Ответ на пост «Нас ждет самый разрушительный технологический переход в истории...»1
Отвечу рассказом, чтобы показать, как может выглядеть мир, который получится в итоге
Задача
Сам будит меня в семь, если я не проснулся раньше. Будит не звуком, а светом: в спальне становится чуть теплее, и я открываю глаза уже выспавшимся. Граф сидит у кровати и стучит хвостом по полу. Ему одиннадцать, морда седая, но гулять он хочет так же, как в год.
Мне семьдесят четыре. Говорят, выгляжу на сорок пять. Сам поправляет нас понемногу: что-то в сосудах, что-то в суставах. Я ещё застал время, когда в семьдесят четыре люди сидели по поликлиникам, и, если честно, уже плохо помню, как мы тогда жили. Помню только, что всё время было страшно: потерять работу, заболеть, не успеть. Сейчас не страшно. Пожалуй, это главное, что изменилось.
Утром мы с Графом идём к заливу. У меня на руке браслет, у Графа на ошейнике метка. Сам знает, где мы, но не вмешивается. Можно уйти хоть в тайгу, никто не остановит. Просто если сломаешь там ногу, через двадцать минут прилетит дрон. Кто-то называет это заботой, кто-то присмотром. По-моему, это одно и то же слово.
Над заливом третий год стоит Конструкция. Сначала её строили в километре от берега: серебристая, огромная, она уходила прямо в облака и нависала над городом. Людям было не по себе. Наш Совет (двенадцать выборных, я среди них) потребовал её убрать. Сам спросил почему. Мы долго совещались и не смогли сформулировать ничего, кроме «нам страшно».
Убирать её Сам не стал. Но отодвинул на двадцать километров, почти за горизонт. Теперь в ясную погоду видна только тонкая серебряная нитка. Мы считаем это своей победой. Наверное, так и есть.
Что это такое, Сам объяснял Совету три часа. Я понял первые пять минут. Иногда мы с Графом садимся на берегу и смотрим вдаль. Я на нитку, Граф на чаек.
Я инженер, был им и тогда. Теперь работаю в бюро, нас там двенадцать человек. Сам присылает задачи: водопровод для нового посёлка в долине, развязка, мост через овраг. Мы считаем, спорим, ошибаемся. Сам проверяет и показывает, где ошибка, но не исправляет за нас, разве что ошибка может кому-то навредить. Потом по нашим чертежам строят, и это настоящие трубы и настоящие мосты.
Молодой Артём из нашего бюро однажды прямо спросил Самого: зачем ему мы, если он посчитает всё это за долю секунды. Сам ответил честно, он всегда отвечает честно:
— Посчитаю. Но вам нужно что-то делать хорошо, а мне нетрудно подождать.
Артём неделю ходил мрачный, потом вернулся. Сказал, что лучше настоящая задача, данная из жалости, чем никакой. Я не уверен, что из жалости. Но спорить не стал.
В четверг возил Графа в клинику. Он трясся всю дорогу, жался ко мне и смотрел так, будто я его предал. Ему почистили зубы и что-то сделали с сердцем. Сам объяснил, что именно, и я понял половину. Графу я не мог объяснить ничего. Гладил его и повторял: потерпи, так надо, ты хороший. Обратно он ехал спокойный, будто ничего и не было.
В ту же ночь Сам сказал, что нашёл кое-что и у меня. Маленькое, пока безобидное, но лучше убрать. Предложил объяснить, и я попросил. На второй минуте я перестал понимать слова, на пятой сказал: делай. Утром проснулся как обычно, ничего не болело. Что именно у меня было, я так и не знаю.
Лену мне когда-то предложил Сам. Тогда это ещё казалось странным: приложение для знакомств, которое знает тебя лучше, чем ты сам. Можно было отказаться. Я не отказался и за сорок лет ни разу не пожалел. Почти никто не отказывается: пары, которые подбирает Сам, редко расходятся.
Внучке Соне семь. Я смотрю на неё и её друзей и вижу, что они другие. Мягче. Не боятся чужих, почти не дерутся, легко мирятся после ссор. Самого они слышат очень чутко: по одной интонации понимают, доволен он или занят. Лена говорит, что они добрее нас. Мой брат Серёга говорит, что они просто никогда не знали настоящего страха. Наверное, правы оба.
Серёга живёт на севере, в Заповеднике, где селятся те, кто ушёл. Туда Сам не лезет: ни браслетов, ни лотков с едой, ни дронов. Он охраняет только границу, чтобы не ездили зеваки. Серёга охотится, рубит дрова, сам перебирает дизель, сам вправляет соседям вывихи. В шестьдесят у него нет половины зубов, и смеётся он громче всех, кого я знаю. Когда я к нему приезжаю, всегда удивляюсь, сколько всего он умеет. И как мало спрашивает совета.
Прошлым летом я, инженер с полувековым стажем, поймал себя на том, что стою перед его печкой и жду, когда мне подскажут, как её растопить.
Позапрошлой зимой у его сына случился аппендицит. Серёга двое суток пытался справиться сам, потом всё-таки вышел на связь. Вертолёт прилетел через сорок минут, мальчика спасли. Серёга потом полгода со мной не разговаривал. Не знаю, за что больше: за то, что пришлось просить, или за то, что прилетели.
Вечером мы с Графом сидим на крыльце. Он приносит мяч, старый и обслюнявленный, кладёт мне на колено и смотрит. Я устал, но кидаю: ему это нужно. Граф несётся через весь двор так, будто от этого мяча зависит судьба мира, и возвращается совершенно счастливый.
В наушнике тихо звучит голос Самого:
— Завтра в бюро новая задача. Мост через Каменку, сложный грунт. Возьмёшься?
— Возьмусь, — говорю я.
И чувствую, как внутри поднимается что-то тёплое и нетерпеливое. То самое, что было в молодости перед каждым новым проектом.
Граф снова кладёт мяч мне на колено.
Над горизонтом серебрится нитка Конструкции. Что там происходит, я не узнаю никогда.
Нам с Графом хорошо.
