L.Aletta

L.Aletta

Писатель, админ собственного паблика с текстами vk.com/cupofthenight Настоящее имя Лайкова Алёна.
Пикабушница
поставилa 1558 плюсов и 2 минуса
отредактировалa 0 постов
проголосовалa за 0 редактирований
12К рейтинг 223 подписчика 79 комментариев 109 постов 58 в горячем
22

Разочарование в людях (рассказ)

(Выдуманная история)


— Я считаю, что разочаровываются в людях только трусы.


Оля фыркнула. Они сидели с коллегой на лавочке у родной школы. Ученики давно разбежались по домам, другие учителя тоже в большинстве своём ушли, и только Оля и Лев что-то задержались. Несмотря на высокопарное имя, Лев был моложе подруги на семь лет, и оттого, возможно, она так смеялась над его рассуждениями.


— Вот это вот всё «меня предали, и я больше никому не доверюсь», «люди — поголовно свиньи», «мужчины — козлы», «соседи — уроды» — удел слабаков, — горячо рассказывал Лев. — Так говорят те, кто не способен перешагнуть через свои страхи и рискнуть. По мне, смысл жизни — давать другим в руки нож, чтобы однажды вместо него тебе вернули цветок.


— Да что Вы говорите! — воскликнула скептически Оля. Положила ногу на ногу, одаривая друга одним из взглядов, припасённых для двоечников. — Родной мой, тебя хоть раз предавали? Тебе известно, каково это — собирать мир заново по осколкам?


Лев взглянул на неё. Усмехнулся слабо и невесомо.


— Конечно предавали, — ответил он уже проще, без пафоса. — Меня с грязью ровняли, Олечка. Трижды, и все по-разному.


Оля замолчала. Отвела глаза, смяла рукав пальто в пальцах. Лёва терпеливо продолжил:


— Так вот, стричь после нескольких неудач всех под одну гребёнку — всё равно что сдаться без боя. Глупо и жалко. По миру ходят тысячи разных людей, и считать их всех мерзавцами, себя одновременно к их племени не причисляя, в корне неверно. Мой принцип таков — доверяйся людям раз за разом, и когда-нибудь не прогадаешь.


Оля помолчала. Ветер слабо трепал русые волосы, бросал в ноги скукоженные трупы кленовых листьев. Оля рассеянно повела сапогом, прерывая тишину их шуршанием.


— Но это же больно, Лёв, — протянула она. — Обманутые ожидания, растоптанные чувства… Это убивает любой оптимизм.


Лев философски пожал плечами. Запрокинул к небу угловатую голову, глубоко вздохнул. Оля долго смотрела на него, почти не моргая, и её взгляд внимательно скользил то по фигуре, то по лицу.


— Болеть будет, пока не отпустишь обиду, — отчётливо произнёс Лев. — Когда ты смотришь на мужчину, в которого влюблена, и представляешь его будущую измену — болит. Когда с первого взгляда записываешь незнакомцев в ряды негодяев, тоже болит. Всем нам нужно быть смелее. И обжигаться ради того, чтобы дать окружающим шанс показать себя с лучших сторон.


Оля молчала. Вздохнув, Лев поднялся со скамейки. Затянул потуже шарф, неловко кивнул подруге.


— Ладно, заболтал я тебя, — улыбнулся он. — До понедельника.


И быстро пошёл по улице. Оля смотрела на его удаляющуюся фигуру, на широкую спину, поспешный шаг, и её губы слабо дрожали. Мёртвые листья всё так же летели к ногам, ветер хлестал по бледным щекам. Женщина медленно стиснула кулаки… и вскочив, бросилась за другом.


— Лёва, стой!


Лев обернулся. С недоумением посмотрел на запыхавшуюся Олю.


— Что случилось?


Оля улыбнулась, нервно и немного испуганно.


— Я пытаюсь быть смелой, — сказала она. — Попытаюсь. Только ответь… как давно ты меня любишь?


Лицо Льва застыло, словно все мускулы разом парализовало. Он помолчал, глядя ей в глаза.


— Года полтора.


Оля кивнула то ли его словам, то ли своим мыслям. Сделала шаг навстречу мужчине, протянула затянутые в перчатки ладони.


— Я хочу верить тебе, Лёв, что бы ни случалось раньше в жизни. Хочу рискнуть, — добавила она твёрдо.


Лев улыбнулся. Взял её руки в свои, мягко погладил пальцы.


— Спасибо.


И они пошли рядом, подбирая слова, чтобы высказать и так понятные мысли вслух.


© Лайкова Алёна

(вымышленная история, если копируете, указывайте, пожалуйста, автора)
Показать полностью
48

Учительница (рассказ)

— Да что ты придумала? У неё таких учениц, как мы, десятки было! Она тебя и не узнает.

Я насупила брови. Не хотелось соглашаться с этими рассуждениями, всей душой не хотелось. Я и так долго запрягала. Боялась, стеснялась: вдруг окажется, что навязываюсь? Вдруг напрягу? Единственным, что заставило меня таки позвонить по заветному номеру, был возраст учительницы. Елена Викторовна родилась ещё до Великой отечественной. У нас было много таких. А как ни крути, чем взрослее мы становимся, тем меньше остаётся на этом свете наших старых учителей. Боясь не успеть раньше Смерти, я наконец позвонила.

 — Алло, Елена Викторовна? Здравствуйте! Помните меня?

 — Здравствуйте! Кто это?

Я сглотнула нервный ком в горле.

 — Рита Самойлова, Ваша бывшая ученица.

 — Ой, Риточка! Конечно помню!

...так я наконец поехала к бывшей учительнице.

Елена Викторовна вела у нас английский. Может, и не для всех, но для меня её уроки всегда были праздником. С какой добротой она их вела, с какой любовью! Расслабляться, однако, тоже не давала — ни лодырей, ни хамов англичанка не прощала. Терпеливо и старательно объясняла она нам предмет, придумывала ассоциации, направляла, наставляла. Уже поступив в экономический, я обнаружила, как помогают мне на парах по английскому те данные в школе знания. Было в Елене Викторовне что-то светлое, искреннее. И оттого, вернувшись наконец из столичного вуза, я мчалась к ней на другой конец города.

Нужный подъезд. Дверь квартиры. Позвонила. Пока ключ проворачивался в замке, я чувствовала в желудке нервный холодок. А если она постарела? А если сильно? Откроет сейчас, и я не узнаю её в трясущихся руках, потухшем взгляде, собственной горечи? Но дверь отворилась, и я увидела на пороге мою учительницу, такую же, как прежде — задорную и сияющую. Облегчённо вздохнув, шагнула за порог.

 — Риточка, как я рада тебя видеть! — воскликнула Елена Викторовна, прижимая меня к груди. — Изменилась-то как, возмужала, красавица! Я так растрогалась, когда ты мне позвонила — помнит, думаю...

Меня утянули на кухню вместе с моим тортом и конфетами.

В этой квартире было уютно. Заполненные вещами комнаты не казались захламлёнными — только живыми. У них будто была душа. Множество фото родных, книги, награды, статуэтки, милые сердцу безделушки — всё это было собранием воспоминаний, но не печальных, а светлых и тихих, продолженных в настоящем. Учительница возилась с чайником, улыбаясь, и квартира источала то же тепло, что и эта улыбка.

 — Ну, как твои дела, милая? Рассказывай, — оборачиваясь, спросила Елена Викторовна.

И, почувствовав в этом тоне и лице живой интерес, я впервые рассказала всё как есть.

Сначала говорили обо мне и моих достижениях. Елена Викторовна охала, всплёскивала руками, хвалила меня. Потом долго рассказывала про свою жизнь и молодость. Я сидела, боясь шевельнуться, и моё лицо отражало каждую из испытываемых эмоций. Я узнавала человека напротив заново, с незнакомой стороны, выходящей за рамки школы и класса, и эта сторона восхищала меня. В сердце отзывалось всё — её скорбь от потери мужа и брата, её радость первой любви, её гордость за дочерей и нежность к до сих пор навещающим ученикам. Я обожала её. Любила — как по мотивам пресловутых выпускных сочинений, где любить можно не только партнёра и супруга, но и близких, Родину, друзей, учителей…

 — Возраст, конечно, не тот. Я уже несколько лет как не работаю — не дают, — жаловалась Елена Викторовна. — Дескать, отслужила своё, отдыхай теперь. А я скучаю и по ученикам, и по труду.

Мы пили чай. Ели торт — не мой, принесённый, а её (что нам, угостить нечем?). Мне было так хорошо… Я смотрела на Елену Викторовну и понимала, как глупо было тянуть с визитом. В наше время, когда уже давно было не принято ходить в гости и навещать друг друга, именно она могла оценить это по достоинству.

 — Возраст не тот, но знаешь, что я говорю себе, когда смотрю на эти плакаты? — спросила Елена Викторовна, кивая на растянутую по стене её фотографию как учителя года. — Ещё поживём, Леночка. Ещё сто лет протянем!

От бывшей учительницы я вышла счастливая и просветлевшая от нескольких часов разговоров. Я была переполнена её оптимизмом, историями, энтузиазмом. И теперь твёрдо знала — надо звонить и приезжать. Не только ради неё, но и ради себя самой.

©Лайкова Алёна
(история авторская, если копируете, указывайте, пожалуйста, автора)

Показать полностью
19

Внимательный слушатель (рассказ)

(Вымышленная история)

Леонид Юрьевич решил стать профессиональным собеседником. Ему недавно исполнилось семьдесят один, и он бы умер от скуки, если бы не эта работа. Всю свою жизнь бывший учитель привык слушать других. С терпением и пониманием относился он к чужим исповедям, не давал непрошенных советов, не притворялся, что знает жизнь лучше всех. Однажды Леонид Юрьевич спросил себя: а не стоит ли это качество денег? Оказалось, что стоит.

Сидеть дома в одиночестве было невыносимо: шум телевизора не спасал от пустоты комнат и сердца. Слушать людей оказалось в разы интереснее. С помощью продвинутой дочурки Леонид Юрьевич дал объявление в интернете, и клиенты потекли, сперва неохотно, потом всё увереннее. Некоторые даже возвращались излить душу повторно. Леонид Юрьевич слушал. Он действительно умел это делать, и плата за беседы стала неплохой прибавкой к пенсии. Так продолжалось: ему рассказывали, он слушал. Прекрасная закономерность.

Та женщина быстро стала постоянной клиенткой «слушателя на час». Её звали Оксаной. Возрастом была примерно как его дочь. Леонида Юрьевича Оксана восхитила своей жизнерадостностью и ухоженностью. Худенькая тонкая женщина с «улыбчивыми» морщинками на лбу невольно располагала к себе. Её глаза светились нежностью к миру и окружающим, словно глаза всеобщей матери. 

Только Леонид Юрьевич знал, что кроется за этой добротой. Попивая каркаде за уличным столиком, Оксана тихо рассказывала про свою жизнь. Разговор всегда был об одном — о семье. О муже и сыне. Задумчиво потупив взгляд, Оксана рассказывала про то, как муж снова обидел её упрёком или поступком. Она сетовала, как мало осталось в нём от прежнего юноши, с любовью вспоминала, как они познакомились, как Оксана узнала, что носит его ребёнка. Это было таким счастьем! Но годы брака разрушили очарование первых лет. Только небо да Леонид Юрьевич знали, как тяжело давалась Оксане жизнь с Гошей. Она хранила брак ради сына, ради прежней любви. О себе не думала. Жила только семьёй, ради семьи.

