Илья решил, что это одна из тех фраз, которые звучат осмысленно, пока не пытаешься понять, что именно нужно делать.
До автобусной станции они ехали на машине, вызванной Лидией. Начавшийся дождь быстро затопил края дороги. Вода взлетала из-под колёс встречных автомобилей и на несколько секунд закрывала лобовое стекло. Каждый раз Илья видел за серой пеленой тёмную решётку грузовика.
— Вы не рассказали о двух других воспоминаниях, — сказала Лидия.
— На листе было написано «Тифлис», и вам стало плохо. В тетради описали бой, и вам снова стало плохо. Корина вы искали почти тридцать лет. Получается не одно воспоминание.
— И вы собирались сообщить мне об этом когда?
— Когда это стало бы необходимо.
— Мы едем разговаривать с человеком, который помнит ваш бой. Мне кажется, необходимость уже наступила.
— Вчера вы сказали: «Я там погиб».
Илья провёл пальцем по запотевшему стеклу, оставив короткую прозрачную полосу.
— Я не знаю, как назвать это иначе.
— Например: «Мне кажется, будто я там погиб».
Он не ответил. Машина свернула к станции. Под навесами стояли автобусы, мокрые и ярко освещённые, как огромные витрины. На табло менялись названия городов. Водители курили у служебного входа, пассажиры торопливо перекладывали вещи из сумок в сумки, хотя дождь не оставлял им времени решить, что действительно понадобится в дороге.
Романа Коваля они нашли у крайней платформы. Он стоял на корточках возле заднего колеса и светил под автобус маленьким фонарём. На нём была синяя форменная куртка без знаков и чёрная вязаная шапка. Рядом лежали перчатки, термос и пластиковая коробка с нарезанными яблоками.
Илья ожидал старика. Коваль оказался пожилым только по документам: двигался легко, поднимался без опоры и говорил, не переводя дыхания. Седая щетина и глубокая складка между бровями добавляли ему лет, но руки были крепкими и уверенными.
— Восемнадцать минут, — сказал он вместо приветствия. — Потом посадка.
— Вы Роман Коваль? — спросил Илья.
— Если уже нашли, зачем уточнять?
Лидия показала тетрадь Корина.
Роман не взял её. Только посмотрел на чёрную обложку и убрал фонарь в карман.
— До завтра, — сказала Лидия. — Вы узнаёте тетрадь?
— Видел один раз. Алексей с ней приезжал.
— В тысяча девятьсот восьмидесятом?
— В конце июля. Мы просидели в кафе два часа, он опоздал на свой поезд, я — на занятия. Оба решили, что случилось что-то важное. Молодые были.
Роман открыл переднюю дверь автобуса и пропустил их внутрь. В салоне горели только лампы над первыми креслами. На остальных лежал серый полумрак, и казалось, что там уже сидят пассажиры, отвернувшиеся к окнам.
— Пятнадцать минут, — сказал Роман. — Что вы хотите?
— Узнать, что вы помните, — ответил Илья.
— Нет. С этим вы приехали. А хотите чего?
Илья сел у прохода. Лидия осталась стоять, положив пакет с тетрадью на багажную полку.
— Многие помнят войну. Книги читали, фильмы смотрели.
— Корин записал совпадающие детали до нашей встречи.
— С вами он вообще не встречался.
Роман посмотрел на него внимательнее.
— Который писал Еве. Она звонила утром. Сказала, что придёт человек, помнящий смерть Алёши и тот же бой, что я.
Илья почувствовал раздражение. Ева запретила ему распространять её имя и за несколько часов успела рассказать о нём незнакомому человеку.
— Я ничего не считаю, — сказал он. — Пытаюсь установить источник воспоминаний.
— Тогда устанавливайте. Только не подсказывайте мне.
Роман достал телефон и поставил таймер на двенадцать минут.
— Начните с того, чего не могло быть в военном фильме.
Илья ожидал вопросов о номере части, оружии или местности. Вместо этого пришлось выбирать между ощущениями, каждое из которых могло оказаться заимствованным.
— Еду принесли поздно, — сказал он. — Я не думал, что голоден, пока не начал есть. Каша была холодной у стенок котелка и тёплой в середине. Ложка погнулась, но я не помню когда.
— Земля тяжёлая. Не мёрзлая, но и не сухая. Высоту недавно заняли, и все ждут, что противник попробует вернуть её. Люди окапываются, хотя сил почти нет. Кто-то рядом жуёт хлеб быстрее, чем успевает глотать.
— Сырая земля. Дым. Ещё что-то сладкое.
— Не сладкое. Прогорклое. Масло для оружия смешалось с кашей. Канистру разлили возле кухни.
Илья почувствовал этот запах сразу, как только Роман его назвал. Он был там всегда — резкий, жирный, вызывающий тошноту. Илья мог поклясться, что помнил его до разговора.
— Что было потом? — спросила Лидия.
— Потом заговорила их артиллерия, — сказал Роман. — Сначала далеко. Три пристрелочных. Один перелёт, два недолёта. Потом накрыли всю высоту.
— Я помню вспышку, — сказал Илья. — Белый свет, и всё.
— Вы. Алексей. Я, пока не вспомнил дальше.
Таймер показывал девять минут.
Роман сел через проход. Пластиковая коробка с яблоками осталась снаружи под дождём. Он посмотрел на неё через открытую дверь, но не пошёл забирать.
