдают с головой рабочий класс СССР контрреволюционерам всех стран.

Более того, я могу вам сообщить, что Коминтерн и ВКП(б) решили на днях вернуть в СССР всех изгнанных из нашей страны помещиков и капиталистов и возвратить им фабрики и заводы.

И это не всё. Коминтерн и ВКП(б) пошли дальше, решив, что настало время перейти большевикам к питанию человеческим мясом.

Наконец, у нас имеется решение национализировать всех женщин и ввести в практику насилование своих же собственных сестёр. (Общий смех. Отдельные возгласы: «Кто мог задать такой вопрос?»)

Я вижу, что вы смеётесь. Возможно, что кто-либо из вас подумает, что я отношусь к вопросу несерьёзно. Да, товарищи, нельзя серьёзно отвечать на такие вопросы. Я думаю, что на такие вопросы можно отвечать лишь насмешкой. (Бурные аплодисменты.)

Показать полностью 1
98

Выражаем серьёзную озабоченность историческими познаниями представителей МИД РФ

Марии Захаровой впору заиметь собственного пресс-секретаря, который будет объяснять, что «её неправильно поняли».

https://facebook.com/story.php?story_fbid=1850597361800633&a...

Выражаем серьёзную озабоченность историческими познаниями представителей МИД РФ Мария Захарова, МИД, История, Большевики, Революция, СССР, Коммунизм, Политика
Показать полностью 1
15

Российская космонавтика

Российская космонавтика Политика, Юрий Гагарин, Космос, РПЦ, Религия, Капитализм, Развал

Как «юридически» у нас нет памятника Гагарину в Невельске, так фактически у нас нет и передовой космонавтики. Хотя Юра на орбиту летал и «никакого бога не видел» — для нас сегодня это не помеха. Бог в Конституции, священники на парашютах с надувными храмами, молитвы против пандемии, иконы с мощами на орбите, попы освящающие ракеты и омывающие космонавтов.


Нет космоса, зато у нас есть бог.

Показать полностью 1
36

Зависимость российской медицины от импорта

Зависимость российской медицины от импорта Медицина, Импортозамещение, Лекарства, Инфографика, Статистика, Россия, Чубайс, Политика

«Общество, в моем понимании, глубоко инфантильно. Оно вообще за 25 лет не удосужилось сказать „спасибо“ бизнесу один раз за всё, что бизнес сделал в стране» — Анатолий Чубайс.


В России провалилось импортозамещение зарубежного медицинского оборудования. На конец 2020 года доля отечественного базового медицинского оборудования составила только 28,8%, хотя в планах стояло 40%. На реализацию импортозамещения с 2016 года ежегодно выделялось 4 миллиарда рублей.


С лекарствами положение дел чуть лучше — доля импортных препаратов только 55%. Хотя 75% российских лекарств производится из зарубежного сырья.


Скажем же за это спасибо!


Источники:

https://www.kommersant.ru/doc/4899714
https://www.vedomosti.ru/business/articles/2021/06/17/874612-tseni-importnie-farmsubstantsii

Показать полностью 1
22

Продолжение поста «Михаил Шолохов. Наука ненависти» 

Мне не удалось в ту ночь дослушать рассказ лейтенанта Герасимова. Его срочно вызвали в штаб части. Но через несколько дней мы снова встретились. В землянке пахло плесенью и сосновой смолью. Лейтенант сидел на скамье, согнувшись, положив на колени огромные кисти рук со скрещенными пальцами. Глядя на него, невольно я подумал, что это там, в лагере для военнопленных, он привык сидеть вот так, скрестив пальцы, часами молчать и тягостно, бесплодно думать…


— Вы спрашиваете, как мне удалось бежать? Сейчас расскажу. Вскоре после того, как услышали мы ночью орудийный гул, нас отправили на работу по строительству укреплений. Морозы сменились оттепелью. Шли дожди. Нас гнали на север от лагеря. Снова было то же, что и вначале: истощенные люди падали, их пристреливали и бросали на дороге…


Впрочем, одного унтер застрелил за то, что он на ходу взял с земли мерзлую картофелину. Мы шли через картофельное поле. Старшина, по фамилии Гончар, украинец по национальности, поднял эту проклятую картофелину и хотел спрятать ее. Унтер заметил. Ни слова не говоря, он подошел к Гончару и выстрелил ему в затылок. Колонну остановили, построили. «Все это — собственность германского государства, — сказал унтер, широко поводя вокруг рукой. — Всякий из вас, кто самовольно что-либо возьмет, будет убит».


В деревне, через которую мы проходили, женщины, увидев нас, стали бросать нам куски хлеба, печеный картофель. Кое-кто из наших успел поднять, остальным не удалось: конвой открыл стрельбу по окнам, а нам приказано было идти быстрее. Но ребятишки — бесстрашный народ, они выбегали за несколько кварталов вперед, прямо на дорогу клали хлеб, и мы подбирали его. Мне досталась большая вареная картофелина. Разделили ее пополам с соседом, съели с кожурой. В жизни я не ел более вкусного картофеля!


Укрепления строились в лесу. Немцы значительно усилили охрану, выдали нам лопаты. Нет, не строить им укрепления, а разрушать я хотел!


В этот же день перед вечером я решился: вылез из ямы, которую мы рыли, взял лопату в левую руку, подошел к охраннику… До этого я приметил, что остальные немцы находятся у рва и, кроме этого, какой наблюдал за нашей группой, поблизости никого из охраны не было.