Леонид Юрьевич заучил их разговор наизусть — и горечь, сквозившую в голосе женщины, и боль в её взгляде, и слабо дрожащие бледные руки. Он вспоминал дочь, которая плакалась ему обо всех любовных бедах, и безумно жалел Оксану. Впервые в жизни его привычка не вмешиваться трещала по швам. Когда сеанс кончался, Оксана вставала — облегчённая, посветлевшая — и с улыбкой говорила:

 — Спасибо, мне стало легче.

Только Леониду Юрьевичу легче не становилось.

«Я не понимаю, что сделала не так. Почему он кричит?»

«Сын совсем не звонит. Мне нечем заняться вечерами, а смотреть на лицо Гоши так больно...»

«Он забыл забрать меня с работы. Я пришла вся мокрая, грязная — дождь всё-таки — а Гоша и не заметил».

«Рубашка снова пахнет духами. Гоша даже не оправдывался».

«Он сказал, что давно не любит меня...»

Леонид Юрьевич становился всё молчаливее и глубже уходил в невесёлые мысли.

Он боялся вмешиваться. Жизнь и наблюдательность научили его: не все хотят, чтобы их спасали. Иной раз, затронув чужую жизнь, можно вместо благодарности получить по шее. Потому, не рискуя, Леонид Юрьевич продолжал дарить собеседнице хоть временное облегчение, иной раз развлекая историями ни о чём. По ночам бывшему учителю снилась улыбка Оксаны, её полные боли слова. Казалось, что он медленно сходит с ума. А встречи всё продолжались, и чужая семейная жизнь обрастала новыми деталями.

«Он влепил мне пощёчину — слишком, говорит, крашусь много».

«Я весь вечер готовила. Гоша вернулся к полуночи, очень весёлый. Сказал, что его накормили, и бухнулся спать».

«Я чувствую себя одинокой, когда мы вдвоём...»

Пару раз Леонид Юрьевич всё же попробовал высказаться, но поддержки не встретил. Оксана только головой качала.

 — Я должна сохранить семью. Хотя бы ради Славы, — говорила она с печальной улыбкой.

Оксана держала лицо, что бы ни происходило там, дома. Страдала внутри, но терпела и отдавала себя на служение ближним. Оставив попытки на что-то повлиять, Леонид Юрьевич вынужденно сдался её упрямству — и продолжал просто слушать, в глубине души осуждая и Гошу, и эту слепую жертвенность.

В тот вечер всё было по-другому. Они стояли на мостике в городском парке, наблюдали за утками, резвящимися на глади пруда. Оксана рассказывала, как ей написала старая подруга и как, узнав об этом, неожиданно взвинтился Гоша. Уж неизвестно что себе напридумывал муж, но от оскорблений и насмешек быстро перешёл к ультиматумам. «Не встречайся с ней». «Не отвечай». «Никуда ты не пойдёшь». Дошло до того, что он выхватил телефон и написал подружке... На этом Оксана замолчала. Молчала долго, даже слишком. В недоумении обернувшись, Леонид Юрьевич увидел, как по щекам Оксаны текут беззвучные слёзы. Она впервые заплакала при нём. Ветер трепал длинное платье в горошек, и это внезапно ещё больше подчеркнуло худобу и угловатость её фигуры. Леонид Юрьевич растерянно обнял женщину, отечески поглаживая по спине.

 — Он написал: «У меня есть муж, больше мне никто не нужен. Ты тоже». И я поняла, — дрожащим голосом произнесла Оксана, — что у меня действительно никого и ничего, кроме Гоши со Славиком, не осталось. Ни подруг, ни родни… Ни счастья. Я отдала семье жизнь, надеялась, что всё наладится. А им, кажется, эта жертва и не была нужна. Никто её не ценит.

 — Ну, хватит Вам, полно, — произнёс Леонид Юрьевич, впервые не зная, что сказать. — Всё наладится. Обязательно наладится.

Оксана покачала головой. Её губы дрожали.

 — Вот так вся жизнь и прошла. Ушла в никуда, — прошептала женщина.

Потом отстранилась. Слабо улыбнулась сквозь слёзы.

 — Может, и наладится, — сказала она так спокойно, что Леонид Юрьевич сразу почувствовал: врёт. — Спасибо Вам за всё, мой друг. Возьмите.

И, как ни отказывался Леонид Юрьевич, настойчиво всучила купюру.

Дома мужчина никак не мог успокоиться. Он прокручивал этот разговор по кругу, понимая: бежать ей надо. Милая Оксана ломалась от равнодушия, от пренебрежения мужа, от его тирании. Та боль, что отражалась в её серых глазах, та горечь в голосе, слёзы... Она таяла, и даже её худоба становилась всё более нездоровой. Но всё ещё можно спасти, надо лишь, наконец, уйти! Не выдержав, Леонид Юрьевич взял телефон. Впервые сам набрал номер Оксаны. Он должен был её защитить. Это его долг как человека и мужчины, как джентльмена, в конце концов! Гудки шли, шли... Оксана не брала. Она не отвечала ни на первый звонок, ни на второй, ни на третий. Время уже было позднее; должно быть, спала. С тревогой в сердце Леонид Юрьевич стал готовиться ко сну. Лишь одна мысль успокаивала мужчину: утром Оксана перезвонит, и он всё ей скажет. Обязательно. Леонид Юрьевич уже взбивал подушку, когда телефон пиликнул. Пришло сообщение. Щурясь, мужчина поднёс телефон к глазам.

«Спасибо. Вы были мне лучшим другом».

Больше ничего. Новый звонок. Нет ответа. Леонид Юрьевич вновь вчитался в сообщение — и поспешил к шкафу.

Оксана и правда о многом рассказывала. По одной истории, по одному описанию Леонид Юрьевич узнал знакомые с детства места. Оксана говорила, что живёт в пятиэтажке. В том районе подобных осталась лишь парочка, и подходила из них одна. Так что Леонид Юрьевич поспешил к нужному дому, ведомый внезапным помешательством и страхом. Интуиция внутри орала: «беги!» — и мужчина бежал, насколько позволяли больные колени.

Уже на подходе он понял, что что-то не так. У подъезда толпились жильцы. Кто-то нервно говорил по телефону, кто-то испуганно прикрывал рот ладонью. Приблизившись, Леонид Юрьевич услышал: «Вы серьёзно верите, что скорая поможет?». Чувствуя, как внутри холодеет, мужчина окликнул:

 — Что случилось?

Один парень, обернувшись, хмуро бросил:

 — Женщина из окна выпала. С пятого этажа. Говорят, несчастный случай.

Не может быть… Не может быть! Дрожа, Леонид Юрьевич растолкал толпу. Остановился. На асфальте, запрокинув бледное лицо, лежала на спине Оксана. Халат сбился, вокруг затылка натекла лужа крови. Невысокий мужчина в кепке нервно метался вокруг, цепляясь за телефон, и выглядел скорее взвинченным, чем обеспокоенным.

 — Да когда уже приедет эта скорая?! — воскликнул он, рыская по сторонам неприятными тёмными глазами. Полные губы кривились.

 — Едет, Гош, едет, — ответил кто-то из стоящих рядом.

Леонид Юрьевич ничего не слышал. Он смотрел на Оксану и чувствовал, как пульсирует кровь в ушах. Не успел... не уберёг, дурак! Леонид Юрьевич так и стоял, как истукан, всё больше погружаясь в пульсирующий мрак. Вот тебе и служение ближнему... Теперь семье суждено жить без её жертв.

Когда скорая таки приехала, Леонид Юрьевич зачем-то отправился с ними, не столько игнорируя, сколько не замечая изумление мужа.

© Лайкова Алёна
(история выдуманная, если копируете, указывайте, пожалуйста, автора)

Показать полностью
22

Таинственный отправитель (рассказ)

(Вымышленная история)

— Куда пропал Андрей Смирнов? — следователь наклонился ближе, пытливо заглянул в лицо. — Вы общались с ним больше всех, Марина.

— Не знаю, — ответила я. Снова посмотрела на детектива. — Да, Андрей был здесь частым гостем. Но ни куда он уехал, ни причастен ли к пропаже картины, я не знаю.

Пару минут мы молчали. Следователь задумчиво наблюдал за мной, я смотрела в ответ, почти не мигая. Наконец мужчина вздохнул, словно отступая, и спросил спокойнее:

— Как началось общение?

Я прикрыла глаза. Улыбнулась. Было что-то забавное во всей этой истории, пусть Андрей и мог оказаться вором. Забавное и томящее сердце...

— Местные не очень серьёзно относятся к нашему музею — привыкли, — начала я. — Вот и в тот день я застала в кабинете художника пару подростков. Пользуясь правом на бесплатное посещение, они пришли сюда... понежничать.

— Целовались, что ли? — хмыкнул следователь.

Я невольно поджала губы. Сухо ответила:

— Да. Я попросила их выйти. Но мальчик начал ёрничать. Сказал, что их личная жизнь — не моё дело, вёл себя нагло. Тогда и вмешался Андрей.

На губы просилась улыбка. Его образ возник перед глазами: высокий статный юноша в серо-лиловой рубашке.

— О чём вы с ним говорили? — спросил следователь, царапая карандашом на полях следственных бумаг.

Я пожала плечами.

— О гении, которому посвящён музей. О Горчакове.

И как из тумана, в ушах зазвучал голос Андрея...

***
— Их можно простить, они дети.

Я покачала головой, потакая природному пуританству.

— Можно, конечно, юность многое оправдывает. Но зачем для этого идти в музей? Осквернять подобным поведением дом, пронизанный искусством? — спросила я в лёгком гневе.

Незнакомец взглянул на меня с интересом. Он был старше года на три-четыре и вёл себя то ли как мальчишка, то ли, наоборот, как умудрённый опытом старик.

— Разве может любовь осквернять? — спросил он просто. — Великие воспевали это чувство едва ли не как смысл жизни. Нам ли с ними спорить?

И я не посмела возразить.

— Андрей Смирнов. Искусствовед.

Я пожала протянутую тонкую руку.

После того как парочка ушла, музей опустел. Днём в будни народу здесь было ещё меньше обычного. Заметив это, Андрей предложил:

— Проведёте мне экскурсию? Персональную. Вам наверняка есть чем меня удивить.

Вопрос застал врасплох. Что нового можно рассказать искусствоведу из города?

— Марс Горчуков родился 5 ноября 1926 года в Набережных Челнах, — начала я привычно. — Его мать была татаркой, отец русским. В семье росло двое детей, он и старший брат Артур, который позже стал агентом талантливого родственника...

— Нет-нет-нет.

Андрей остановил меня жестом. Походя взглянул на лежащую под стеклом работу, полученную по почте — неизвестный прежде набросок художника.

— Это я всё знаю, — перебил юноша. — Расскажите мне то, чего я никогда не слышал.

Просьба была непростая. Вдохнув поглубже воздух, я начала:

— Хорошо. Мало кто знает, что...

Экскурсия длилась с час и быстро превратилась во взаимный обмен информацией. Что-то я слышала впервые, чем-то мне удавалось его удивить. Иногда в пылу дискуссии Андрей лез в телефон и искал письма художника, диссертации, биографии, написанные разными авторами. Это было похоже на состязание умов, а оттого увлекло меня с головой. Расстались мы почти друзьями.

На следующий день Андрей пришёл вновь.

