По версии Хасрата, в этих регионах начинают понимать, что Москва целенаправленно приучала молодежь и мужчин к спиртному, отрывая их от собственных традиций.

«Спиртное – оружие Москвы», – заявил он.

Это не первое резкое выступление Азера Хасрата вокруг темы идентичности, культуры и религии.

Совсем недавно Вести Баку уже писал о другом его заявлении. Тогда Хасрат в программе Bax Da сказал, что ислам, по его мнению, стал для тюркских народов историческим ударом, ослабившим их национальную цельность и приведшим к внутренним расколам.

«Исламская религия – самое страшное бедствие, случившееся с тюркским народом», – заявил тогда Хасрат.

После этого высказывания он столкнулся с резкой критикой. Позже в комментарии Pravda.az Хасрат сказал, что его слова о религии многим не понравились, но его особенно огорчило то, что часть оппонентов, называвших себя людьми «религии и веры», перешла к оскорблениям и угрозам.

По его словам, угрозы поступали и с фейковых аккаунтов. Некоторые пользователи, как утверждает Хасрат, писали от имени людей из братской Турции и фактически призывали к физической расправе.

При этом он заявил, что серьезной тревоги не испытывает. Хасрат отметил, что считает Азербайджан стабильным и безопасным государством, а угрозы в его адрес не способны изменить его позицию.

В этих историях уже просматривается знакомая схема: сначала Хасрат делает жесткое и провокационное заявление, затем вокруг него начинается общественный спор, после чего он выходит с пояснениями – не обязательно отказываясь от сути сказанного, но уточняя контекст и отвечая на критику.

Новости по теме:
Русскоязычные не могут считаться патриотами – Азер Хасрат

В бары и ночные клубы ходят русскоязычные девушки – журналист

Новое заявление об алкоголе как «оружии Москвы» снова ставит его в центр чувствительной дискуссии.

На этот раз пересекаются русский язык, русская школа, культурное влияние, алкоголь, национальная идентичность и отношение к Москве.

Для Хасрата это не просто спор о вредных привычках. В его трактовке алкоголь становится частью более широкой проблемы – зависимости от чужой культурной модели и отказа от собственных ценностей.

Вести Баку

наверное, его когда-то обижали русскоязычные — с тех пор тема русского языка и не даёт покоя его голове. хотя, скорее всего, он сам плохо владеет русским языком — вот и пытается скрыть это за громкими разговорами об “идентичности”. иногда зависть к тому, чего не смог освоить, превращается в раздражение.

Проблема была в том, что предмет оказался узким, как замочная скважина. Через неё было видно далеко не всё, что хотелось. И началась история, которую любой студент-психолог знает наизусть: бихевиористы сказали – забудьте про сознание, изучайте поведение. Психоаналитики сказали – забудьте про поведение, изучайте бессознательное. Гуманисты сказали – забудьте про всех предыдущих, изучайте самоактуализацию. Когнитивисты сказали – забудьте про самоактуализацию, изучайте переработку информации. Каждая новая школа начинала с того, что объявляла предшественников кладбищем заблуждений, и уверенно предлагала свой предмет – такой же узкий, просто другой.

Если вам нужна аналогия, понятная без академического контекста, представьте, что «медицина» – это одновременно хирургия, гомеопатия, шаманство и генная инженерия, и все четыре практики носят одно название, при этом каждая настаивает, что именно она и есть настоящая медицина. Примерно так устроена психология, если смотреть на неё честно.

За полтора столетия психология не выработала единого понимания своего предмета. Это не катастрофа – в конце концов, физика тоже не имеет окончательной «теории всего». Но в физике частные теории складываются друг с другом, кумулируются, как кирпичи. В психологии каждый новый кирпич укладывается в собственный, отдельный фундамент. И вот это уже серьёзно.