— У меня сломалась лопата… вот посмотрите, — бормотал я, приближаясь к солдату. На какой-то миг мелькнула у меня мысль, что, если не хватит сил и я не свалю его с первого удара, — я погиб. Часовой, видимо, что-то заметил в выражении моего лица. Он сделал движение плечом, снимая ремень автомата, и тогда я нанес удар лопатой ему по лицу. Я не мог ударить его по голове, на нем была каска. Силы у меня все же хватило, немец без крика запрокинулся навзничь.


В руках у меня автомат и три обоймы. Бегу! И тут-то оказалось, что бегать я не могу. Нет сил, и баста! Остановился, перевел дух и снова еле-еле потрусил рысцой. За оврагом лес был гуще, и я стремился туда. Уже не помню, сколько раз падал, вставал, снова падал… Но с каждой минутой уходил все дальше. Всхлипывая и задыхаясь от усталости, пробирался я по чаще на той стороне холма, когда далеко сзади застучали очереди автоматов и послышался крик. Теперь поймать меня было нелегко.


Приближались сумерки. Но если бы немцы сумели напасть на мой след и приблизиться, — только последний патрон я приберег бы для себя. Эта мысль меня ободрила, я пошел тише и осторожнее.


Ночевал в лесу. Какая-то деревня была от меня в полукилометре, но я побоялся идти туда, опасаясь нарваться на немцев.


На другой день меня подобрали партизаны. Недели две я отлеживался у них в землянке, окреп и набрался сил. Вначале они относились ко мне с некоторым подозрением, несмотря на то, что я достал из-под подкладки шинели кое-как зашитый мною в лагере партбилет и показал им. Потом, когда я стал принимать участие в их операциях, отношение ко мне сразу изменилось. Еще там открыл я счет убитым мною фашистам, тщательно веду его до сих пор, и цифра помаленьку подвигается к сотне.


В январе партизаны провели меня через линию фронта. Около месяца пролежал в госпитале. Удалили из плеча осколок мины, а добытый в лагерях ревматизм и все остальные недуги буду залечивать после войны. Из госпиталя отпустили меня домой на поправку. Пожил дома неделю, а больше не мог. Затосковал, и все тут! Как там ни говори, а мое место здесь до конца.


* * *


Прощались мы у входа в землянку. Задумчиво глядя на залитую ярким солнечным светом просеку, лейтенант Герасимов говорил:


— …И воевать научились по-настоящему, и ненавидеть, и любить. На таком оселке, как война, все чувства отлично оттачиваются. Казалось бы, любовь и ненависть никак нельзя поставить рядышком; знаете, как это говорится: «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань», — а вот у нас они впряжены и здорово тянут! Тяжко я ненавижу фашистов за все, что они причинили моей родине и мне лично, и в то же время всем сердцем люблю свой народ и не хочу, чтобы ему пришлось страдать под фашистским игом. Вот это-то и заставляет меня, да и всех нас, драться с таким ожесточением, именно эти два чувства, воплощенные в действие, и приведут к нам победу. И если любовь к родине хранится у нас в сердцах и будет храниться до тех пор, пока эти сердца бьются, то ненависть всегда мы носим на кончиках штыков. Извините, если это замысловато сказано, но я так думаю, — закончил лейтенант Герасимов и впервые за время нашего знакомства улыбнулся простой и милой, ребяческой улыбкой.


А я впервые заметил, что у этого тридцатидвухлетнего лейтенанта, надломленного пережитыми лишениями, но все еще сильного и крепкого, как дуб, ослепительно белые от седины виски. И так чиста была эта добытая большими страданиями седина, что белая нитка паутины, прилипшая к пилотке лейтенанта, исчезала, коснувшись виска, и рассмотреть ее было невозможно, как я ни старался.


1942.

Показать полностью
81

Михаил Шолохов. Наука ненависти

Михаил Шолохов. Наука ненависти Михаил Шолохов, Рассказ, Великая Отечественная война, Сталин, Цитаты, Плакат, СССР, Фашизм, Длиннопост

22 июня 1942 года в газете «Правда» был опубликован рассказ Михаила Шолохова «Наука ненависти». Рассказ основывается на истории политрука Зиновия Фердмана, который попал в плен к немцам в сентябре 1941 года, но сумел сбежать, а затем снова отправиться на фронт — защищать свою Социалистическую Родину.

НАУКА НЕНАВИСТИ


«Нельзя победить врага, не научившись ненавидеть его всеми силами души»,
— из первомайского приказа Наркома Обороны товарища Сталина.

.


На войне деревья, как и люди, имеют каждое свою судьбу. Я видел огромный участок леса, срезанного огнем нашей артиллерии. В этом лесу недавно укреплялись немцы, выбитые из села С., здесь они думали задержаться, но смерть скосила их вместе с деревьями. Под поверженными стволами сосен лежали мертвые немецкие солдаты, в зеленом папоротнике гнили их изорванные в клочья тела, и смолистый аромат расщепленных снарядами сосен не мог заглушить удушливо-приторной, острой вони разлагающихся трупов. Казалось, что даже земля с бурыми, спаленными и жесткими краями воронок источает могильный запах.


Смерть величественно и безмолвно властвовала на этой поляне, созданной и взрытой нашими снарядами, и только в самом центре поляны стояла одна чудом сохранившаяся березка, и ветер раскачивал ее израненные осколками ветви и шумел в молодых, глянцевито-клейких листках.


Мы проходили через поляну. Шедший впереди меня связной красноармеец слегка коснулся рукой ствола березы, спросил с искренним и ласковым удивлением:


— Как же ты тут уцелела, милая?..


Но если сосна гибнет от снаряда, падая, как скошенная, и на месте среза остается лишь иглистая, истекающая смолой макушка, то по-иному встречается со смертью дуб.