Он навещал музей если не ежедневно, то несколько раз в неделю точно. Скоро искусствовед выучил все экспонаты наизусть. Когда посетителей не было, мы болтали, и я любила такие часы. Уволившись с предыдущей работы, Андрей решил отдохнуть. Устроить себе отпуск для души. Ему нравился бывший коттедж Горчукова с его мраморными розами, садом, в котором росли акации с черешней, и, выходя иногда из дома, мы срывали кисловатые ягоды прямо с веток. Нравился ему сам художник, до безумия. И ещё, надеюсь, нравилась я. Чтобы зацепить Андрея, мне приходилось раз за разом возвращаться в беседах к новым загадочным рисункам — единственному, что искусствовед не мог объяснить.

— Приходят из города с несуществующих обратных адресов, — повторяла я вновь и вновь. Андрей слушал, скептически вскинув тёмные брови. — Экспертиза подтверждает, что это творчество Марса Горчукова. Несомненно, его стиль и почерк. Холсты в превосходном состоянии — за ними явно бережно следили. Но кто? Нам прислали уже пятый рисунок. Где могли храниться пять неизвестных работ целых тридцать шесть лет со дня его смерти?!

Андрей пожимал плечами. Улыбался.

— Может, он их кому-то продал? — спрашивал искусствовед. — Хранились в чьей-то коллекции.

— И сейчас вдруг их решили пожертвовать? — поднимала уже я брови. — Почему? И почему не открыто, к чему таинственность?

Мы рассматривали «Вечерний пейзаж». Природу Марс Горчуков писал нечасто. Он, скорее, писал природой, создавая из цветов, птиц, зверей и растений причудливым образом то лица, то силуэты людей. Но на этой гравюре закат был вполне реален — и лишь сотканный из кустарников с деревьями дом отвечал стилю творца.

— Ради красивого жеста? — предполагал Андрей. — Или ради самой таинственности. Люди обожают тайны — они придают жизни ощущение чуда.

Я поводила плечом — мне тайны на пустом месте казались огромной глупостью.

С Андреем было удивительно интересно. Он с любопытством относился к моим взглядам, вкусам, мне самой. Его необычайно светлая голова выдавала идеи, которые впору заносить в книги. С ним я по-другому увидела дом художника и давно знакомые полотна. Увидела их суть, открывавшуюся Андрею как на ладони. Он и правда чувствовал мастера. Именно он объяснил мне загадочные, так никогда и не расшифрованные слова гения, сказанные незадолго до гибели: «Я творец и идиот в одном лице. Моё искусство — моя главная потеря».

— Он лишился жены, отдавая душу не ей, а творчеству, — объяснял Андрей. — С дочерью отношения не наладил. Этакий современный Ван Гог — одинокий сумасшедший, всего себя посвятивший любимому делу. Он жалел об этом и считал, что, обретая в искусстве, терял всё остальное.

***
— Перед кражей картины и исчезновением Андрея Смирнова Вы не заметили ничего странного? — спросил следователь.

Я покачала головой. Пусть Андрей мог оказаться вором, предавать его не собиралась.

— Он говорил, что хочет в корне поменять свою жизнь. Вернуться в город, искать работу. Никаких планов по похищению картин, — заметила с лёгкой иронией.

Следователь бросил на меня быстрый колкий взгляд.

— В деревне говорят, что у вас со Смирновым завязывались отношения, — беспардонно сказал он. — Андрей не предупредил свою девушку об отъезде?

Я гордо вскинула голову. Какое они имеют право лезть в мою душу?!

— Никаких отношений, — сухо ответила я. — Мы просто общались.

Следователь, хмыкнув, снова что-то записал на своих проклятых бумагах...

***
Мы сидели в спальне художника. На стену только-только повесили новую работу. Она чем-то напоминала мою любимую «Весну жизни», словно была недостающим звеном перед известным шедевром. Цветочные губы с холста целовали смотрящего, глаза-капли дождя грустно глядели вперёд. Лицо Андрея удивительно гармонировало с портретом, словно он и нарисованный были братьями.

— Я понимаю, почему картины всё же вернули, — сказал юноша. Слабо улыбнулся. — Сам бы вернул, будь они моими. Думаю, шедевры хотели бы, чтобы их видели — если б у них была душа.

Я усмехнулась. Смешок прозвучал неестественно в притихшей комнате.

— После таинственных посылок дом стал популярнее, — ответила ему. Вздохнула украдкой. — Обычно здесь меньше людей. За искусством едут не к нам, а в музей Чепика. Там — картины, у нас же их мало, всё больше мебель да вещи. Кому это интересно?

Андрей усмехнулся в ответ.

— Да, работ больше там. — Он нахмурился вспоминая. — И «Весна жизни», верно? Виси она здесь, люди бы не давали тебе заскучать.

Я кивнула. Андрей задумчиво скользнул взглядом по стене.

— «Весна жизни», — повторил он. Слабо рассмеялся. — Красота, которую никто не способен оценить в полной мере.

Смешок искусствоведа прозвучал пугающе, и я невольно поёжилась. Андрей заметил это. Повернулся. Его взгляд скользнул по лицу, обжёг кожу, опалил жаром сердце.

— Да, люди красоту не понимают, ни живую, ни нарисованную, — протянул он совсем тихо, блуждая в глубине моих испуганных, полных надежды глаз. И вдруг, как гром среди ясного неба, как обухом по голове: — Хочешь, я тебя напишу? Я ведь когда-то баловался живописью.

Можно ли было отказать?

Пока Андрюша рисовал, незаметно стемнело. Закрылся музей. Наброски утаил — проводив до дома, Андрей пообещал вернуть их полноценными картинами. Назавтра искусствовед исчез — а после я узнала об ограблении музея имени Чепика.

***
— Спасибо, вы очень помогли следствию, — сухо сообщил полицейский, вставая.

Сдержанно попрощались. Конечно, я ничем ему не помогла. Скрыла всё, что было в моих силах, а что не скрыла — не знала сама, доверившись загадочному искусствоведу. Домой я брела медленно, грустно — всё казалось пустым. И зачем он это сделал? Неужели картина, пусть даже и великая, могла значить для него больше, чем то, что началось между нами? Началось ли?.. Внезапно подумалось, а если таинственным отправителем всё это время был Андрей? Вспомнились его рассуждения об искусстве. Я усмехнулась. Новый Робин Гуд?

Что ж, «Весну» он прикарманил совершенно не благородно.

У дома я по привычке, выработанной годами, залезла в почтовый ящик. Удивлённо вздрогнула, вытащила на свет две дешёвые тубы и конверт. Дрожащими пальцами вскрыла письмо.

«Марина! Прости. Всё это время я посылал те рисунки. Стоило давно признаться.

Это я украл «Весну жизни». Но, поверь, из благих намерений. Теперь она будет висеть в доме-музее, и люди потянутся к нам. А, чтобы «Чепику» было не обидно, я сделал близняшку. В своё время я был хорош в копиях, и в экспертизе тоже. Пусть попробуют понять, которая настоящая! Между нами — обе.

Если захочешь выдать меня полиции, воля твоя. Если же интересно узнать историю работ, приходи через два дня в поле за домом Горчукова. Я всё расскажу».

В конверте лежало ещё что-то. Подцепив вещицу ногтями, я вытащила её на свет и ахнула. На бумаге была изображена я. Лицо соткано из цветов, птицы-колибри запутались в волосах, становясь их частью. От рисунка веяло нежностью, лаской, и написан он был не просто в манере Горчукова, а как будто его кистью. Я внимательно оглядела конверт. Чистый. Ни моего адреса, ни обратного. Взволнованно спрятав его под кофту, я набрала номер, оставленный детективом.

— Да? — послышался сухой голос.

Я сглотнула ком в горле.

— Это Марина Викторовна. Кажется, ваше дело закрыто, господин следователь. У меня новое поступление.

В трубке помолчали. Потом, видимо, догадавшись, о чём я, мужчина бросил:

— Еду.

Короткие гудки — и я осталась наедине с двумя тубусами.

***
Андрей ждал, похоже, с самого утра. Увидев меня, он поднялся из травы. Я замерла, не зная, на что надеяться и как к нему относиться.

— Марина? — обратился он, прерывая тишину.

Я подошла ближе. Искусствовед указал на траву, и мы сели рядом.

— Так… Ты и те картины украл? — спросила я сдержанно. — Или подделал?

Андрей усмехнулся. Лицо у него светилось безмятежностью, словно он целиком доверял мне.

— Подделать можно то, что уже было создано, — возразил он. Пожал плечами. — Но Горчуков никогда не писал тех картин. Это сделал я.

— То есть ты украл стиль? Не всё ли равно?

Андрей провёл ладонью по мягкому ковру травы, поиграл с ростками пальцами.

— Я не воровал его стиль. Я его унаследовал, — и, не дожидаясь новых вопросов, начал рассказывать: — Я с детства увлёкся рисованием. Мне нравилось не просто малевать птичек, собачек, людей, а сплетать их в сцены, в неделимое целое, играть с фантазией, образами. Когда мне было двенадцать, мама увидела мой набросок. Никогда мной не занималась, но в тот раз увлеклась на целую неделю. Она рассмотрела в моём художестве руку Марса Геннадьевича — почерк, впитанный вместе с отцовским кабинетом. Мама была поражена: решила, что предок переродился в её сыне. Через неделю, впрочем, она забыла об этом. Я же стал изучать и биографию гения, и его работы.

Он рассказывал, задумчиво глядя куда-то вдаль, и от него нельзя было отвести взгляд.

— Помнишь, я говорил: «Если бы картины имели душу»? — спросил Андрей, поворачиваясь. Солнечный свет играл на его волевом вдохновлённом лице. — Это единственное объяснение, которое я нахожу, — объяснение того, что, ни разу не видев картин Горчукова, начал творить так же. Мне кажется, искусство идёт не из нас, а извне. Мы впитываем его с воздухом, с дыханием, впускаем в себя душу чужого творчества и возрождаем на бумаге. Я считаю, — Андрей взглянул мне в глаза, — что моими руками продолжал творить и Марс. Это его шедевры.

Всё это звучало бы глупо и самонадеянно, если б не те наброски. Я сама не усомнилась, что на холстах потерянные работы Горчукова. Мастерски состаренные, выполненные аутентичными материалами, они подражали только эпохе. Душой рисунки были отсюда — из этого домика и краёв.

— Значит, «Весну жизни» ты похитил… — сказала я.

Андрей пожал плечами.

— Только затем, чтобы вернуть вдвойне, с процентами. — В его улыбке сквозило что-то восхитительно ребяческое. — Для меня, как и для предка, она стала magnum opus, вершиной моей карьеры в роли призрака Горчукова. Последний подкидыш.

— И что теперь? — спросила я, нарушая тишину. — Что ты будешь делать дальше?

Искусствовед улыбнулся — ласково, как в нашу последнюю встречу.

— Подожду, пока всё уляжется, и вернусь. У меня будут записи о собеседованиях, об испытательном сроке, который я не прошёл — словом, веские причины для отъезда. Начну торговать новыми картинами, найду скромную работку здесь, кем угодно. Не пропаду.

Я ощутила прилив радости. Он не покидает меня? Он вернулся? Словно почувствовав моё настроение, Андрей вдруг полез за пазуху. Загадочно подмигнул мне.

