ryzhiyfox

– В Универсаме по банке в руки дают. Отправь Любаху, – крикнула маме соседка, – Славка купил.

Десятилетняя девочка в эпоху дефицита в СССР отоваривала цветные талоны на сахар, гречку и мыло. Стояла в очереди, а за это мне разрешали попить из автомата газировку за три копейки. 

– Вот два талона на рожки, на соль за этот месяц и, если привезли, на масло. Не потеряй! – наказывала мама. – И банку сгущёнки.

Люди в магазине длинной вереницей стояли друг за другом. 
– Куплю, а потом за газировкой.
И я заняла очередь.
– Девочка, пойдём-ка!
Женская рука с клетчатой сумкой потащила меня внутрь магазина, выдернув из сладких мыслей о лимонаде. 
– Две сгущёнки, я с дочкой! – громко объявила тётка и оплатила за пару бело-голубых банок. 

Возле автоматов с газировкой кружились осы.
– Вот быть бы осой, не улетела бы отсюда, – мечтала я.
В кармане ситцевого платья лежали талоны и бумажный рубль.
– Девочка, бегом, бегом! 
Уже другая женщина потянула меня в бакалейный отдел. Рядом стоял мальчишка.
– Три баночки. Вот дети.
Женщина взяла сына за руку и вышла из магазина.

Наконец-то, моя очередь.

– Две пачки рожек и соль. А масло есть? И банку сгущённого молока.
Я положила талоны на металлическое блюдце.
– На тебя уже покупали! – продавец в белом колпаке смотрела в упор. – С мамой подходила. Больше не дам. Вот рожки и соль. Масло не привезли. Следующий!

Сгущёнку не дадут!
Эта фраза пульсировала в висках.

– Это не моя мама, это чужая тётенька, – тихо прошептала я.
– Дайте ребёнку сгущёнку, жалко что ли, – заступился мужчина позади. 
– Другим не хватит! – отрезала "белый колпак"

Я складывала в сумку рожки и соль, которая тонкой дорожкой сыпалась из коробки. По щекам катились слёзы.
 
Сгущёнкунедадут! 

– Девочка, с тебя 55 копеек, – буркнула продавец. 
Жёлтые монетки легли на прилавок, а мужчина пододвинул банку сгущёнки в мою сторону.

Я шла домой и плакала. То ли от радости, то ли от обиды. А в кармашке платья лежал талон на масло, которое не привезли. И три копейки на газировку.

Сегодня в магазине я остановилась возле десятка банок со сгущёнкой.

Суровый Игорь на грязной машине подъехал к крыльцу магазина.
Я едва поместились на заднее сиденье с рулоном обоев, потому что всё остальное место в салоне занял водитель. Он будто с утра натянул на себя серый Филдер. И угрюмое лицо.

– На адресе минут пять подождёте, хорошо? – уточнила я и переключилась на телефон.

Игорь молчал. Молчало радио. За окном молча мелькали вывески магазинов, светофоры переключались с красного на зелёный. Тоже молча.
Услышал или нет? Может, повторить?

– Вы точно вернётесь? – вдруг спросил водитель, поправив зеркало. – Если есть пакет, то можете его оставить.

А у меня только рюкзак на груди и на коленях рулон обоев, который отдам на адресе.
– Нет пакета, – молча пожала плечами я.
Мы подъехали к первому адресу.
– Жду вас, – флегматичный Игорь даже не посмотрел в мою сторону.

Через четыре минуты я вышла без обоев и сразу уточнила стоимость поездки с ожиданием, чтобы перевести деньги.
Игорь назвал ту же сумму, что указана в приложении.

– А за ожидание?
– А я его не включал.

И суровый Игорь рассказал два триллера об обмане пассажиров, которые катаются по разным адресам.

– Но вы не похожи на нечестного пассажира, – уже возле дома подытожил он.
– Эмпатичная взрослая я, – подумала я и расправила плечи, – открытый взгляд, искренняя улыбка без наигранности в поведении. Ну не зайка ли.

Нет такой уж этот Игорь и суровый.

– У вас были обои в руках.
Всё. Приехали.

А я оказалась в эпицентре этого сбоя.

Иду такая на остановку, держу в правом кармане куртки телефон. Вместе с телефоном в том же кармане лежит полтинник на проезд. Пальцами чувствую купюру, сложенную вдвое.

Стою.
И пока не приехал троллейбус, листаю ленту канала.
– Вы писят рублей уронили, – со скамейки встал мужчина, – смотрю, что-то упало. Думал, фантик. Пригляделся, а это деньги.

И показывает на грязный асфальт, где валяется мой пятидесятирублёвый фантик.
Сложенный вдвое.
Точно мой. Потому что в кармане пусто. Видимо, выпал, когда доставала телефон.

– Спасибо, – улыбаюсь мужику.
На этом бы закончить. Но нет. Именно здесь матрица и зависла.

– Смотрю, что-то упало. Думал, фантик. Пригляделся, а это деньги.
– Эй, мужчина, ты повторяешься, – думаю я.
И снова улыбаюсь. Ну я же вежливая гражданка, а не какая-то там невоспитанная тётка. И снова говорю «спасибо».

– Да пожалуйста. А то я смотрю, что-то упало. Похоже на фантик или на билетик. Пригляделся, а это деньги лежат.

Да ёптвашумать. Ещё слово, и из воспитанной гражданки выйдет сантехник. Но мои настройки вежливости тоже дали сбой, потому что я третий раз ответила «спасибо».
Снова с улыбкой.

Не знаю, сколько бы мы так стояли, но подъехал троллейбус.