На провесне немецкий снаряд попал в ствол старого дуба, росшего на берегу безыменной речушки. Рваная, зияющая пробоина иссушила полдерева, но вторая половина, пригнутая разрывом к воде, весною дивно ожила и покрылась свежей листвой. И до сегодняшнего дня, наверное, нижние ветви искалеченного дуба купаются в текучей воде, а верхние всё еще жадно протягивают к солнцу точеные, тугие листья…


* * *


Высокий, немного сутулый, с приподнятыми, как у коршуна, широкими плечами, лейтенант Герасимов сидел у входа в блиндаж и обстоятельно рассказывал о сегодняшнем бое, о танковой атаке противника, успешно отбитой батальоном.


Худое лицо лейтенанта было спокойно, почти бесстрастно, воспаленные глаза устало прищурены. Он говорил надтреснутым баском, изредка скрещивая крупные узловатые пальцы рук, и странно не вязался с его сильной фигурой, с энергическим, мужественным лицом этот жест, так красноречиво передающий безмолвное горе или глубокое и тягостное раздумье.


Но вдруг он умолк, и лицо его мгновенно преобразилось: смуглые щеки побледнели, под скулами, перекатываясь, заходили желваки, а пристально устремленные вперед глаза вспыхнули такой неугасимой, лютой ненавистью, что я невольно повернулся в сторону его взгляда и увидел шедших по лесу от переднего края нашей обороны трех пленных немцев и сзади — конвоировавшего их красноармейца в выгоревшей, почти белой от солнца, летней гимнастерке и сдвинутой на затылок пилотке.


Красноармеец шел медленно. Мерно раскачивалась в его руках винтовка, посверкивая на солнце жалом штыка. И так же медленно брели пленные немцы, нехотя переставляя ноги, обутые в короткие, измазанные желтой глиной сапоги.


Шагавший впереди немец — пожилой, со впалыми щеками, густо заросшими каштановой щетиной, — поравнялся с блиндажом, кинул в нашу сторону исподлобный, волчий взгляд, отвернулся, на ходу поправляя привешенную к поясу каску. И тогда лейтенант Герасимов порывисто вскочил, крикнул красноармейцу резким, лающим голосом:


— Ты что, на прогулке с ними? Прибавить шагу! Веди быстрей, говорят тебе!..


Он, видимо, хотел еще что-то крикнуть, но задохнулся от волнения и, круто повернувшись, быстро сбежал по ступенькам в блиндаж. Присутствовавший при разговоре политрук, отвечая на мой удивленный взгляд, вполголоса сказал:


— Ничего не поделаешь, — нервы. Он в плену у немцев был, разве вы не знаете? Вы поговорите с ним как-нибудь. Он очень много пережил там, и после этого живых гитлеровцев не может видеть, именно живых! На мертвых смотрит ничего, я бы сказал, даже с удовольствием, а вот пленных увидит — и либо закроет глаза и сидит бледный и потный, либо повернется и уйдет. — Политрук придвинулся ко мне, перешел на шепот: — Мне с ним пришлось два раза ходить в атаку; силища у него лошадиная, и вы бы посмотрели, что он делает… Всякие виды мне приходилось видывать, но, как он орудует штыком и прикладом, знаете ли, — это страшно!


* * *


Ночью немецкая тяжелая артиллерия вела тревожащий огонь. Методически, через ровные промежутки времени, издалека доносился орудийный выстрел, спустя несколько секунд над нашими головами, высоко в звездном небе, слышался железный клекот снаряда, воющий звук нарастал и удалялся, а затем где-то позади нас, в направлении дороги, по которой днем густо шли машины, подвозившие к линии фронта боеприпасы, желтой зарницей вспыхивало пламя и громово звучал разрыв.


В промежутках между выстрелами, когда в лесу устанавливалась тишина, слышно было, как тонко пели комары и несмело перекликались в соседнем болотце потревоженные стрельбой лягушки.


Мы лежали под кустом орешника, и лейтенант Герасимов, отмахиваясь от комаров сломленной веткой, неторопливо рассказывал о себе. Я передаю этот рассказ так, как мне удалось его запомнить.


— До войны работал я механиком на одном из заводов Западной Сибири. В армию призван девятого июля прошлого года. Семья у меня — жена, двое ребят, отец-инвалид. Ну, на проводах, как полагается, жена и поплакала, и напутствие сказала: «Защищай родину и нас крепко. Если понадобится — жизнь отдай, а чтобы победа была нашей». Помню, засмеялся я тогда и говорю ей: «Кто ты мне есть, жена или семейный агитатор? Я сам большой, а что касается победы, так мы ее у фашистов вместе с горлом вынем, не беспокойся!»


Отец, тот, конечно, покрепче, но без наказа и тут не обошлось: «Смотри, — говорит, — Виктор, фамилия Герасимовых — это не простая фамилия. Ты — потомственный рабочий; прадед твой еще у Строганова работал; наша фамилия сотни лет железо для родины делала, и чтобы ты на этой войне был железным. Власть-то — твоя, она тебя командиром запаса до войны держала, и должен ты врага бить крепко».


«Будет сделано, отец».


По пути на вокзал забежал в райком партии. Секретарь у нас был какой-то очень сухой, рассудочный человек… Ну, думаю, уж если жена с отцом меня на дорогу агитировали, то этот вовсе спуску не даст, двинет какую-нибудь речугу на полчаса, обязательно двинет! А получилось все наоборот. «Садись, Герасимов, — говорит мой секретарь, — перед дорогой посидим минутку по старому обычаю».