— Я теперь и правда напишу свои картины. Настало время подарить душу новому стилю. Я открыл его в себе. Общаясь с тобой, влюбляясь в тебя… — на последнем слове он споткнулся, но продолжил: — Я начал видеть мир иначе. И хочу, чтобы то же увидели другие.

На свет вынырнул новый рисунок. Андрей протянул его мне. Я затаила дыхание. Там, на бумаге, вновь была я — из облаков пастели, лёгких штрихов, завитков, капель, волн складывалось лицо, воздушное, как сон.

— Я вернулся к тебе, — подтвердил Андрей, глядя прямо на меня с жадным ожиданием. — Потому что не хочу быть идиотом, теряющим ради искусства дорогих ему людей.

***
Эксперты долго сравнивали картины, не отличавшиеся даже мазком. Это был скандал века и личная гордость Андрюши — ещё бы, такое мастерство! Наконец, словно пытаясь скрыть свою беспомощность, лаборатории одна за другой признали новую картину утерянной копией самого художника. Её всё же передали нам, а в музей потянулись любители живописи и загадок.

Возвращение Андрея прошло почти мирно. Следователь, порядком уставший от похищения, формально допросил искусствоведа, убедился, что тот был в городе по делам, и уехал. Мы остались вместе.

© Лайкова Алёна
(выдуманная история, если копируете, указывайте, пожалуйста, автора)

Показать полностью
74

Семейный отдых (рассказ)

— Дамы и господа, добро пожаловать на базу отдыха Бестьенвальд!


Свежий воздух накрыл так, что закружилась голова. Казалось, я был пьян. Мир слабо плыл перед глазами, а ощущение эйфорического счастья заполняло каждый измученный городом нейрон. На такой отпуск стоило копить! Я оглянулся на жену, наткнулся на такой же безмерно счастливый взгляд. Дети носились вокруг, голося, как сумасшедшие.


— Я вынужден попросить Вас следить за детьми, — строго напомнил экскурсовод, плечистый верзила в защитной униформе. — Дети не должны отдаляться от группы дальше, чем на пару метров. Все риски и ответственность прописаны в вашей путёвке.


— Да-да, извините, — пробормотала Таня, торопливо отлавливая сорванцов.


Экскурсовод смерил её насмешливым взглядом и отвернулся. Мы шли по огороженной тропинке посреди девственного букового леса. То тут, то там попадались вкраплениями ели, и запах хвои будоражил неподготовленное обоняние. Где-то в другом мире остались автострады, пары бензина, шум цивилизации и едкий привкус на языке. Здесь был другой шум. Здесь всё было иначе, словно мы очутились на чужой планете.


Вдалеке показалась территория отеля. Высокий бревенчатый забор окружал деревянное здание. Четыре этажа комфорта. Казалось, я уже отсюда чувствовал, как пахнет в номерах свежестью. Таня затаила дыхание, прижимая сыновей к себе.


— После заселения в 10:30 у нас сбор на ресепшене, — напомнил гид, бросая взгляд на часы. — До собрания покидать отель запрещается. Во время встречи вы прослушаете инструктаж проживания на заповедной территории Бестьенвальд и распишитесь за технику безопасности. Присутствовать всем!


Наша группа нестройно, рассеянно закивала. Конечно, конечно, инструктаж. Конечно, распишемся. Где-то в глубине леса послышался жалобный вой, который все старательно проигнорировали.


...Инструктаж мы слушали вполуха — так впечатлила нас сама обстановка отеля. Это тебе не «люкс» гостишка посреди людского муравейника! Тут выходишь на балкон — и видишь лес. Дышишь хвоей, слушаешь пение птиц, высовываешь, подняв сетки, руку навстречу природе. Наслаждение… Одного этого хватало, чтобы почувствовать себя счастливым.


—...поскольку заповедник находится на территории, считающейся проклятой, необходимо соблюдать все требования безопасности, — вещал наш гид. — В Бестьенвальде обитает множество существ, представляющих угрозу вашим здоровью и жизни. Первое: категорически запрещено касаться бабочек кареид, по-местному — «Слёзы скорби». Вы узнаете их по…


Я рассеянно смотрел на шевелящиеся губы верзилы в камуфляже. Таня шуршала страницами, отслеживая его слова по путеводителю.


—...основные признаки одержимости: затуманенный взгляд, неестественная улыбка, дёрганные движения, отсутствие реакции на ваши слова, — продолжал экскурсовод. — Если вы заметили за кем-то подобные признаки, стоит немедленно…


Я обвёл взглядом нашу небольшую группу. Интересно, как отличить затуманенный взгляд одержимого от сонливости? Я поморщился. Плевать. Разберёмся на ходу.


— Если слышите близких, которые зовут вас, никогда не идите на зов в одиночку, — предупредил гид. — В этих краях водятся кровососы-пересмешники, которые мастерски имитируют человеческие голоса.


В холле играла приятная музыка. С потолка падала вода, образуя красивую инсталляцию у стены. Одна из немногих оставшихся в мире естественных экозон делала всё, чтобы приукрасить и так шикарное место.


— Сейчас вы получите туристический набор экстренной обороны. Внимательно изучите инструкцию и всегда берите его с собой.


Гид по очереди раздал нам сумки со всем необходимым. Прошёл с ознакомительным листом, заставляя каждого расписаться. Убедившись, что против всех фамилий стоит росчерк, мужчина лучезарно улыбнулся.


— Добро пожаловать в Бестьенвальд! Приятного отдыха! — пожелал он.


Обряд инициации был пройден, и мы поспешили в номер раскладывать вещи. Стоило нам с Таней ступить на лестницу, как мимо к выходу из отеля прошла довольно лопочущая на английском парочка. Я с любопытством проследил за ними.


Ничего. И мы скоро выйдем.


***

На первую прогулку собирались как на войну. Таня, наша мать семейства, строго проверила защитные костюмы, сумки первой помощи, браслеты с геолокацией.


— От бабочек-кровососов попшикались? Мачете взяли? — раз за разом спрашивала она.


— Да, ма-а-ам…


В общем, вышли мы подготовленными по всем путеводителям и инструктажам. До обеда оставалось два часа, до ближайшей экскурсии — пять, и мы собирались как следует насладиться местностью.


Лесная подстилка приятно шелестела под ногами. Где-то далеко стучал дятел, с другой стороны ему вторила кукушка. Послеживая, нет ли в траве змей, мы шли по прореженному для туристов лесу.


— Так, хищный мох не трогаем, за деревьями следим! — напоминала Таня, бдительно поглядывая за нашим выводком.


У меня побаливала голова. Со всех сторон доносились звуки, шорохи, пение птиц, которых мой городской мозг в жизни б не опознал. От обилия незнакомых растений, пространства, от странности и несхожести этого места со всем мне привычным становилось не по себе. Я чувствовал себя как добыча, сама идущая в капкан — а уж если вспомнить местную фауну… Усилием воли я отогнал нарастающий страх. Мы так стремились сюда, что поздно трусить! К тому же деньги уплачены. Последний аргумент стал лучшей мотивацией взять себя в руки.


— Это место считалось проклятым ещё в Средние века, — благоговейно читала Таня в путеводителе.


Ей, выросшей в глухой деревне, природа всегда была в радость.


— Здесь часто пропадали отряды и одиночные рыцари, а близлежащие сёла подвергались нападению странных существ. Местные, не мудрствуя, окрестили местечко «Лесом тварей». Долгое время люди обходили Бестьенвальд стороной, пока не наступил век капитализма.


В стороне послышался шорох. Оглянувшись, я увидел белку. Младший было потянулся к зверьку, но старший сын, Андрюшка, тут же дёрнул его назад за руку.


— Вырубка леса добиралась сюда долго, но всё-таки добралась, — продолжила Таня. — Первым землю выкупил крупный издатель Бенджамин Эдер. Эдер хотел наладить собственное производство бумаги и быстро развернул здесь бурную вырубку леса. К несчастью, его постоянно преследовали проблемы. Рабочие пропадали в лесу, умирали от нападения странных зверей, а некоторые в панике отказывались от участия в вырубке. Бенджамин не сдавался и нанимал всё новых людей — пока однажды обезумевший бригадир не перебил жестоко всю свою команду. Тела были истерзаны с небывалым садизмом…


Запнувшись, Таня покосилась на детей и продолжила:


— Бестьенвальд был срочно продан, и теперь его купил француз Поль Дюбуа, крупный поставщик древесины в родную страну. Вскоре, однако, и он сбежал из проклятого места. С каждой попыткой вырубить лес отпор живущих здесь бестий возрастал: они нападали на лесорубов, сводили тех с ума, устраивали резню на вырубках, выводили из строя оборудование. Количество жертв Бестьенвальда приравнивается к ста шестидесяти семи людям.


— Вау, вот это круто, — протянул Андрюшка.


Таня влепила ему несильный подзатыльник. Я огляделся. Буково-еловое царство смыкалось вокруг нас показно невинным пейзажем. Будто обычный лес и ничего более.


— Когда правительство уже решило зачистить Бестьенвальд или вовсе испепелить, нашёлся очередной покупатель — Карл Фокс. Он единственный не был связан с лесозаготовкой и не собирался в эту область перебираться. Карл Фокс был владельцем крупной международной сети отелей, и в девственных лесах Бестьенвальда увидел потенциальный курорт. Абсурдность идеи не остановила миллионера. Фокс приобрёл землю и, вложив огромные деньги в строительство, безопасность и подготовку персонала ко всем возможным происшествиям, создал одноимённую базу отдыха.


Мимо пролетела бабочка. Мы оторвались от путеводителя, благоговейно глядя на смертоносное создание. Играя в воздухе бархатистыми крыльями с серыми подтёками, слёзы скорби пролетела мимо. Младший, Коля, покосился на свою ладошку, сопоставимую размером с крылом кареиды, и протянул:


— Шико-о-ос…


Мы побрели дальше, не забывая сверяться с навигатором.


Через полчаса пришлось повернуть обратно — меня буквально подкашивало от слабости. Лицо горело, голова болела всё сильнее. Организм тяжело переживал непривычный избыток кислорода. По дороге нам один раз пришлось отбиваться мачете от пытавшегося задушить Колю дерева, что ещё больше подточило мои силы. Следуя маршруту, мы возвращались в отель, и Таня щебетала без умолку.


— Я так счастлива, что мы наконец выбрались! Так здорово побывать в других местах, посмотреть что-то новое. Я говорила, что это будет незабываемый…


Жена резко замолчала. Я с трудом обернулся. Таня стояла на тропинке как вкопанная и смотрела куда-то в сторону.


— Что случилось, дорогая? — спросил я осторожно.


Таня не ответила. Андрюша проследил за её взглядом, возбуждённо толкнул меня в бок.


— Смотри, пап!


Я взглянул в ту сторону. У одного из деревьев сидел довольно милый зверёк. Если бы меня попросили описать его, я сказал, что крыса согрешила с зайцем. Острая мордочка кончалась удлинёнными ушами, пушистое тельце переходило в лысый и тонкий хвост. Создание не мигая смотрело на Таню своими чёрными глазами — а я медленно вспоминал, в каком месте путеводителя его видел.


— Плакальщик! — воскликнул я. — Тот, что гипнотизирует людей, заставляя…


Таня сняла с пояса мачете и повернулась к нам. Взглянула сначала на детей, потом на меня. Я хмуро задвинул ребят за спину.


—...заставляя убивать друг друга, — закончил я.


Бесстрастно глядя на нас, Таня кинулась в атаку.