Когда результаты не повторяются

В 2015 году международная группа исследователей в рамках проекта Open Science Collaboration попыталась воспроизвести сто классических психологических экспериментов. Результат оказался болезненным: воспроизвелись чуть больше трети. Это так называемый «кризис репликации», и он ударил по психологии сильнее, чем все методологические дискуссии предыдущего столетия, вместе взятые.

Что это означает для человека, далёкого от науки? Примерно следующее: если вы прочитали о «доказанном» психологическом эффекте – например, что определённая поза повышает уверенность в себе, или что подсознательный прайминг влияет на поведение – есть ненулевая вероятность, что при повторной проверке этот эффект просто не обнаружится. Как если бы вы дважды испекли торт по одному рецепту, а на выходе получили сначала «Наполеон», а потом омлет.

Важный нюанс, который часто теряется в дискуссиях: само обнаружение проблемы – это не слабость, а сила. Психология оказалась первой среди социальных наук, которая публично, на весь мир призналась: «У нас проблемы с воспроизводимостью». Медицина, социология, экономика имеют аналогичные трудности, но говорят о них куда тише. Способность к болезненной самодиагностике – вообще-то признак зрелости, а не упадка. Другое дело, что диагноз – ещё не лечение.

Соседи, которые не стесняются

Пока психология занималась самокопанием (профессиональная ирония тут уместна), соседние дисциплины тихо забирали её территорию. Нейронауки взяли себе эмоции, память, внимание. Когнитивная наука – мышление, принятие решений, язык. Поведенческая экономика – мотивацию, иррациональность, выбор. У этих дисциплин есть МРТ-сканеры, большие данные, вычислительные модели и визуально убедительные результаты – мозг, подсвеченный на томограмме, выглядит в научно-популярной статье значительно авторитетнее, чем график средних баллов по опроснику.

Многие исследователи, ещё вчера называвшие себя психологами, тихо сменили вывеску. Теперь они – cognitive scientists, neuroscientists, behavioral researchers. Не потому что предали цех, а потому что в этих рубриках проще получить грант, проще опубликоваться, проще быть услышанным.

Лично меня тут смущает вот что. Нейронаука действительно может показать, какие зоны мозга активируются, когда человек тревожится. Но она не в состоянии объяснить, почему одному человеку тревога помогает собраться перед экзаменом, а другого укладывает на диван на три недели. Корреляты – это не объяснение. Карта активации – это не понимание. Между «я вижу, что происходит в мозге» и «я понимаю, что происходит с человеком» лежит пропасть, и перебросить через неё мост без психологического знания невозможно. Только об этом почему-то вслух говорят всё реже.

Так что, психология умирает?

Нет. Но она перестаёт быть тем, чем привыкла себя считать.

Здесь полезна историческая аналогия. В XVII–XVIII веках существовала «натуральная философия» – единая дисциплина, которая объясняла всё: от движения планет до химических реакций, от электричества до строения растений. Потом она не «умерла», а дифференцировалась в физику, химию, биологию, геологию. Каждая из дочерних дисциплин несёт в себе ДНК натуральной философии, но ни одна не называется этим именем. Никто не скорбит по натуральной философии, потому что все понимают: она жива – просто в другой форме.

С моей точки зрения, психология сейчас проходит через нечто похожее. Фундаментальная психология как «наука обо всём психическом» в прежнем виде, вероятно, не выживет. Но знание, которое она накопила, – о закономерностях восприятия, о формировании привычек, о связи мышления и эмоций, о когнитивных искажениях, о развитии личности – это знание никуда не денется. Оно уже вшито в медицину, в образование, в технологии, в экономику. Психология рассыпается не в пустоту, а в десятки живых, работающих дисциплин, которые несут в себе её генетический материал.

Вопрос в другом: останется ли кто-то, кто будет помнить, откуда этот материал взялся? И, что важнее, останется ли кто-то, кто будет продолжать задавать вопросы, на которые ни нейронаука, ни когнитивистика, ни экономика отвечать не умеют?