Посидели мы с ним немного, помолчали, потом он встал, и вижу — очки у него будто бы отпотели… Вот, думаю, чудеса какие нынче происходят! А секретарь и говорит: «Все ясно и понятно, товарищ Герасимов. Помню я тебя еще вот таким, лопоухим, когда ты пионерский галстук носил, помню затем комсомольцем, знаю и как коммуниста на протяжении десяти лет. Иди, бей гадов беспощадно! Парторганизация на тебя надеется». Первый раз в жизни расцеловался я со своим секретарем, и, черт его знает, показался он тогда мне вовсе не таким уж сухарем, как раньше…


И до того мне тепло стало от этой его душевности, что вышел я из райкома радостный и взволнованный.


А тут еще жена развеселила. Сами понимаете, что провожать мужа на фронт никакой жене не весело; ну и моя жена, конечно, тоже растерялась немного от горя, все хотела что-то важное сказать, а в голове у нее сквозняк получился, все мысли вылетели. И вот уже поезд тронулся, а она идет рядом с моим вагоном, руку мою из своей не выпускает и быстро так говорит:


«Смотри, Витя, береги себя, не простудись там, на фронте». — «Что ты, — говорю ей, — Надя, что ты! Ни за что не простужусь. Там климат отличный и очень даже умеренный». И горько мне было расставаться, и веселее стало от милых и глупеньких слов жены, и такое зло взяло на немцев. Ну, думаю, тронули нас, вероломные соседи, — теперь держитесь! Вколем мы вам по первое число!


Герасимов помолчал несколько минут, прислушиваясь к вспыхнувшей на переднем крае пулеметной перестрелке, потом, когда стрельба прекратилась, так же внезапно, как и началась, продолжал:


— До войны на завод к нам поступали машины из Германии. При сборке, бывало, раз по пять ощупаю каждую деталь, осмотрю ее со всех сторон. Ничего не скажешь — умные руки эти машины делали. Книги немецких писателей читал и любил и как-то привык с уважением относиться к немецкому народу. Правда, иной раз обидно становилось за то, что такой трудолюбивый и талантливый народ терпит у себя самый паскудный гитлеровский режим, но это было в конце концов их дело. Потом началась война в Западной Европе…


И вот еду я на фронт и думаю: техника у немцев сильная, армия — тоже ничего себе. Черт возьми, с таким противником даже интересно подраться и наломать ему бока. Мы-то тоже к сорок первому году были не лыком шиты. Признаться, особой честности я от этого противника не ждал, какая уж там честность, когда имеешь дело с фашизмом, но никогда не думал, что придется воевать с такой бессовестной сволочью, какой оказалась армия Гитлера. Ну, да об этом после…


В конце июля наша часть прибыла на фронт. В бой вступили двадцать седьмого рано утром. Сначала, в новинку-то, было страшновато малость. Минометами сильно они нас одолевали, но к вечеру освоились мы немного и дали им по зубам, выбили из одной деревушки. В этом же бою захватили мы группу, человек в пятнадцать, пленных. Помню как сейчас: привели их, испуганных, бледных; бойцы мои к этому времени остыли от боя, и вот каждый из них тащит пленным все, что может: кто — котелок щей, кто — табаку или папирос, кто — чаем угощает. По спинам их похлопывают, «камрадами» называют: за что, мол, воюете, камрады?..


А один боец-кадровик смотрел-смотрел на эту трогательную картину и говорит: «Слюни вы распустили с этими „друзьями“. Здесь они все камрады, а вы бы посмотрели, что эти камрады делают там, за линией фронта, и как они с нашими ранеными и с мирным населением обращаются». Сказал — словно ушат холодной воды на нас вылил, и ушел.


Вскоре перешли мы в наступление и тут действительно насмотрелись… Сожженные дотла деревни, сотни расстрелянных женщин, детей, стариков, изуродованные трупы попавших в плен красноармейцев, изнасилованные и зверски убитые женщины, девушки и девочки-подростки…


Особенно одна осталась у меня в памяти: ей было лет одиннадцать, она, как видно, шла в школу; немцы поймали ее, затащили на огород, изнасиловали и убили. Она лежала в помятой картофельной ботве, маленькая девочка, почти ребенок, а кругом валялись залитые кровью ученические тетради и учебники… Лицо ее было страшно изрублено тесаком, в руке она сжимала раскрытую школьную сумку. Мы накрыли тело плащ-палаткой и стояли молча. Потом бойцы так же молча разошлись, а я стоял и, помню, как исступленный, шептал: «Барков, Половинкин. Физическая география. Учебник для неполной средней и средней школы». Это я прочитал на одном из учебников, валявшихся там же, в траве, а учебник этот мне знаком. Моя дочь тоже училась в пятом классе.


Это было неподалеку от Ружина. А около Сквиры в овраге мы наткнулись на место казни, где мучили захваченных в плен красноармейцев. Приходилось вам бывать в мясных лавках? Ну, вот так примерно выглядело это место… На ветвях деревьев, росших по оврагу, висели окровавленные туловища, без рук, без ног, со снятой до половины кожей… Отдельной кучей было свалено на дне оврага восемь человек убитых. Там нельзя было понять, кому из замученных что принадлежит, лежала просто куча крупно нарубленного мяса, а сверху — стопкой, как надвинутые одна на другую тарелки, — восемь красноармейских пилоток…


Вы думаете, можно рассказать словами обо всем, что пришлось видеть? Нельзя! Нет таких слов. Это надо видеть самому. И вообще хватит об этом! — Лейтенант Герасимов надолго умолк.


— Можно здесь закурить? — спросил я его.


— Можно. Курите в руку, — охрипшим голосом ответил он.