Я с трудом увернулся от жены, и мачете вонзилось в дерево. Застряло. Моя любимая дёрнула его обратно, силясь вытащить. Дети завизжали. Превозмогая резь в голове, я схватил Таню за плечи и оттащил от мачете. Та брыкалась, как бешеная. Её локоть прилетел мне в бок, и я охнул.


— Андрюш, шокер! — просипел я. — Быстрее!


Сынок полез в сумку. Изловчившись, я прижал Таню к дереву. Та вырывалась изо всех сил и всё норовила то ударить меня, то пнуть. Такой изворотливости я от неё не ожидал. Каких усилий стоило удержать хрупкую жёнушку в хватке! Очередной удар прилетел в коленку. В глазах потемнело от боли.


— Нашёл! — завопил Андрей.


Я с трудом выдавил из себя, почти выпуская Танины плечи:


— Вырубай маму!


Таня вырвалась. Не заморачиваясь мачете, она бросилась к Коле и повалила того на землю. Принялась душить. Пальцы со всей силы стиснулись на шее испуганного мальчика. Я кинулся следом, Андрей тоже. Электрический треск — и Таня осела на землю. Старший сын перевёл дух.


— Получилось, пап!


Я облегчённо выдохнул. Сполз на землю следом, чувствуя себя так, будто целую ночь мешки разгружал.


— Молодчина, сын.


Я погладил жену по бледной щеке. Вздохнув, отправил запрос спасателям отеля и бессильно откинулся на дерево.


— Она в порядке? — испуганно спросил Коля.


Я вяло кивнул. Подтянул Таню ближе, укладывая себе на колени.


— Очнуться должна уже нормальной, — ответил я. Нехотя пояснил: — Эти твари — падальщики. Чтобы не ждать, пока жертвы умрут сами, научились сводить их с ума и заставлять убивать собратьев.


Андрюша присвистнул. Присел рядом, внимательно глядя на отключившуюся маму.


— Это они того бригадира загипнотизировали? — деловито спросил парень.


Я кивнул.


— Они.


Буковая ветка ненавязчиво потянулась к моему горлу. Вздохнув, Андрюша взялся за мачете.


В тот день на экскурсию мы не ездили.


***

В целом отдых получился хороший, несмотря на пару моментов. Спрей хорошо защищал от кровососущих кареид, вампиры-пересмешники нам не попадались, хотя кто-то из группы их слышал. Больше всего досталось от плакальщиков. Говорят, во время одной экскурсии одержимый таки размозжил голову какому-то деду. Путёвка, впрочем, предполагала отказ от любых претензий в сторону базы отдыха и её владельца Карла Фокса. Мы тоже его подписывали перед приездом. Деда оставили на месте гибели как дань заповеднику — это тоже входило в условия путёвки. Кого лес убил, того уже не возвращали.


Другая группа, как рассказала нам улыбчивая дама с ресепшена, отыскала случайно новую тварь, словно сошедшую со страниц средневековых бестиариев. Выглядел монстр как белокожая чрезвычайно худая женщина с зелёными волосами и такими же зелёными глазами. Пока туристы пялились на нагую красотку, та успела несильно погрызть одного из них. К счастью, отогнали быстро. Говорят, запрос и описание уже отправили команде исследователей безграничной фауны Бестьенвальда, так что скоро зеленовласка должна была пополнить толстый путеводитель по заповедным местам.


Из поездки мы привезли море историй, океан красивых фото и столько впечатлений, что нельзя было и счесть. Таня уже намекала на повторение отпуска в следующем году, а дети хвастались, что подошли максимально близко к логову удильщика — норной твари, приманивавшей жертв на свечение, напоминавшее свет костра, и потом разрывавшей на куски. Всю кровожадность Бестьенвальда прекрасно сглаживали свежий воздух и затопившая всё вокруг зелень. После едкого мегаполиса в таких местах было не жаль и умереть — тем более что Карл Фокс обеспечил нам все возможные шансы всё-таки выжить.


© Лайкова Алёна


(история авторская, если копируете, указывайте, пожалуйста, автора)

Показать полностью
32

Любовь к ближнему (рассказ)

(Выдуманная история)


В период очередной волны коронавируса я, как и многие, временно выпала из реальности. Работу перевели на дистант. Меньше её, однако, не стало. Доставка продуктов на дом процветала, так что я невольно оказалась в изоляции с мужем. Ни единого повода выйти, ни единой возможности: только я, Слава и вежливые курьеры. Муж всегда был человеком добрым, любящим и конфликты умудрялся решать преимущественно мирным путём. Мы почти не ссорились, жили спокойно и дружно. Привыкнув за пару месяцев к цивилизованному общению, я вышла наконец на очное... и обалдела. Оказалось, я совсем забыла, как ведут себя друг с другом люди.


Из дома я вышла в прекрасном настроении: после вынужденного заточения свобода пьянила. Ветер приятно обдувал лицо, запахи щекотали ноздри. Кивнув соседу, я поспешила на остановку. В одном ухе играла Miley Cyrus, в другом звучала улица. В общем, жизнь прекрасна. Ступив на пешеходник, я пошла было через дорогу… как вдруг меня чуть не сшиб бегущий навстречу прохожий.


— Глаза разуй, курица! — крикнул он мне в спину.


Я промолчала, ошалев от неожиданного хамства. Мужской голос больно царапнул уши, и мне даже почудилось в его интонациях что зверино-тявкающее. Не оборачиваясь, я перешла дорогу. Настроение подпортилось. Подняв выше воротник плаща, я продолжила путь.


Так встретил меня внешний мир.


Сонная толпа всё копилась и копилась. Люди толклись вокруг, щурясь на номера маршруток, вздыхали, бормотали что-то под нос. Почитывая на телефоне любимого фантаста, я едва не прозевала свой транспорт. Охнув, вместе со всеми потянулась к двери. Народу была тьма-тьмущая, но вроде бы я влезала... Не успела занести ногу над ступенькой, как получила тычок в бок. Пошатнулась, едва не упав. Воспользовавшись моментом, одна тётка ловко протиснулась внутрь.


— Простите, сейчас моя очередь! — потерянно крикнула я.


Женщина оглянулась и хмыкнула. Я с удивлением заметила, как искажает её лицо эта злоба, как проступает в глазах и растянутом рте что-то животное, отталкивающее.


— Тебя забыла спросить, — бросила женщина отворачиваясь. — Кукла крашеная.


Дверь с трудом закрылась. Автобус покатил прочь, увозя мои шансы успеть на работу вовремя.


Я всё ещё держалась. Нельзя позволять всем недовольным жизнью портить тебе настроение, верно? На работе немного поуспокоилась: куча бумаг, накопившихся за время дистанта, не оставила времени на расстройство. Я перебирала документы, подписывала, утилизировала, снова перебирала… Накопив приличную стопку, вдруг поняла, что не знаю, куда их нести. Начальник ушёл в отпуск и в свою отсутствие просил отдавать всё кому-то из замов. Только которому? Я не помнила. Покрутив головой по сторонам, я окликнула коллегу — Сашеньку.


— Саш, а кому мы документы относим?


Та хмыкнула, посмотрела на меня свысока. Я невольно поёжилась — красивое лицо исказила та же тень, что и у утренней хамки.


— Галь, ты чем начальство слушаешь? Рабочий чат открываешь вообще? — протянула Сашенька недовольно. — Сто раз говорили!


Я нахмурилась. Ни в рабочем чате, ни в личной переписке имени не было — помнила точно. Лишь однажды по телефону мне мельком сказали: «Отнесёшь такому-то». Чего она взъелась?


— Просто скажи, кому отдать, — повторила я тихо.


Сашенька закатила глаза.


— Игорю Валерьевичу. — И, окинув меня неприязненным взглядом, шепнула себе под нос: — За что только деньги платят?


Стараясь не думать об услышанном, я пошла в нужный кабинет. Но внутри всё равно остался неприятный осадок. Голосок хрупкой девушки, пропитанный ехидцей, звучал в ушах не прекращающимся эхо. Будто заострившиеся в оскале зубки тоже стояли перед внутренним взглядом. Я поморгала. Да что ж такое?! Торопливо постучав, я спряталась от видения в кабинете Игоря Валерьевича.


...День пролетел быстро и, по счастью, без лишних бесед. Уже возвращаясь с работы, я забралась в маршрутку. Ещё полчаса и до-о-ома. Почти забитый салон не давал и шанса развернуться. Я потянулась к терминалу, чтобы заплатить телефоном, и замерла. Не выходило. Шнур от портативной зарядки размотался до предела, намертво связывая мобильный и сумку. Покосившись на лежащий у водителя терминал, я спросила:


— Вы могли бы его поближе подвинуть? У меня телефон на проводе, совсем не дотягиваюсь.


Тяжёлый вздох. Нет, тяжеленный! Словно ворочая горы, мужчина сунул мне терминал и выдал:


— А у меня же он не на проводе, точно!


Сгорая от стыда, я оплатила проезд и отвернулась.


На душе скреблись кошки. За время сидения дома я и впрямь от всего отвыкла. Отвыкла собачиться; забыла, что на простое слово люди отвечают агрессией. Я разучилась стоять за себя и натягивать перед выходом из дома маску злобной сучки, без которой тут же съедят. И вот, огребаю по полной...


— Водитель, вы оглохли? Просили ж остановить!


— Вы б ещё тише просили!


Воздух полнился почти физическим недовольством. Злились все. Я озиралась по сторонам и видела хмурые лица. Видела людей, которые разучились общаться нормально. И в каждом, благодаря ли моей фантазии или впечатлительности, нет-нет да проглядывалось чудовище: мерзкое, зубастое, с бритвенно-острым языком и пятачком-носом. Я видела его и в угрюмом школьнике, ещё по-детски огрызавшемся на товарища, и в ухоженной леди, и в старушке, и в студенте. Я смотрела на наше коллективное лицо, и мне становилось не по себе.


— Хватит жать кнопку остановки! — крикнул водитель под непрерывный писк над своей панелью. — Женщина, вам говорю!


— Ой, простите, — потерянно ответила та, отстраняясь от поручня.


Оглядевшись, обратилась ко мне, найдя в моём лице, видимо, единственного слушателя.


— Я даже не заметила, что нажимаю. Держусь за поручень и держусь. Даже не заметила...


Я улыбнулась, скрывая, что её виноватые интонации вызывают у меня жалость.


Так и прошёл первый день среди мне подобных.


***

Не зря Гнев — один из семи смертных людских грехов. Будь моя воля, сделала бы его главным. За неделю я насмотрелась и наслушалась всякого. Я видела, как мать отчитывала упавшую на улице дочку:


— Сколько раз тебе говорила не глазеть по сторонам?! Дурында!


Я слушала в магазинах, как продавцы орут на покупателей, а покупатели — на продавцов и друг друга.


— Что за цены у вас такие? Жируете на населении, гады!


— А ещё пошире тележку поставить нельзя было? Ну чтобы совсем никто не прошёл!


— Читать не учили? Вон ценник стоит!


— А ещё кассу открыть не хотите?


— Вы мне тут чеками не швыряйтесь!