— В детстве я просыпался на этом свете, — сказал он. — Будто лампу поднесли к глазам. Думал, это и есть смерть. В девятнадцать лет прочитал заметку Алексея в журнале: он спрашивал про сны, которые обрываются на артобстреле. Я написал. Когда встретились, выяснилось, что мы помним одну высоту. Только с разных мест.
— От пулемётной ячейки ниже по склону. Видел траншею сверху и немного сбоку. Перед обстрелом оттуда ушёл человек с перевязанной правой рукой. Не раненый — ладонь натёр лопатой. Его позвали к командиру роты. Он взял плащ-палатку с бумагами и спустился на обратный склон.
Илья посмотрел на свою правую ладонь. Кожа была гладкой.
В памяти ручка лопаты скользила в пальцах. Повязка мешала держать ложку. До этой минуты повязки не существовало.
— Леонид Сергеевич. Фамилию скажу потом.
— Потому что сейчас вы её запишете и через неделю будете уверены, что знали с четырнадцати лет.
Илья поднял глаза. Роман не мог знать записей Марины и того, как менялись его воспоминания. Он сказал это не как обвинение, а как человек, заметивший ту же опасность в себе.
— Вы помните его лицо? — спросила Лидия.
— Иногда. Когда Алексей приехал, я решил, что это он. Через час перестал понимать, почему решил. Сейчас помню только руки и голос.
Роман прислушался, словно Илья всё ещё говорил.
— Нет. Но некоторые слова вы растягиваете одинаково.
Это было самое слабое совпадение из всех, и потому Илья ему поверил.
— Если человек ушёл, почему моя память обрывается в траншее?
— Может, вернулся. Может, вы помните другого. Может, вспышка вообще была не смертью. После неё я очнулся под землёй и долго думал, что ослеп. Меня откопали. Человека с повязкой среди убитых не нашли.
— Значит, он мог погибнуть на обратном склоне.
— Мог. Мог дезертировать. Мог никогда не существовать. В документах роты такого нет.
— До смерти Алексея. Потом перестал.
— Именно поэтому нужно было продолжить.
Телефон подал короткий сигнал. Роман выключил таймер.
— Вы потратили годы, нашли человека с тем же воспоминанием и просто бросили?
— Я не просто бросил. Я женился, вырастил двух дочерей, похоронил родителей, сменил четыре маршрута и научился спать без света. Всё это занимало время.
— Вы могли одновременно...
Водитель поднялся. Снаружи диспетчер объявил посадку. Пассажиры двинулись к автобусу, раскрывая зонты под навесом и тут же складывая их перед дверью.
— Фамилия, — напомнил Илья.
Роман надел куртку и наконец вышел за коробкой с яблоками. Вернулся, вытер её рукавом, поставил возле своего кресла.
— Сначала ответьте. Вы эту вашу архивистку давно знаете?
— Три дня, — сказал Илья.
— А уже таскаете за собой в дождь по чужим смертям.
— Я сама пришла, — сказала Лидия.
— Тогда вы за ним следите. Он иногда уходит, не двигаясь.
Илья услышал в этой фразе слова Евы.
— Вы говорили то же Корину?
Первый пассажир поднялся в салон, увидел троих возле передних кресел и остановился.
— Отправляемся по расписанию? — спросил он.
— По расписанию, — ответил Роман. — Через четыре минуты.
Он достал из нагрудного кармана сложенный листок. Бумага была современной, текст — переписан шариковой ручкой.
— Оригинал я сжёг много лет назад, — сказал он. — Потом восстановил, сколько помнил. Не уверен ни в одной букве.
На листке стояло: «Ардов Леонид Сергеевич». Ниже — предположительный год рождения и две возможные даты боя. Между ними было полгода: поздняя осень и середина весны.
Лидия посмотрела на Илью. Оба вспомнили название исчезнувшего дела: происшествие в доме преподавателя С. Л. Ардова.
Инициалы поменялись местами.
— Откуда фамилия? — спросил Илья.
— Он назвал её, когда просил передать бумаги, если не вернётся. Сказал, что это бумаги отца. Алексей услышал и сразу решил, что нашёл связь со своим тифлисским сном.
— Не знаю. Плащ-палатку тоже не нашли.
— Если узнаете, сообщите. Мы с Алексеем определили шесть возможных мест. Все подходили, пока не начинали проверять.
— Верните Еве тетрадь. И не звоните мне во время рейса.
Илья и Лидия вышли. За ними в автобус потянулись пассажиры. Роман проверял билеты, здоровался с теми, кого знал, отвечал на одни и те же вопросы о времени прибытия. Никто не смотрел сквозь него. Женщина с девочкой отдала ему пакет домашних пирожков. Двое мужчин попросили передать посылку родственнику на конечной. Роман записал фамилию получателя на ладони.
Он был прочно встроен в чужие жизни — не как загадка, а как человек, которого ждали на другом конце маршрута.
Автобус отъехал от платформы. На мокром асфальте ненадолго остался его яркий прямоугольный отсвет.
— Вы его осуждаете, — сказала Лидия.
— За то, что он перестал искать.
— У него было единственное независимое подтверждение невозможного события. Он отказался от ответа.
— Возможно, выбрал другие вопросы.
Илья раскрыл блокнот и переписал имя с листка.
Буквы легли на бумагу легко, как давно знакомые.
Он остановился и зачеркнул фамилию одной линией, оставив её читаемой.
Рядом написал: «Со слов Романа Коваля. До 16 августа мне неизвестно».
Лидия заметила пометку, но ничего не сказала.