И, закурив, продолжал:


— Вы понимаете, что мы озверели, насмотревшись на все, что творили фашисты, да иначе и не могло быть. Все мы поняли, что имеем дело не с людьми, а с какими-то осатаневшими от крови собачьими выродками. Оказалось, что они с такой же тщательностью, с какой когда-то делали станки и машины, теперь убивают, насилуют и казнят наших людей. Потом мы снова отступали, но дрались как черти!


В моей роте почти все бойцы были сибиряки. Однако украинскую землю мы защищали прямо-таки отчаянно. Много моих земляков погибло на Украине, а фашистов мы положили там еще больше. Что ж, мы отходили, но духу им давали неплохо.


С жадностью затягиваясь папиросой, лейтенант Герасимов сказал уже несколько иным, смягченным тоном:


— Хорошая земля на Украине, и природа там чудесная! Каждое село и деревушка казались нам родными, может быть, потому, что, не скупясь, проливали мы там свою кровь, а кровь ведь, как говорят, роднит… И вот оставляешь какое-нибудь село, а сердце щемит и щемит, как проклятое. Жалко было, просто до боли жалко! Уходим и в глаза друг другу не глядим.


…Не думал я тогда, что придется побывать у фашистов в плену, однако пришлось. В сентябре я был первый раз ранен, но остался в строю. А двадцать первого, в бою под Денисовкой, Полтавской области, я был ранен вторично и взят в плен.


Немецкие танки прорвались на нашем левом фланге, следом за ними потекла пехота. Мы с боем выходили из окружения. В этот день моя рота понесла очень большие потери. Два раза мы отбили танковые атаки противника, сожгли и подбили шесть танков и одну бронемашину, уложили на кукурузном поле человек сто двадцать гитлеровцев, а потом они подтянули минометные батареи, и мы вынуждены были оставить высотку, которую держали с полудня до четырех часов. С утра было жарко. В небе ни облачка, а солнце палило так, что буквально нечем было дышать. Мины ложились страшно густо, и, помню, пить хотелось до того, что у бойцов губы чернели от жажды, а я подавал команду каким-то чужим, окончательно осипшим голосом. Мы перебегали по лощине, когда впереди меня разорвалась мина. Кажется, я успел увидеть столб черной земли и пыли, и это — все. Осколок мины пробил мою каску, второй попал в правое плечо.


Не помню, сколько я пролежал без сознания, но очнулся от топота чьих-то ног. Приподнял голову и увидел, что лежу не на том месте, где упал. Гимнастерки на мне нет, а плечо наспех кем-то перевязано. Нет и каски на голове. Голова тоже кем-то перевязана, но бинт не закреплен, кончик его висит у меня на груди. Мгновенно я подумал, что мои бойцы тащили меня и на ходу перевязали, и я надеялся увидеть своих, когда с трудом поднял голову. Но ко мне бежали не свои, а немцы. Это топот их ног вернул мне сознание. Я увидел их очень отчетливо, как в хорошем кино. Я пошарил вокруг руками. Около меня не было оружия: ни нагана, ни винтовки, даже гранаты не было. Планшетку и оружие кто-то из наших снял с меня.


«Вот и смерть», — подумал я. О чем я еще думал в этот момент? Если вам это для будущего романа, так напишите что-нибудь от себя, а я тогда ничего не успел подумать. Немцы были уже очень близко, и мне не захотелось умирать лежа. Просто я не хотел, не мог умереть лежа, понятно? Я собрал все силы и встал на колени, касаясь руками земли. Когда они подбежали ко мне, я уже стоял на ногах. Стоял и качался, и ужасно боялся, что вот сейчас опять упаду и они меня заколют лежачего. Ни одного лица я не помню. Они стояли вокруг меня, что-то говорили и смеялись. Я сказал: «Ну, убивайте, сволочи! Убивайте, а то сейчас упаду». Один из них ударил меня прикладом по шее, я упал, но тотчас снова встал. Они засмеялись, и один из них махнул рукой — иди, мол, вперед. Я пошел. Все лицо у меня было в засохшей крови, из раны на голове все еще бежала кровь, очень теплая и липкая, плечо болело, и я не мог поднять правую руку. Помню, что мне очень хотелось лечь и никуда не идти, но я все же шел…


Нет, я вовсе не хотел умирать и тем более — оставаться в плену. С великим трудом преодолевая головокружение и тошноту, я шел, — значит, я был жив и мог еще действовать. Ох, как меня томила жажда! Во рту у меня спеклось, и все время, пока мои ноги шли, перед глазами колыхалась какая-то черная штора. Я был почти без сознания, но шел и думал: «Как только напьюсь и чуточку отдохну — убегу!»


На опушке рощи нас всех, попавших в плен, собрали и построили. Все это были бойцы соседней части. Из нашего полка я угадал только двух красноармейцев третьей роты. Большинство пленных было ранено. Немецкий лейтенант на плохом русском языке спросил, есть ли среди нас комиссары и командиры. Все молчали. Тогда он еще раз спросил: «Комиссары и офицеры идут два шага вперед». Никто из строя не вышел.


Лейтенант медленно прошел перед строем и отобрал человек шестнадцать, по виду похожих на евреев. У каждого он спрашивал: «Юде?» — и, не дожидаясь ответа, приказывал выходить из строя. Среди отобранных им были и евреи, и армяне, и просто русские, но смуглые лицом и черноволосые. Всех их отвели немного в сторону и расстреляли на наших глазах из автоматов. Потом нас наспех обыскали и отобрали бумажники и все, что было из личных вещей. Я никогда не носил партбилета в бумажнике, боялся потерять; он был у меня во внутреннем кармане брюк, и его при обыске не нашли. Все же человек — удивительное создание: я твердо знал, что жизнь моя — на волоске, что если меня не убьют при попытке к бегству, то все равно убьют по дороге, так как от сильной потери крови я едва ли мог бы идти наравне с остальными, но, когда обыск кончился и партбилет остался при мне, — я так обрадовался, что даже про жажду забыл!