Раньше мне это в глаза не бросалось. Сейчас же заметила: люди ненавидят друг друга. Мы так привыкли видеть в окружающих врагов, что нападаем первыми. Плодим врагов сами. Даже не пытаясь говорить цивилизованно, то кричим, то ехидничаем, упражняясь в подколках, пассивной агрессии, сарказме... Я стала замечать посты, где учат, как обиднее умыть окружающих. И везде: между строк, в очередях, на улице, на работе мелькало Его лицо, вернее, уродливая получеловеческая морда. Я старалась отвечать на хамство вежливо, но не справлялась. Ответная злость всё сильнее захватывала сердце, и всё чаще на язык просились колкие фразочки.


«Девушка, познакомимся? Ну и что, что замужем? Ах нет… Ну и катись, куда шла, сука».


«Подвинуться слабо? Весь проход своей кормой перегородила».


«У вас что, глаз нет? Написано, что работы ведутся!»


«О да, я же без твоих советов никак не справлюсь...»


В конце концов я начала отвечать обидчикам так же — и со временем забыла, что значит — выходить из дома в хорошем настроении.


***

Это был поздний вечер. Мужа задержали на работе, и я бесцельно зависала в ленте. Остывший ужин ждал на столе. Неприятно побаливала голова, настроение застряло ниже ватерлинии, и посты разного содержания вызывали лишь раздражение. Находятся же идиоты такое писать… Наконец в замке повернулся ключ. Подхваченная сквозняком, входная дверь шарахнула о косяк. Я сморщилась. Грохот отдался прямо в висках, прошивая те болью.


— А можно ещё громче хлопать? — крикнула я в коридор. — Чтоб голова ну прям окончательно разболелась.


В комнате показался Слава. Виновато поцеловав в макушку, ответил:


— Извини. Не знал, что у тебя болит голова. В следующий раз придержу.


И ушёл на кухню.


Я осеклась. Мне вдруг стало стыдно. Подняв взгляд, я посмотрела в висящее над столом зеркало и ужаснулась. Сквозь моё лицо проглядывала та самая тварь — с острым, как лезвие, языком, узкими глазёнками, свиным рылом. Увиденное неприятно резануло. Неужели и я незаметно подхватила эту заразу? Нет, нельзя так! Нельзя уподобляться им всем, даже в ответку. Я улыбнулась, с трудом возвращая себе человеческий облик. Исправляться, пока не поздно!


Слава был на кухни — грел ужин. На лице милого отпечаталась клеймом усталость, но, увидев меня, он улыбнулся. Я подошла ближе, положила ладони ему на грудь.


— Прости, милый. Погорячилась. Ты же не знал, что у меня голова болит.


Слава только головой покачал. В его глазах не было и тени обиды.


— Ничего страшного, зай.


Я обняла его, гася в нежности задор пустого антагонизма. И, прижимаясь лицом к широкой груди, поклялась отвечать другим без агрессии, если не подавая пример, то хотя бы не присоединяясь к бессмысленной войне человека с человеком.


© Лайкова Алёна


(вымышленная история, если копируете, указывайте, пожалуйста, автора)

Показать полностью
14

Песни детства (рассказ)

(Вымышленная история)

В нашем дворе всегда прекрасно было слышно то, что происходит за открытыми форточками. Стоило скандальной парочке со второго разораться, как ребятня учила новую брань. Стоило любителям кинематографа включить телевизор, как фильмы слушала вся улица. Чего только за детство не случалось — и квартирники, и фортепианная игра, и утренняя зарядка одновременно из пары окон... Всего не упомнишь! Но мне запомнилась именно она. Думаю, она многим запомнилась.

Кажется, её звали Зоя. Девушка была улыбчивая, прилежная и очень живая. Искусством Зоя дышала по-своему и всегда заставляла его себе помогать. Мыла ли она посуду, стирала ли бельё, варила ли суп — Зоя всегда пела. И летом, когда окна не закрывали вовсе, двор слушал романсы.

Голос у неё был волшебный: сильный, проникновенный. От его звучания сердце пропускало удар, даты и время теряли значимость, а окрики матери уже не казались страшными. Как Зоя пела! Любила она отчего-то именно романсы и, обращаясь к весьма широкому репертуару, радовала нас то «Эхом любви», то Цветаевой, то цыганскими песнями, то киношными. В переливах голоса звучала трепещущая душа; казалось, вместе с героинями слов Зоя то таяла от нежности, то билась в агонии неразделённых чувств. Впервые я влюбился именно в её голос, и эту любовь пронёс сквозь всю жизнь нетронутой, не очернённой, стоящей над всем, как нечто эфемерное и прекрасное.

«А напоследок я скажу...»

В жизни Зоя так не впечатляла — и её улыбчивость, и живость не спасали блёклости внешней. Я не дружил с ней и не встречался, опасаясь, быть может, разрушить волшебство реальностью. Мне хватало песен. Летом меня было не вытащить с улицы, как, впрочем, и многих пацанов. Мяч я хватал как предлог, а потом мчался во двор в ожидании чуда. Чудо случалось; и, для вида играя в футбол, мы изо всех вслушивались в строчки с третьего этажа.

«Прощай, любить не обязуйся...»

Таким было наше детство — чудное и нежное, без сотен возможностей, что дарует современность, но с простым человеческим теплом.

...О Зое я не забывал никогда. Окончив школу раньше меня, она уехала в другой город. Постепенно образ затёрся. Остался лишь голос, страстный и яркий, живший отдельно от тела, реальности и быта. Его я в памяти сохранил, жалея лишь о том, что больше не услышу. Двадцать первый век расставил всё по новым местам, и мягкий свет былых дней утонул в его суетливой спешке.

Так думал я. Так думаем все мы. Но прошлое неизменно возвращается, верно?

Женился я поздно, с детьми тоже не торопились — наслаждались друг другом. После всех превратностей судьбы найти того, с кем просто спокойно, дорогого стоит. Люду я любил до безумия и больше полюбил лишь наших малых: Рому и Катеньку. Я был счастлив. Люда тоже. Окружённые этим счастьем, как солнечным светом, ребята росли такими же. Однажды в момент ностальгии стукнуло мне в голову познакомить молодёжь с фильмами советской эпохи. Любимая идею одобрила, и мы сели под вечер за жидкокристаллический экран.

— Ну что, ребятня, просвещайтесь! — весело сказал я.

И они вдруг втянулись.

Мои любимые фильмы находили в них отклик не хуже современных. Просмотры участились. Садясь с семьёй на диван, я погружался в детство — вроде бы недалёкое, но всё равно притягательное. Особенно трогали младших некоторые песни. Пару раз нам приходилось успокаивать вдруг расплакавшуюся Катеньку. Я не придал этому значения — девочка чувствительная, это мы и так знали. С радостью разделяя с детьми свой культурный код, я не надеялся на большее... пока одним вечером, вернувшись с работы, не услышал пение.

Катя пела. Это был совсем другой голос, другие интонации и чувства, но песни — песни были те же! Я почувствовал, как привычно замирает сердце. Катя вытирала пыль и пела эмоционально и открыто, не замечая, как слушает её, подперев кулаком голову, Рома, как топчусь на пороге я. Словно Зоя когда-то, Катенька вкладывала в романсы всю душу, всё сердце — и я вдруг понял, что влюбился тогда вовсе не в голос. Я влюбился в Жизнь, в ту её силу, что заставляет людей дышать полной грудью, отдаваться любимому занятию, расцветать в нём, наслаждаться каждым мгновением. Пройдя в квартиру, я обнял Катеньку — и с любовью взглянул в её удивлённое, но светлое лицо.

— Ты очень красиво поёшь, — сказал я.

Дочь расплылась в улыбке. А я притянул её и сына ближе, гадая, каким чудом смог сохранить в близких ту искру жизни, что многие теряют в ежедневных печалях и трудностях.

© Лайкова Алёна
(история выдуманная, если копируете, указывайте, пожалуйста, автора)

Показать полностью
84

Попутчица (рассказ)

(Вымышленная история)

 — Хоть в лес не тащите, и на том спасибо.

Я, не оборачиваясь, в сердцах пнул колесо. Машина, естественно, никак на это не отреагировала. Ну вот с чего она заглохла на полпути?! Не такая и старая вроде.

 — Здесь и лес не нужен — трасса не сильно многолюднее, — буркнул в ответ.

Сзади вздохнули.

 — И то верно.

Я всё же обернулся (не хотелось бы получить по затылку от напуганной «жертвы»). Моя попутчица стояла, оперевшись на дерево, и курила. Про себя я отметил, что она на удивление спокойна. Ни следа испуга в лице, даже руки не дрожат. Под плащом виднелись хлопковые штаны в клетку и растянутая майка — будто и впрямь из дома только что выскочила. Я ещё раз вгляделся в уставшее, чуть опухшее девичье лицо. Нет, не спокойная. Безучастная. Девушка отбросила назад растрёпанные волосы, не переставая наблюдать за мной.

 — Я тебе такси вызову, — вздохнул я. — Нечего тебе тут торчать.

Попутчица пожала плечами. Снова бесстрастно выдохнула в воздух дым.

 — Зачем? — философски спросила она. — Когда-нибудь машина заведётся, нет? Бензин-то не кончился. Да и потом, — она мрачно усмехнулась, — что таксист, что Вы — компания одинаково «безопасная».

Я промолчал. Возразить было нечего. Навязалась же на мою голову! Прислонившись к своей «Шкоде» — вот уж действительно оправдала имя — я запрокинул голову.

Сам тоже хорош — засиделся в гостях сверх меры. Давно же не виделись. Уехал бы от Ванька позже, ничего бы этого не случилось. Навязавшейся мне попутчице было на вид едва больше восемнадцати, и её компания напрягала меня даже больше, чем тот факт, что я застрял ночью в глуши.

 — Как зовут? — спросил грубовато.

Девушка внимательно взглянула в ответ. В карих глазах мелькнула обречённая усмешка.

 — Аня.

Я хмуро кивнул. Аня, значит. Так теперь психов зовут, садящихся в машину к незнакомцам.

 — Зачем тебе в город понадобилось в такое время? — поинтересовался следом.

Аня слабо поёжилась. Выбросив сигарету, уставилась на редкие деревья лесочка.

 — Домой еду, — прошептала она. Устало пояснила: — Там, где я была, мне больше нечего делать.

Я мысленно поморщился. Попахивало подростковой драмой. Пованивало, я бы сказал.

 — Рассказывай уже, — чуть мягче бросил я Ане. — Мне нужно успокоиться, прежде чем снова лезть в машину. Как раз отвлекусь.

Октябрьский ветер пробежал по коже неприятными мурашками. Я поёжился. Кроны деревьев отозвались грустным шелестом, и даже Аня вздрогнула от этого звука. Перевела взгляд на открытый капот. Пожала плечами.

 — Как скажете.

Машины мимо не проезжали — других таких идиотов не нашлось. Девушка снова нервно зачесала назад волосы. В её движениях было что-то истерическое, резкое — что-то, что, должно быть, и погнало её в ночь ловить на трассе попутку.

 — Мы с Димой уже давно встречаемся, — начала Аня тихо. — Уже полтора года. В последнее время часто ссоримся, но я всё равно люблю его. Безумно люблю. Он меня... не знаю уже.

Ну точно: драма. Этого мне только не хватало. Когда тебе под сорок, начинаешь понимать, насколько раздуты все эти юношеские страдания. Но Аня рассказывала, и в её системе координат всё было логично и правильно.

 — Решили мы заночевать у него на даче — родители в отъезде, а на природе приятнее, чем в съёмной хате. Купили вина, притащили настолки... Романтику хотели устроить. Я занималась декором, он наблюдал, советовал. И вот я расставляю свечи по дому, как вдруг Дима отпихивает меня в сторону и говорит: «Дай сюда, неумёха, сам всё сделаю». Слово за слово, и мы снова ссоримся.