Что есть у психологии, чего нет ни у кого

Психология – единственная дисциплина, которая работает с субъективным опытом как предметом, а не как побочным продуктом. Нейронаука изучает мозг и обнаруживает корреляты переживаний, но само переживание для неё – эпифеномен, тень на стене. Философия рассуждает о сознании, но не работает с конкретным человеком, сидящим напротив. Психиатрия лечит расстройства, но её фокус – на патологии, а не на понимании нормы. Психотерапия помогает, но нуждается в научном обосновании, которое не сводится к «нам кажется, что это работает».

Именно здесь находится ядро, которое невозможно растворить в смежных дисциплинах, даже если очень постараться. Человеческий опыт – тревога, стыд, радость, чувство собственного тела в пространстве, переживание времени, ощущение «я» – всё это требует языка, который не сводится ни к нейронным паттернам, ни к экономическим моделям. И этот язык – психологический.

Есть и второй аргумент, вполне прагматический. Общественный запрос на понимание себя не снижается, а растёт. Популярность психотерапии, приложений для ментального здоровья, подкастов о «внутреннем мире» – всё это не мода, а устойчивый тренд, отражающий реальную потребность. Люди хотят понимать, что с ними происходит. Вопрос лишь в том, кто будет производить знание, на которое это понимание опирается. Если не психологи – то кто? Тарологи? Нейромаркетологи? Авторы мотивационных рилсов?

Не исчезновение, а конвергенция

Чистая «общая психология» – та, которую полвека назад преподавали как незыблемый фундамент, а студенты записывали в тетрадки определения ощущения, восприятия и мышления – в этом виде, вероятно, уходит. И я говорю это без злорадства. Скорее с тем чувством, с которым провожают не чужого, а своего.

Но на месте этой психологии рождается что-то новое, и оно интереснее. Психология будущего – это не кабинетная наука, ведущая бесконечный внутренний спор о природе психического. Это дисциплина, которая умеет ставить правильные вопросы о субъективном опыте и проверять ответы с помощью современных инструментов: вычислительных моделей, нейровизуализации, анализа данных, виртуальных сред, систем с искусственным интеллектом. Она доносит результаты до практики – медицинской, образовательной, технологической – и получает от практики обратную связь, которая делает следующий вопрос точнее.

Психологу больше не нужно стесняться работы на стыке. Напротив, именно на стыке рождается то, что определит лицо дисциплины завтра. Вот я, например, в диссертации изучал, как человек воспринимает собственное тело в виртуальной среде, - и этот вопрос одновременно относится к психологии восприятия, к нейронауке, к технологиям, к клинической практике (расстройства пищевого поведения, реабилитация, фантомные боли). Это психология? Безусловно. Это только психология? Нет. И именно это «не только» делает её живой.

Или представьте систему на основе ИИ, которая анализирует речь пациента в психотерапевтической сессии и помогает терапевту замечать паттерны, ускользающие от человеческого внимания. Машина обнаруживает паттерн – но только психолог знает, что с ним делать. Без психологического знания это просто числа на экране.

Конвергенция – не предательство цеха. Это его шанс.

Скобки (пока) остаются на месте

Психология (не) наука. Скобки снимет не дискуссия на форуме и не административное решение, а то, смогут ли психологи заговорить на языке доказательств, не потеряв при этом главного – внимания к живому человеческому опыту. У меня есть основания для осторожного оптимизма. Не восторженного, не декларативного, а спокойного, рабочего: я каждый день вижу, что знание о том, как человек переживает свою жизнь, остаётся необходимым. Ни одна технология его не отменяет, ни одна смежная наука не заменяет.

Форма изменится. Название, возможно, тоже. Суть – нет. Потому что пока есть человек, способный сказать «мне больно» или «я не понимаю, что со мной», будет нужен кто-то, кто это услышит, поймёт и поможет. А это и есть психология – со скобками или без.

Если тема отозвалась и вам интересно почитать другие мои тексты - можно сделать это здесь, на b17.