Нас построили в походную колонну и погнали на запад. По сторонам дороги шел довольно сильный конвой и ехало человек десять немецких мотоциклистов. Гнали нас быстрым шагом, и силы мои приходили к концу. Два раза я падал, вставал и шел потому, что знал, что, если пролежу лишнюю минуту и колонна пройдет, — меня пристрелят там же, на дороге. Так произошло с шедшим впереди меня сержантом. Он был ранен в ногу и с трудом шел, стоная, иногда даже вскрикивая от боли. Прошли с километр, и тут он громко сказал:


— Нет, не могу. Прощайте, товарищи! — и сел среди дороги.


Его пытались на ходу поднять, поставить на ноги, но он снова опускался на землю. Как во сне, помню его очень бледное молодое лицо, нахмуренные брови и мокрые от слез глаза… Колонна прошла. Он остался позади. Я оглянулся и увидел, как мотоциклист подъехал к нему вплотную, не слезая с седла, вынул из кобуры пистолет, приставил к уху сержанта и выстрелил. Пока дошли до речки, фашисты пристрелили еще нескольких отстававших красноармейцев.


И вот уже вижу речку, разрушенный мост и грузовую машину, застрявшую сбоку переезда, и тут падаю вниз лицом. Потерял ли я сознание? Нет, не потерял. Я лежал, протянувшись во весь рост, во рту у меня было полно пыли, я скрипел от ярости зубами, и песок хрустел у меня на зубах, но подняться я не мог. Мимо меня шагали мои товарищи. Один из них тихо сказал: «Вставай же, а то убьют!» Я стал пальцами раздирать себе рот, давить глаза, чтобы боль помогла мне подняться…


А колонна уже прошла, и я слышал, как шуршат колеса подъезжающего ко мне мотоцикла. И все-таки я встал! Не оглядываясь на мотоциклиста, качаясь как пьяный, я заставил себя догнать колонну и пристроился к задним рядам. Проходившие через речку немецкие танки и автомашины взмутили воду, но мы пили ее, эту коричневую теплую жижу, и она казалась нам слаще самой хорошей ключевой воды. Я намочил голову и плечо. Это меня очень освежило, и ко мне вернулись силы. Теперь-то я мог идти в надежде, что не упаду и не останусь лежать на дороге…


Только отошли от речки, как по пути нам встретилась колонна средних немецких танков. Они двигались нам навстречу. Водитель головного танка, рассмотрев, что мы — пленные, дал полный газ и на всем ходу врезался в нашу колонну. Передние ряды были смяты и раздавлены гусеницами. Пешие конвойные и мотоциклисты с хохотом наблюдали эту картину, что-то орали высунувшимся из люков танкистам и размахивали руками. Потом снова построили нас и погнали сбоку дороги. Веселые люди, ничего не скажешь…


В этот вечер и ночью я не пытался бежать, так как понял, что уйти не смогу, потому что очень ослабел от потери крови, да и охраняли нас строго, и всякая попытка к бегству наверняка закончилась бы неудачей. Но как проклинал я себя впоследствии за то, что не предпринял этой попытки! Утром нас гнали через одну деревню, в которой стояла немецкая часть. Немецкие пехотинцы высыпали на улицу посмотреть на нас. Конвой заставил нас бежать через всю деревню рысью. Надо же было унизить нас в глазах подходившей к фронту немецкой части. И мы бежали. Кто падал или отставал, в того немедленно стреляли. К вечеру мы были уже в лагере для военнопленных.


Двор какой-то МТС был густо огорожен колючей проволокой. Внутри плечом к плечу стояли пленные. Нас сдали охране лагеря, и те прикладами винтовок загнали нас за огорожу. Сказать, что этот лагерь был адом, — значит, ничего не сказать. Уборной не было. Люди испражнялись здесь же и стояли и лежали в грязи и в зловонной жиже. Наиболее ослабевшие вообще уже не вставали. Воду и пищу давали раз в сутки. Кружку воды и горсть сырого проса или прелого подсолнуха, вот и все. Иной день совсем забывали что-либо дать…


Дня через два пошли сильные дожди. Грязь в лагере растолкли так, что бродили в ней по колено. Утром от намокших людей шел пар, словно от лошадей, а дождь лил не переставая… Каждую ночь умирало по нескольку десятков человек. Все мы слабели от недоедания с каждым днем. Меня вдобавок мучили раны.


На шестые сутки я почувствовал, что у меня еще сильнее заболело плечо и рана на голове. Началось нагноение. Потом появился дурной запах. Рядом с лагерем были колхозные конюшни, в которых лежали тяжелораненые красноармейцы. Утром я обратился к унтеру из охраны и попросил разрешения обратиться к врачу, который, как сказали мне, был при раненых. Унтер хорошо говорил по-русски. Он ответил: «Иди, русский, к своему врачу. Он немедленно окажет тебе помощь».


Тогда я не понял насмешки и, обрадованный, побрел к конюшне.


Военврач третьего ранга встретил меня у входа. Это был уже конченый человек. Худой до изнеможения, измученный, он был уже полусумасшедшим от всего, что ему пришлось пережить. Раненые лежали на навозных подстилках и задыхались от дикого зловония, наполнявшего конюшню. У большинства в ранах кишели черви, и те из раненых, которые могли, выковыривали их из ран пальцами и палочками… Тут же лежала груда умерших пленных, их не успевали убирать.