Аня невольно обняла себя руками за плечи. В её взгляде появилось что-то затравленное. Не отрываясь рассматривая землю, она продолжила:

 — У нас так вечно: начинается с ерунды, а раздувается до скандалов. Он жутко раздражителен. На любые претензии лезет в бутылку: «Вот такой я у тебя гад, вали, пока не поздно». Я не могла это больше слушать... Мне было больно от всего, что он говорил, от его провокаций, манипуляций, обидчивости. Так случилось и в этот раз. — Анин голос скатился до шёпота. — Я не могла с ним оставаться... больше не могла... физически не выносила его присутствия... Я вылетела из дома и пошла в сторону города. Дима и не останавливал. Мне кажется, случись со мной что, он и не расстроился бы. — Подняв взгляд, Аня улыбнулась, натужно и странно. — А потом вот и Вы подвернулись. Спасибо, что подобрали.

Я молчал, чувствуя, что успокаиваться её рассказом было плохой идеей. Внутри отчётливо нарастало раздражение. Из-за какого-то козла эта девчонка рисковала своей жизнью? Совсем с ума сошла?

 — Да, ему будет плевать, — сухо сказал я, шагая навстречу.

Аня вздрогнула, но не отвела взгляда от моего лица.

 — Если тебя изнасилуют в этом лесу, если прирежут и бросят под кустом, такой Димочка это переживёт, — продолжал я. — А вот ты нет. Прикинь, ты умрёшь — из-за мудака, который тебя через пять лет даже не вспомнит. Оно того стоит, по-твоему?

Я подошёл к девушке и встряхнул за плечи. Аня испуганно смотрела в ответ.

 — Если б тебя подобрал кто-то другой, не я, ты могла бы быть давно мертва, — серьёзно сказал я. — Ни одна любовь, чёрт возьми, не стоит того, чтоб из-за неё рисковать жизнью. В следующий раз пережди ночь в доме, на крайняк у дома, позвони родным, друзьям, но не иди на поводу у дурных порывов!

Аня смотрела на меня, виновато закусив губу. Покачав головой, я отвернулся. Нет, нужно разбираться со своей колымагой и везти малявку в город. Там уж о ней кто-то да позаботится.

 — А следующего раза не будет, — послышалось сзади одновременно весело и бесконечно горько. — Я уже доигралась...

Я непонимающе обернулся. Огляделся, потёр глаза, отказываясь им верить.

Ани не было. Пустая обочина, лес, тишина. Может, за дерево зашла?

«Спасибо, что подвезли», — послышалось рядом.

Загудел, оживая, мотор...

***
Прежде чем ехать, я обыскал весь близлежащий лес. Мало ли, вдруг это шутка такая глупая? Но нет, никого. И даже мне, человеку не особенно пугливому, стало не по себе.

Домой я вернулся хмурый. Поцеловав жену и извинившись за позднее возвращение, подсел к компьютеру. Я не знал ни года, ни деталей, и только предполагал, что искать. Этого оказалось достаточно. Спустя минут пятнадцать в каком-то паблике я наткнулся на знакомое теперь лицо.

«Анна Старостина, 20 лет. Найдена мёртвой в посадке у трассы X--. Убийцу ищут».

Три месяца назад. Я почувствовал, как по коже бегут мурашки. Это не шутка, не сон? Я не сошёл с ума? Во все глаза глядя на фото, перечёркнутое надписью «НАЙДЕНА. МЕРТВА», я вдруг вспомнил её слова: «...уже доигралась. Спасибо, что подвезли». Интересно, чувствовал ли этот Дима хоть немного вину за произошедшее?

 — Пап? — заглянула в комнату Люба. — Дашь денег? Мы завтра с подругами в киношку идём.

Я кивнул, рассеянно потянулся за кошельком. Посмотрел на свою дочь — юную, солнечную, хрупкую... И развернулся к ней всем телом.

 — Любаш, — серьёзно произнёс я, стараясь скрыть дрожь в голосе, — обещай, что когда у тебя будет парень, ты никогда не станешь из-за него рисковать собой. Если что-то случится, если тебе будет плохо, страшно, больно — звони мне. Я примчусь в любое место, заберу откуда угодно. Хорошо, дочур?

Люба растерянно кивнула. Забрала у меня протянутую пятихатку.

 — Хорошо, пап.

 — Клянёшься? — с нажимом повторил я.

Люба удивлённо вытаращилась в ответ, но кивнула. Твёрдо ответила:

 — Клянусь.

...Ночь владела городом, убивая всех страдающих, кто кинулся за утешением ей в объятия.

© Лайкова Алёна
(история авторская, если копируете, указывайте, пожалуйста, автора)

Показать полностью
93

Любимчик смерти (рассказ)

— Не надоело за гроши работать-то? — спросил Густав.

Льюис только хмыкнул. Друг — да, он мог себе позволить такого друга — вечно спрашивал одно и то же. Льюис взглянул на раскинувшийся за окном городом, такой беспомощной, невинный и одновременно гнилостный. Не дождавшись ответа, Густав затянулся сигаретой.

— Ты ж раза в три меньше, чем я, просишь, не? — флегматично добавил он.

Льюис лишь плечами пожал. Да, раза в три, если не в четыре.

— Я трудоголик, — пояснил он с усмешкой. — Беру не ценой заказа, а их количеством. На жизнь хватает.

Играла какая-то попса. В коттедже царила приятная атмосфера расслабленной роскоши. Густав потянулся к столику, с наслаждением выпил очередной стакан виски. Льюис проследил за хозяином дома с улыбкой. Внешне Густав напоминал недоэволюционировавшую обезьяну — то ли выступающей челюстью, то ли кустистыми бровями. Льюис был гораздо красивее. Ухоженные светлые волосы гривой обрамляли скуластое лицо. Серые глаза равнодушно скользили по комнате и её дорогой обстановке, чувственные губы растягивались в задумчивой улыбке. Это лицо притягивало — и смесь учтивости с уверенностью в себе лишь усиливала этот эффект.

— Не знаю, не знаю, — протянул Густав, наливая себе ещё. — Учитывая, что мы постоянно рискуем попасться, я бы так дёшево не продавался. Как тебя ещё не сцапали?

Льюис вновь хмыкнул.

— Я везунчик, — сказал он с улыбкой.

Это было правдой. Ему везло — ой как везло! Не каждый мог похвастаться, что подставные клиенты умирали раньше, чем успевали его рассекретить, — как, впрочем, и полицейские. Идеальная сверхспособность для его ремесла.

— Лью, — Густав чуть повернул голову, окликая друга. От виски его, как обычно, тянуло поболтать. — А почему ты стал киллером? Что тебя на это толкнуло? Никогда не спрашивал.

Льюис улыбнулся. Сидящий к нему спиной Густав не увидел этой улыбки, немного спесивой и торжествующей, как у человека, хранящего великую тайну.

— У меня не было выбора, — мягко ответил Льюис и поднялся. — Я пойду, Густав. Мой скоро поедет к любовнице, они о встрече договорились. Мне это пропускать нельзя.

Густав ухмыльнулся. Махнул рукой, не глядя напутствуя коллегу.

— Езжай. Удачи в деле.

— Спасибо, — ответил Льюис и вышел.

Дорога до нужного места заняла не много времени. Заняв заранее выбранную точку, Льюис сосредоточенно открыл футляр. Собрал винтовку, настроил прицел. Приготовился ждать. Расслабленное настроение исчезло, уступив место азарту. В этом занятии он был хорош. Он был в нём профи. Вскоре к дому, за которым наблюдал Льюис, подъехала знакомая машина. Мужчина приготовился, чувствуя, как его охватывает привычное возбуждение. Скоро. Совсем скоро они встретятся. Взять на мушку. Выдохнуть. Всё чётко, как по инструкции. Прищурившись, Льюис выстрелил. В яблочко! Как подкошенный, мужичок в костюме рухнул на асфальт. Льюис с улыбкой наблюдал, как к жертве бежит женщина в простом платье. Вокруг головы мужчины расплывалось красное пятно. Всё кончено. И вот сейчас...

Сзади дохнуло холодом. Льюис почувствовал, как на плечи ложатся знакомые костяные руки. Ледяное дыхание привычно обожгло ухо, и, предвосхищая её слова, Льюис произнёс:

— Ну привет, родная.

Бесплотные руки нежно погладили его спину.

***
Это началось ещё в детстве. Ребёнком Льюис рос тоже красивым, даже слишком — сущим ангелочком. Мама вечно боялась за него, оберегая от мнимых извращенцев, киднепперов и прочих опасностей. Может, от этой излишней опеки Льюиса вечно и несло куда не надо. В тот день, например, его занесло с друзьями на заброшенную стройку.

Неизвестно, почему этот завод не закончили — то ли финансов не хватило, то ли ещё чего. Подростки придумывали на этот счёт свои истории и с радостью пугали ими друг друга, пока лазили по полуразрушенным конструкциям. Время от времени кто-то калечился, и взрослые изо всех сил ограждали детей от заброшки... Но когда это дети слушали взрослых? Их было пятеро: два пацана, две девчонки и Льюис. Беря друг друга «на понт», они лезли всё выше, выше... Льюис на всю жизнь запомнил оклик своей подруги:

— Смотрите, совсем не страшно!

И через секунду — вопль ужаса. Когда Льюис обернулся, девчонки уже не было. Крик и глухой удар затихли на земле, как раз в районе разломанных бетонных плит.

— Сара! — крикнул кто-то из них.

Дети поспешили вниз, изо всех сил стараясь не сорваться следом.

Сара лежала на плитах, как изуродованная кукла. Изо рта стекала кровавая струйка, глаза пялились на этаж, с которого сорвалась девушка. Она была мертва. Льюис бросился к подруге, сел рядом, отказываясь верить в случившееся. Как же так... Зачем они только попёрлись сюда?! И вот тогда, впервые в жизни, он почувствовал на затылке чьё-то дыхание. Ледяное нежное дыхание.

— Такой милый, — шепнул жуткий загробный голос.

Льюис круто обернулся. Никого. Друзья стояли в отдалении, боясь приблизиться. Он был один. И только ветер, словно чья-то рука, взъерошил парню волосы.

В общем, ему было десять, когда он познакомился со Смертью. И Льюис, на свою беду, ей полюбился.

Сначала её нежность была больше материнской. Но чем взрослее становился Льюис, тем больше в ней сквозило женского, сокровенного, и тем чаще они виделись. Похоже, даже Смерть не могла свободно распоряжаться собой и появляться, где ей захочется. Чтобы оказаться в каком-либо месте, ей нужно было, чтобы там кто-то умер. Что ж, разве это проблема? Не для Смерти точно. Так Льюис и столкнулся со своим новым проклятием лицом к лицу.

Куда бы он ни шёл, всюду умирали люди — и не только они. Из милосердия ли, но родных Льюиса Смерть не трогала, зато перебила всех его хомячков, попугаев и даже собаку, подобранную с улицы. Льюис быстро привык к жуткому визгу тормозов и распластанным на асфальте телам. У него почти не дёргался глаз, когда учителя информатики увезли с сердечным приступом. Когда друг, прекрасный пловец, утонул в реке из-за сведённых конечностей. Когда на его глазах из окна выпала женщина. Ему почти не снились кошмары. Поход Льюиса в цирк закончился смертью наездницы, сорвавшейся с лошади и получившей удар копытом в висок. В зоопарке, куда Льюис водил свою подружку, из вольера вырвался тигр и растерзал смотрителя. Даже в кафе, где он обедал с приятелями, официант, поскользнувшись, раскроил себе голову об угол стола. Льюис почти привык к этому — и только с ужасом ждал, кто следующий.