Одна и та же ситуация может проживаться по-разному. И дело не в обстоятельствах, а в том, с какого уровня человек на неё смотрит. Именно уровень мышления определяет, какое решение будет принято и к какому результату это приведёт.

1️⃣ Есть внешний уровень — когда причина всегда снаружи. «Это из-за них», «так сложилось», «обстоятельства не те». В этом случае у человека нет влияния на происходящее, есть только реакция и ощущение, что от него мало что зависит.

2️⃣ Следующий уровень — действия. Здесь появляется ответственность: «я сделал не так», «надо было по-другому». Но часто это переходит в самокритику, а не в реальные изменения.

3️⃣ Дальше — уровень способностей. «У меня не получится», «я не умею», «это не про меня». На этом уровне человек начинает ограничивать себя ещё до того, как попробовал.

4️⃣ Ещё глубже — уровень ценностей. «Это важно» или «в этом нет смысла». И именно здесь определяется, будет ли вообще какое-то движение, потому что без внутренней значимости действие не запускается.

5️⃣ И самый глубокий уровень — идентичность. «Я такой», «со мной что-то не так», «я не из тех, у кого получается». В этот момент речь уже не про ситуацию, а про самого человека. И именно здесь формируется самое сильное ограничение, потому что человек перестаёт пробовать.

❗️Главное, что все это может не озвучиваться и не осознаваться.

Потому, что проблема не в самих мыслях, а в том, на каком уровне они возникают.

Одна и та же ситуация в жизни на уровне действий - может быть исправлена, а на уровне идентичности - превращается в устойчивый сценарий.

И пока это не определено - кажется, что дело в обстоятельствах. А на самом деле -  результат уже запрограммирован  тем, на каком уровне работает ваше  мышление.

Самое интересное в том, что по внешним признакам можно определить, с какого уровня "сквозит".

Опрос "На каком уровне вы мыслите"

Кто имеет право на речь? Допуск к повествовательной трибуне – первичная форма власти. Чей голос считается авторитетным: государства, пророка, учёного, инфлюэнсера, алгоритма? Тот, кто произносит «В начале…», уже не свидетель – он творец хроноса. Он решает, чьё существование достойно гласности, а чьё обречено на забвение.

2. Контроль памяти: история как монтаж.

История – не хроникёр, а режиссёр. Какие события становятся «историческими», а какие стираются? Какие факты попадают в учебники, а какие оседают на периферии коллективной памяти? Историю пишут не только победители – её переписывают те, кто владеет настоящим. Добавить один факт, опустить десять – и вот битва предстаёт уже не кровавой толкотнёй, а чеканным движением духа. А тишина между датами становится не пустотой, а мусоропроводом для всего неудобного, что не вяжется с центральной мелодией.

3. Рамки интерпретации: кто герой, кто враг.

Важно не только что рассказывается, но и как. Кто герой? Кто злодей? В чём мораль? Одна и та же война может быть «освободительным походом» или «варварским вторжением» – в зависимости от того, кто задаёт рамку. Террорист для одних – борец за свободу для других. Интерпретация событий всегда работает на формирование определённых ценностей и моделей поведения.

4. Инфраструктура распространения: каналы смысла.

Культура транслирует свои ключевые нарративы через священные тексты, систему образования, массовую культуру, новости, социальные сети и – сегодня – через алгоритмы рекомендаций. Контроль над этими каналами есть контроль над потоком смыслов. По каким руслам должно литься «изготовленное» прошлое? Через кафедру проповедника, страницу учебника или мерцание экрана? То, что звучит под сводами храма, обретает санкцию вечности. То, что повторяется в школе, становится аксиомой, предшествующей мысли. То, что продвигает алгоритм, кажется «естественным», «объективным» и «само собой разумеющимся».

5. Система поддержания: социальный иммунитет.

Общество через награды, признание, осуждение или насилие закрепляет «правильные» истории и отсекает «чужие». Община – будь то нация, партия или идеологическое сообщество – охраняет свой нарратив, как тело охраняет себя иммунной системой, отторгая чужеродные сюжеты как вирус безумия или предательства.