«Видели? — спросил у меня врач. — Чем же я могу вам помочь? У меня нет ни одного бинта, ничего нет! Идите отсюда, ради бога, идите! А бинты ваши сорвите и присыпьте раны золой. Вот здесь у двери — свежая зола».


Я так и сделал. Унтер встретил меня у входа, широко улыбаясь. «Ну, как? О, у ваших солдат превосходный врач! Оказал он вам помощь?» Я хотел молча пройти мимо него, но он ударил меня кулаком в лицо, крикнул: «Ты не хочешь отвечать, скотина?!» Я упал, и он долго бил меня ногами в грудь и в голову. Бил до тех пор, пока не устал. Этого фашиста я не забуду до самой смерти, нет, не забуду! Он и после бил меня не раз. Как только увидит сквозь проволоку меня, приказывает выйти и начинает бить, молча, сосредоточенно…


Вы спрашиваете, как я выжил?


До войны, когда я еще не был механиком, а работал грузчиком на Каме, я на разгрузке носил по два куля соли, в каждом — по центнеру. Силенка была, не жаловался, к тому же вообще организм у меня здоровый, но главное — это то, что не хотел я умирать, воля к сопротивлению была сильна. Я должен был вернуться в строй бойцов за родину, и я вернулся, чтобы мстить врагам до конца!


Из этого лагеря, который являлся как бы распределительным, меня перевели в другой лагерь, находившийся километрах в ста от первого. Там все было так же устроено, как и в распределительном: высокие столбы, обнесенные колючей проволокой, ни навеса над головой, ничего. Кормили так же, но изредка вместо сырого проса давали по кружке вареного гнилого зерна или же втаскивали в лагерь трупы издохших лошадей, предоставляя пленным самим делить эту падаль. Чтобы не умереть с голоду, мы ели — и умирали сотнями… Вдобавок ко всему в октябре наступили холода, беспрестанно шли дожди, по утрам были заморозки. Мы жестоко страдали от холода. С умершего красноармейца мне удалось снять гимнастерку и шинель. Но и это не спасало от холода, а к голоду мы уже привыкли…


Стерегли нас разжиревшие от грабежей солдаты. Все они по характеру были сделаны на одну колодку. Наша охрана на подбор состояла из отъявленных мерзавцев. Как они, к примеру, развлекались: утром к проволоке подходит какой-нибудь ефрейтор и говорит через переводчика:


«Сейчас раздача пищи. Раздача будет происходить с левой стороны».


Ефрейтор уходит. У левой стороны огорожи толпятся все, кто в состоянии стоять на ногах. Ждем час, два, три. Сотни дрожащих, живых скелетов стоят на пронизывающем ветру… Стоят и ждут.


И вдруг на противоположной стороне быстро появляются охранники. Они бросают через проволоку куски нарубленной конины. Вся толпа, понукаемая голодом, шарахается туда, около кусков измазанной в грязи конины идет свалка…


Охранники хохочут во все горло, а затем резко звучит длинная пулеметная очередь. Крики и стоны. Пленные отбегают к левой стороне огорожи, а на земле остаются убитые и раненые… Высокий обер-лейтенант — начальник лагеря — подходит с переводчиком к проволоке. Обер-лейтенант, еле сдерживаясь от смеха, говорит:


«При раздаче пищи произошли возмутительные беспорядки. Если это повторится, я прикажу вас, русских свиней, расстреливать беспощадно! Убрать убитых и раненых!» Гитлеровские солдаты, толпящиеся позади начальника лагеря, просто помирают со смеху. Им по душе «остроумная» выходка их начальника.


Мы молча вытаскиваем из лагеря убитых, хороним их неподалеку, в овраге… Били и в этом лагере кулаками, палками, прикладами. Били так просто, от скуки или для развлечения. Раны мои затянулись, потом, наверное от вечной сырости и побоев, снова открылись и болели нестерпимо. Но я все еще жил и не терял надежды на избавление… Спали мы прямо в грязи, не было ни соломенных подстилок, ничего. Собьемся в тесную кучу, лежим. Всю ночь идет тихая возня: зябнут те, которые лежат на самом низу, в грязи, зябнут и те, которые находятся сверху. Это был не сон, а горькая мука.


Так шли дни, словно в тяжком сне. С каждым днем я слабел все более. Теперь меня мог бы свалить на землю и ребенок. Иногда я с ужасом смотрел на свои обтянутые одной кожей, высохшие руки, думал: «Как же я уйду отсюда?» Вот когда я проклинал себя за то, что не попытался бежать в первые же дни. Что ж, если бы убили тогда, не мучился бы так страшно теперь.


Пришла зима. Мы разгребали снег, спали на мерзлой земле. Все меньше становилось нас в лагере… Наконец было объявлено, что через несколько дней нас отправят на работу. Все ожили. У каждого проснулась надежда, хоть слабенькая, но надежда, что, может быть, удастся бежать.


В эту ночь было тихо, но морозно. Перед рассветом мы услышали орудийный гул. Все вокруг меня зашевелилось. А когда гул повторился, вдруг кто-то громко сказал:


— Товарищи, наши наступают!