«Как твои дела, Лью?»

Ласковый голос сопровождался объятиями. Льюис ненавидел и любил эти объятия одновременно. В них было столько нежности, что, кажется, ни один живой человек не смог бы её подарить. Льюис плакал, глядя на кровь, пустые глаза, изломанные тела, расплескавшиеся по земле мозги — а Смерть гладила его по голове и говорила:

«Прости. Я скучала».

Так он и рос, проклятый и благословлённый её вниманием.

С каждым годом страх становился одновременно сильнее и обречённее. Смерти не хватало Льюиса. Она хотела всё больше встреч, всё чаще нацеливалась на окружающих. Она оставляла ему послания руками самоубийц, шептала на ухо, когда на улице умирали от передоза наркоманы, рассказывала сказки, пока на глазах Льюиса давились и синели незнакомцы. Все близкие, друзья, знакомые были у неё в заложниках: стоило Смерти соскучиться, и она могла бы убить любого. Одно время Льюис бунтовал, сбегал из дома, хоронился по подвалам, кладбищам, чердакам. Ему казалось, что чем дальше от людей, тем лучше. Но Смерть находила его везде и, приканчивая очередного бедолагу, горестно ругала за побеги. Она не злилась на Льюиса. Не давила. Не угрожала. Просто была всегда рядом. Всегда. И любила.

В один прекрасный день Льюис с этим смирился, и жизнь стала проще. Гениальная мысль работать киллером лишь довершила их нелепый союз и заодно спасла окружающих.

***
С дела всегда было радостно возвращаться — зацелованным мёртвыми устами, успокоенным, обласканным. Кроме того, было в этих встречах облегчение передышки. Убивая очередную жертву, Льюис знал — какое-то время всё будет спокойно. Не задохнётся от не выключенной конфорки сосед, не истечёт кровью избитая отчимом школьница. Льюис поживёт спокойно. Они давно договорились на жизнь от заказа до заказа, и обоих влюблённых это полностью устраивало.

По пути Льюис забежал в магазин купить чего-то съестного. Прошёл вдоль скучных полок супермаркета, побросал в корзинку, что душа пожелала. Настроение было лёгкое. Приветливо кивнув знакомой кассирше, Льюис выложил товары на ленту.

— Откуда такой счастливый? — спросила та весело.

Льюис пожал плечами.

— Со свидания. — И, улыбнувшись этой полулжи, вышел с покупками в улицу.

Вечер стоял восхитительный, хоть пей, как Метаксу. Купаясь в его свежести, Льюис пошёл по улице. Как же хорошо быть свободным от неожиданного рока! Сколько лет он мечтал о подобном и какой ценой достиг этого! Страшно и смешно подумать.

Мимо, звеня, промчался трамвай. Засмотревшись на него, Льюис отвлёкся от дороги. Всего на секунду… Удар! Кто-то столь же невнимательный врезался в него со всей силы.

— Ау-у-у... Простите, простите, простите! — послышался звонкий голос.

Проморгавшись и избавившись от темноты в глазах, Льюис взглянул на говорившую. Замер, потеряв дар речи. Перед ним, потирая ушибленное плечо, сидела девушка в милом платьице. Наивное светлое лицо морщилось от боли, зелёные глазищи виновато смотрели на мужчину. Льюис почувствовал, как в груди зарождается нежность, которой он не испытывал ни к одному живому существу.

— Ничего страшного, — произнёс он, подавая незнакомке руку. — На такую красавицу злиться невозможно.

— Ой, да перестаньте Вы! — польщено хихикнула девушка.

На соседней улице раздался визг тормозов, и в нём слышалось что-то до невозможности ревнивое...

© Лайкова Алёна
(Авторская история, если копируете, указывайте, пожалуйста, автора)

Показать полностью
40

Сказочник

Для сказочника Андре Контюр был слишком уродлив: высокий выпуклый лоб, обрюзгшее лицо, морщины, неухоженная борода. Его внешность да вечно хмурые брови отталкивали от Андре всех, кроме детей. Те, словно не замечая его некрасивости, сбегались к сказочнику за новыми и старыми историями. У Андре была омерзительная наружность, но светлое сердце. А дети такое чувствуют.

Андре был несчастен и одинок. Его старики умерли уже давно; жена последовала за ними после родов, а дочурку он не уберёг от голода и болезней. Повторно Андре не женился — не сумел заставить себя вновь породниться с горем. Но нерастраченная любовь дышала в его сердце, разрывая на части, и бывший кожевник стал отшельником да скитальцем, баловавшим ребятню чудесами. Нехитрое занятие чуть-чуть успокоило душу. Когда ты вечно в дороге, то никогда не бываешь один. В городах и сёлах хоть кто-то да привечал бродягу, бросал кусок хлеба, подавал воды. Этого доставало для жизни и даже немного для счастья, и горести прошлого наконец отступили.

Только новой бедой Андре стали сами сказки.

Их сочиняли взрослые. Взмыленные, согбенные от постоянного труда, огрубевшие от тягот жизни, от собственной и чужой жестокости, они рассказывали детям не чудеса — предостережения. Сказки были полны реальности, такой, какая есть: с голодом, бедностью, убийствами, разбоем, насилием. Куда бы ни прибывал Андре, он видел одни и те же не по-детски мрачные лица, слышал одни и те же леденящие кровь истории. Пересказывать их, усиливая горечь в юных сердцах, не было сил. Но разве ж был выбор? Взрослые говорили: жизнь опасна. Нужно готовить их сызмала. Взрослые смеялись над Андре: ты спятил, дурак? Какие чудеса, когда их в любой день могут пленить, убить, изувечить? Чуду место лишь во дворцах.

Так они говорили: люди, поднимавшие на своих же отпрысков руку, люди, насиловавшие их матерей у них на глазах, люди, готовые порвать ближнего за кусок хлеба. Андре смотрел, как они учили детей своим догмам, воспитывали по своему подобию, и всё больше темнело его лицо. Морщилось, хмурилось, становилось мрачнее и уродливее. И всё больше думал Андре: надо что-то менять.

Вот как родились его первые собственные сказки.

Поначалу истории были топорные. Реальность и добрый вымысел мешались в диком переплетении, делая сказки ещё более жуткими. Но Андре не сдавался. Жестокую месть одних героев другим он заменял на прощение, лишения и страдания — на испытания. Дети были лучшими судьями для изобретателя. Наблюдая за их откликом, тот сочинял, сочинял, сочинял. В новых сказках побеждали добро и благородство. Они учили не только выживать, но и беречь душу. По ночам, сидя в полях, у заборов, на улицах, Андре мучительно сочинял, исправлял, переписывал в голове народные байки. Осветлял. И утром, когда толпа ребятни собиралась вокруг, с замиранием сердца представлял получившееся.

Случайно услышавшие его взрослые только осуждали Андре. «Что за блажь, старый? Хочешь из наших детей беспомощных сделать?» Тогда Андре стал осторожнее. Уводя детей дальше от жилищ, от чужих ушей, он пробовал снова и снова, и любопытство в редких, ещё не замутнённых страданием глазах подстёгивало сказочника продолжать. Он старался ради них. Усаживая ребятню вокруг, Андре говорил:

 — Мир жесток, милые, но не стоит потакать его злобе. Однажды вы вырастете и, может быть, сделаете его лучше. Будьте добры и милостивы к тем, кто не заслужил зла. А пока слушайте...

И дети внимали. Андре рассказывал про девушку, которая победила злых и глупых сестёр своим добрым сердцем, а потом простила их. Он рассказывал о любви, побеждавшей заклятия, о детях, что спасали родителей от немилости сильных, о городах, где все помогали друг другу, о короле, миловавшем подданных, боявшихся его гнева. Ещё не раз поднимали его на смех, но тем не менее с каждым годом Андре Контюр становился всё известнее в королевстве, и всем сердцем ждали его в городах и деревнях.

...Когда угрюмый рассказчик погиб в пути от сабли разбойников, подросшие дети пустили его сказки дальше в народ, и те продолжили жить в память о своём создателе.

***
Жак тоже рос на историях Великого сказочника. Может, оттого он вышел таким мягким да чутким. Если в родительской семье отец частенько поколачивал мать, то у Жака на жёнушку ни разу не поднялась рука. И её, и детишек он берёг как мог, и те ходили улыбчивые да спокойные. Дружная была у Жака семья — на этом разве что и выживали. Поле родило мало, скот то и дело мёр от болезней. Иной раз, кроме травяных лепёшек, ничего во рту не бывало. Потому, когда в народе поднялся бунт, Жак неожиданно для себя оказался одним из зачинщиков.

Он боролся за свои голодные рты, за своих родных, за себя. И сердце, стиснутое страхом, толкало бедолагу вперёд.

Жак чудом пережил атаки солдат и кровавую мешанину схваток. Многие полегли от оружия королевских гвардейцев, но Жак выжил. Только надолго ли? Мятеж был подавлен быстро, а тех зачинщиков, что не померли, схватили и доставили к королю. Побитые, покалеченные, упрямые, встали крестьяне у трона. Суровый взгляд монарха сверлил их тёмные лица.

 — Казнить всех, — приказал король.

Терять было нечего. И тогда Жак отчаянно рванулся вперёд.

 — Помилуйте, Ваше Величество! — крикнул он, уворачиваясь от рук гвардейцев. — Мы б не вышли, коль было б, что есть! Об одном просим — помогите. Казните нас, но семьи наши спасите!

Солдаты оттащили Жака от трона. Кто-то из них вдарил мужичка по голове. Теряя надежду, Жак выкрикнул, глядя в лицо короля:

 — Будьте добры и милостивы к тем, кто не заслужил зла!

И, уже падая под ударами на колени, вдруг увидел в глазах монарха задумчивость.

 — Однажды вы вырастете и, может быть, сделаете мир лучше, — тихо произнёс король.

Жак не поверил ушам. Он не мог знать, что за свою жизнь отчаянный сказочник успел обойти почти всю страну и дошёл до столицы, где ему посчастливилось развлекать богатых детей и самого королевича. Никто не предполагал, что его сказки запомнятся наследнику на года вперёд. Но искра понимания пробежала от крестьянина к королю, и в их жестокой реальности наконец-то случилось чудо.

 — Отпустите его, — приказал монарх, поднимаясь.

Хмуро оглядел стражу, бросил за плечо советнику:

 — Изучить положение королевства и подготовить проект реформ.

Не глядя на пленных, король вышел из зала. А Жак смотрел ему вслед, не осознавая, но смутно чувствуя, как мир впервые начал отвергать ту злобу и ярость, что всегда так упорно рвалась из глубин людской натуры. Это давалось сложно. Это требовало времени. И всё же было необходимо и нужно, как необходимо приложить усилия ростку, чтобы прорасти сквозь камень.

Сказки Андре Контюра отправились дальше по миру, и одно за другим сердца услышавших их заполнялись не тьмой, а светом.

© Лайкова Алёна
(авторская история, если копируете, указывайте, пожалуйста, автора)

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!