6. Телесное измерение нарратива.

Разум и тело – части единой системы. Поэтому истории живут не только в сознании, но и в плоти. Стыд, вина, гордость, страх – это телесные реакции, вызванные усвоенными сюжетами. Религия, идеология и реклама эффективны именно потому, что превращают абстрактный рассказ в непосредственный телесный опыт: колени склоняются, сердце сжимается, взгляд опускается.

Что истории делают с нами?

- Истории создают нас самих. Мы идентифицируем себя через истории, которые внутренне пересказываем. «Кто мы?» – спрашиваем мы у прошлого, и эхо возвращается уже готовым ответом. Национальный миф утверждает: «Мы – народ с великой судьбой». Семейная история программирует: «Мы – потомки трудолюбивых крестьян». Эти кирпичики идентичности отвечают на вопросы «Кто я?» и «К кому я принадлежу?».

- Истории легитимизируют власть и порядок. Власть, не подкреплённая убедительной историей, – голая сила, вызывающая страх, но не лояльность. Нарратив превращает её в авторитет. «Бог избрал короля», «народ делегировал власть по договору», «таков закон предков» – всё это истории, оправдывающие социальное устройство и существующее распределение благ.

- Истории задают моральные ориентиры. Добро и зло для нас – не абстракции, а сюжеты. Мы редко мыслим отвлечёнными принципами; мы мыслим примерами. История о предательстве Иуды, о сострадании доброго самаритянина, об упорстве self-made man – это готовые сценарии, которые мы неосознанно применяем в жизни. Они формируют наше понимание должного и предосудительного, успеха и поражения.

- Истории управляют вниманием и эмоциями. Контролёр нарратива решает, о чём мы переживаем и что чувствуем. Объявить событие «национальной трагедией» – значит сплотить людей общей скорбью. Обозначить оппонента частью «враждебного заговора» – значит мобилизовать через страх и гнев. Прошлое, представленное как утраченный рай, порождает тоску и жажду реванша.

- Истории определяют границы возможного. Самый глубокий эффект нарратива – он диктует, что вообще считается реальным. Господствующая история – это картограф. Она чертит материки «истины» и «нормальности», а всё, что за их пределами, объявляет пустыней бреда, куда нет пути для серьёзного ума. Геоцентрическая система мира была не просто ошибкой – она была частью цельного мироздания, где иная картина казалась не альтернативой, а безумием.

Библейский код: пример меганарратива

Библия – классический пример того, как единый нарратив формирует цивилизацию на протяжении тысячелетий. Её история от Сотворения до Апокалипсиса заменила циклическое время прямой линией, устремлённой к конечной цели – спасению.
Этот текст создал и социальный каркас. Слова «нет власти не от Бога» веками освящали любой порядок, а библейские законы и притчи определяли представления о справедливости, семье и морали.
Но главное – эти сюжеты стали частью внутреннего мира человека. Голос Павла напоминал о грехе, история Иова – о страдании, а образ Христа – о прощении. Библия превратилась в сценарий для внутреннего диалога.
Власть же держалась на контроле не столько над текстом, сколько над его толкованием. Монополия церкви на смысл, запрет переводов, подавление ересей – всё это была охрана самого ключа к реальности.

Борьба за будущее – это борьба за истории

Фрэнк Герберт в «Дюне» талантливо показал этот механизм: Бене Гессерит, вплетающие пророчества в религии, и Бог-Император, пишущий свою священную книгу, – все они борются за один и тот же ресурс: право рассказывать главную историю.

Осознать себя как homo narrans, существо, сплетённое из историй, – значит сделать первый шаг к свободе. Речь не о том, чтобы выйти за пределы нарратива, – это едва ли возможно. Речь о том, чтобы научиться его видеть, различать его нити и, возможно, переплетать их заново по своему вкусу.