И тут произошло что-то невообразимое: весь лагерь поднялся на ноги, как по команде! Встали даже те, которые не поднимались по нескольку дней. Вокруг слышался горячий шепот и подавленные рыдания… Кто-то плакал рядом со мной по-женски, навзрыд… Я тоже… я тоже… — прерывающимся голосом быстро проговорил лейтенант Герасимов и умолк на минуту, но затем, овладев собой, продолжал уже спокойнее: — У меня тоже катились по щекам слезы и замерзали на ветру… Кто-то слабым голосом запел «Интернационал», мы подхватили тонкими, скрипучими голосами. Часовые открыли стрельбу по нас из пулеметов и автоматов, раздалась команда: «Лежать!». Я лежал, вдавив тело в снег, и плакал как ребенок. Но это были слезы не только радости, но и гордости за наш народ. Фашисты могли убить нас, безоружных и обессилевших от голода, могли замучить, но сломить наш дух не могли, и никогда не сломят! Не на тех напали, это я прямо скажу.

Показать полностью 1
56

Всё идёт по плану. Надо только потерпеть

Всё идёт по плану. Надо только потерпеть Политика, Россия, СССР, 90-е, Капитализм, Приватизация, Плакат, Дата, День России, Длиннопост

Наш творческий коллектив практически полностью состоит из молодых людей, рождённых уже в капиталистической России. Мы росли вместе с новой страной. Когда наши детские крики раздавались в стенах роддомов, первый съезд народных депутатов РСФСР принимал Декларацию о государственном суверенитете. Некоторые из нас только научились ходить, когда буржуазное правительство проводило либерализацию цен. Когда мы произносили первые в нашей жизни слова, приказом Ельцина танки Таманской дивизии расстреляли Белый дом. Когда мы учились читать, завершилась Первая чеченская война. Боль народов бывшего СССР мы, сами того не понимая, пропускали через себя. Мы – первое поколение, рождённое в стране-рынке. Мы не видели другой жизни, но оглядываясь вокруг, стали спрашивать себя, возможно ли жить иначе. И чем больше спрашивали, тем чаще обращали взоры в сторону загадочной красной страны, которую сегодня хозяева жизни старательно мажут коричневой краской.


И вот мы здесь. За три десятка лет у нас сложилось однозначное мнение об СССР. Если немного поиграть в ассоциации, то при мыслях о первой в мире социалистической стране вспомнится множество прекрасных слов: единство, мир, общее, народ, прогресс, победа, космос, достижение. Союз республик был образован в конце 1922 года, и первые десятилетия его жизни были полны невообразимых тягот и лишений. Но они не помешали провозгласить и реализовать декреты о мире, о земле, об отмене сословий и гражданских чинов, уравнять в трудовых и избирательных правах все народы, женщин и мужчин, ликвидировать безграмотность, осуществить электрификацию, коллективизацию и индустриализацию, подготовиться к чудовищной мировой войне, одержать в ней верх над сильнейшей армией мира, после неё восстановить сотни городов и защитить своё будущее, разработав и испытав атомную бомбу… Нам продолжать? И это то, что вспомнилось навскидку.


Вернёмся в день сегодняшний. Второй тур игры в ассоциации. При мыслях о сегодняшней России у нас в головах вспоминается слово «оправдание». Уж очень гибкое слово, столь же гибкое, как класс «молодых» капиталистов РФ. Четвёртый десяток лет их благородья оправдываются. Оправдываются перед зарубежными партнёрами за «ошибки» прошлого, якобы совершённые советской страной. Оправдываются перед народом за пенсионную реформу, за монетизацию льгот, за сокращение зарплат и увеличение нагрузки на рабочих. Оправдываются за отсутствие водоснабжения в Крыму, за перекрытие моста на остров Русский, за разливы топлива и гибель природы, за незапущенный вовремя космодром Восточный, за стрельбу в школах и нищету в деревнях. Оправдываются за бессилие перед зарубежными санкциями, за запрет появляться на мировых соревнованиях с национальной символикой и гимном, за попытку передачи Курил Японии. Оправдываются за закрытие почти 30 тысяч школ, пяти тысяч больниц, более тысячи аэропортов. Оправдываясь, не забывают оправдывать. Оправдывать индивидуализм, цинизм и безразличие. Оправдывать безграмотность, бездарность и безответственность в культуре, политике и экономике. Оправдывать коррупционеров и военных преступников. Оправдывать белогвардейцев и пособников фашистов… Нам продолжать? И это то, что вспомнилось навскидку.


СССР был первой страной, где собственность на заводы, газеты, пароходы находилась в руках трудового народа, в руках большинства, а потому страна жила и развивалась во имя народа. Сегодняшняя Россия существует и гниёт во имя обогащения сотен господ, в чьих руках сосредоточилась собственность, и народ для них – это бремя, которое они вынуждены нести лишь потому, что он, народ, создаёт их богатство, потому что только он, народ, способен уничтожить их. Слово «достижения» в контексте РФ не получится писать без кавычек, так как все успехи, от победы на олимпиаде 2014 года до производства вакцины против COVID-19, зиждятся на базисе, заложенном советской страной, само существование России инертно и спонтанно, направления нет, есть лишь хаос движения известной субстанции в проруби. Как говорится, всё идёт по плану, надо только потерпеть…


И сегодня, 12 июня, в 31-ю годовщину принятия Декларации о государственном суверенитете РСФСР их благородья предлагают нам праздновать гибель страны достижений и рождение страны оправданий? Нет, спасибо. Они и так достали нас своими оправданиями, мы бы посоветовали им не перегибать палку, втягивая народ в своё шапито. Это их праздник, не наш. Но нравится им это или нет, наш праздник наступит, и гулять на нём мы будем, как в последний раз. И господа не смогут ничего с этим сделать. На этом всё. Берегите себя и своих близких, до свидания.

Показать полностью 1
Отличная работа, все прочитано!