– Проезд оплатили? –напротив меня стояла кондуктор.
Я покачала головой и купила билет.
Думаете, кто пригнездился на соседнем кресле?
Да, тот мужчина, который увидел, что что-то упало, а потом пригляделся.
Но матрица отвисла. И мужик тоже.

Сижу.
Дай, думаю, пока еду, долистаю ленту.
– Проезд оплатили?
Я напряглась, но кондуктор остановилась возле женщины в синей куртке.

Точно. Отвисла.

Перед глазами листок, где arial по белому расписаны условия. И ручка на верёвочке.
А в голове северо-западный ветер, 3-5 метров в секунду.
Чувствуешь себя участником игры, где выбираешь дополнительное время или звонок другу.

– Внимание, вопрос! – начинает ведущий, – напишите сегодняшнее число. Перед вами четыре варианта ответа:

а. Семнадцатое апреля
бэ. Мама мыла раму 
в. Кайнозой 
г. Пу-пу-пу 

Настройка «дата» отключена, и кто-то выдернул вилку из розетки.
В голове. 

– Беру помощь зала! – проносится мысль.
Смочить бы пересохшее горло, но в кулере нет просекко. Да и кулера нет.
Медленный поворот в сторону аудитории, где мир вокруг словно замирает. Хрустальные пылинки, как в замедленном кино, поднимаются вверх. Не слышно скрежета принтера и стука клавиатуры.
Эх, знать бы вчерашнее число, и я бы нацарапала сегодняшнее.

Дезориентация. 

– Семнадцатое! – оператор подталкивает мозг.

Всё. Гаснут софиты, разбиваясь брызгами об пол, и принтер оживает. 

Так и запишем: 17–точка–ноль четыре. Подпись. Расшифровка.

Почему дата, будто школьным ластиком стирается в нейронах и долях серого вещества?

Завтрашнее число апреля знаете?
А семью девять? А чем нас рассмешат мишки Гамми? А на что похож синий туман?

В личку прилетело сообщение от мужчины. Он стоял возле кирпичной стены, скрестив на груди руки.
Сработали настройки воспитания и моё взаимное приветствие улетело навстречу.

Прям, как в молодости: «Где живёшь? Как живёшь? У кого живёшь?»
Хорошо живу. С семьёй поселились у кошки.

Пока я лежала с маской на лице и мечтала превратиться из бабочки в гусеницу, мужчина с кирпичной стеной через шесть часовых поясов перебрался ко мне в канал.
И скрестил руки на груди.
Нас разделяли шесть тысяч километров и шесть дней на поезде. 

– Красивые ноги, – написал собеседник.

И тут до меня дошло, что превращение началось.
А ведь я уже забыла, как отвечать на комплименты. Чаще домашний диалог проходит по схеме абьюзера:
– Что на ужин?
– Роял канин. Кусочки ягнёнка в желе.

Я посмотрела на ноги.
Ну точно! Надо бы заказать на вайлдберриз гипюровые носки.
И в информационное пространство улетело скромное «спасибо».

Утром пошла на работу, где немного умерла, но на носки заработала. А вечером опять легла на диван, чтобы воскреснуть отдохнувшей гусеницей.
Мужчина так и стоял, скрестив руки на груди.

– Привет! – снова написал он.
– Привет! – снова ответила я.
– Отправь ноги, – написал он
– С какого укулеле? – подумала я.

И написала «нет, не могу»
Мне этими ногами ещё идти за гипюровыми носками.

А он что? А ничего.
Разобрал кирпичную стену и ушёл через шесть часовых поясов.

Однажды закрыла рабочего в канализационном люке. Люк был открыт, а рядом никого. Гражданский долг, видимо, сработал уже тогда.
Тогда я встала на колени, чтобы сдвинуть крышку. Сдвинула, да. Человек под крышкой матерился и кричал. Бегала я тогда не быстро, но знала, что убегать по прямой нельзя. Улепётывала в шлёпках дворами.

В спортивном лагере вместо вечернего волейбола уходили на дискотеку на соседнюю базу. Закрытые ворота никогда не были помехой. Мы пролезали под ними, вырыв дополнительно яму, чтобы не застрять. Возвращались ночью с той звездой, которая золоткой свалилась с неба. Утром на пробежке вместо трёх кругов медленно шли до корпуса, чтобы лечь спать.

У бабушки в деревне вдоль железной дороги собирала чабрец.
Махала машинистам пролетающих составов и считала вагоны. В какой-то момент собирать, махать и считать надоело.

В общем, в детстве я росла любопытной рванью.
Вы знаете, что у рельсов особенный стук, когда приближается поезд? Я знала, потому что складывала на рельсы камни и прислушивалась. Левым ухом ложилась на стальную балку, а правое ухо плотно закрывала ладонью.
Стучит.
Значит пора прятаться в канаве за столбом. Поезд летел, камни свистели.
Теперь можно снова их раскладывать ровный рядок.

За этим занятием и застали меня трое железнодорожников в ярко-рыжих жилетах.
Рвань бегала плохо. Поймали меня возле штаба-канавы со смачным матом, пообещали вызвать полицию и отправили домой собирать узелок.
Домой я зашла не сразу. Сначала отдышалась на крыльце, потом объела куст соседской смородины, чьи ветки заходили на нашу территорию.
Наша территория – наша ягода.
Только потом появилась на пороге.
Нашкодившая и сытая.

Сегодня, поднимаясь по лестнице в подъезде, возникло желание позвонить в соседнюю квартиру и убежать.
– Взрослая тётя! – мелькнуло в голове.
Рвань из которой не вышла.

Шкодили в детстве?