Фэнтези истории

Баграт умел врать. В его версии Этери была похищена, а Мурза — героем-спасителем. Так было проще собрать войско. Никто не пойдет воевать из-за сбежавшей бабы, но из-за убитого принца пойдут все.

— Кто это сделал?! — кричали воины, потрясая копьями.

— Лесные черви! Славяне! — ревел Баграт. — Те, что живут за чертой степи. Они возомнили себя хозяевами. Они используют черную магию. Но разве магия спасет от стали Алан?

— Нет!!!

— Слушайте меня! — Баграт поднял шлем сына над головой. — Зима на пороге. Кони вязнут в снегу. Мы не можем идти сейчас.

По толпе прошел ропот разочарования.

— Но! — Баграт перекрыл шум. — Зима кончится. За это время мы наточим мечи.

Он обернулся к писцу (греку-невольнику).

— Пиши! Гонцов — во все соседние рода. К Хану Булату. К Хану Ахмету. Даже к этим паршивым наемникам, что шакалят у границ Рима. Скажи им: Баграт собирает Великую Орду.

Он сжал кулак.

— Я обещаю: кто пойдет со мной весной — получит всё. Золото скифов (ведь скифы рядом!). Рабов сколько сможет унести. Женщин. Мы сожжем этот Лес. Мы вырубим каждое дерево, за которым может прятаться стрелок. Мы найдем ту нору, где прячется ведьма и её новый хозяин.

— А что ты дашь за голову того, кто убил Мурзу? — спросил старый воин из задних рядов.

Баграт усмехнулся своей разрезанной щекой.

— Тому, кто принесет мне голову "Лесного Вождя", я отдам свою дочь в жены и табун из ста белых коней.

В эту ночь в степи стучали молоты кузнецов.

Враг обрел имя. Андрея больше не считали мифом. Его объявили целью кровной мести целого народа.

Степь, зажатая льдом зимы, начала копить ярость, чтобы весной выплеснуть её на Север волной огня и железа.

А где-то в лесу Этери спала, укрытая шкурой, и ей снился кошмар: черная туча саранчи, у каждой из которых лицо Баграта, летящая на дом Андрея. Но на этот раз она проснулась не в слезах, а с рукой на рукояти акинака.

— Идите, — прошептала она в темноту. — Мы будем ждать.

Демонстрация

Зима окончательно уступила весне свои права, и дорога до «Красной Глины» представляла собой месиво из грязи, подернутое тонким ледком ночного заморозка. Сани больше не скользили, колеса вязли.

Телега Андрея скрипела на все лады. На ней под рогожей скрывалось «чудо» — дубовая махина с осью и тяжеленным маховиком.

Везли её на трех лошадях. За телегой, пешком, меся грязь сапогами, шли Неждан, Ванька и несколько вооруженных парней для охраны.

Неждан, чья правая рука теперь была рабочим инструментом для тонкой работы (а левая культя — упором), волновался больше всех. Он то и дело поправлял крепления, смазывал ось жиром на ходу.

— Вдруг заклинит? — шептал он Андрею. — Древесина намокнет... разбухнет...

— Не заклинит, — отвечал Андрей сквозь зубы. — Дуб мореный. Жир густой. Главное, чтобы люди не заклинили. В головах.

Они въехали в деревню гончаров.

Жизнь здесь не изменилась. Все те же ямы, дым и бесконечная возня с глиняными колбасками. Люди подняли головы от работы.

Староста Потап вышел встречать. Руки он вытирать не стал, словно подчеркивая: мы работаем, а вы, господа, катаетесь.

— Привезли? — спросил он, щурясь на солнце. — Очередную барскую забаву?

— Инструмент, Потап, — поправил Андрей, спрыгивая с козел. — Разгружайте.

Мужики Андрея стащили конструкцию на землю. Она выглядела странно: грубый, массивный стол с дыркой, сквозь которую проходил железный штырь. Внизу — тяжелый деревянный диск. Сверху — маленький кругляш.

Местные обступили "станок" кругом.

— Стол? — спросил кто-то. — А ноги куда девать?

— Катушка для великанских ниток! — предположила бабка.

— Дурь это, — резюмировал Потап. — Бревна портили зря.

Андрей встал за круг.

Ему нужно было показать класс. Доказать превосходство науки над традицией.

— Глину, — попросил он.

Цвета (она стояла в толпе, в самом первом ряду, кусая губы от волнения) быстро принесла ком — мягкий, "жирный", подготовленный. Шлепнула на верхний диск.

Андрей глубоко вдохнул. Он знал теорию. Он видел видео. Он даже пробовал у себя во дворе... немного.

Он поставил ногу на нижний диск-маховик. Толкнул.

Колесо, благодаря подшипнику Неждана, стронулось легко. Набрало инерцию. Загудело низко: вууу-вууу.

Глина на верхнем диске завертелась размытым пятном.

— Ого! — выдохнул кто-то. Эффект вращения завораживал.

— Смотрите, — сказал Андрей, окуная руки в ведро с водой.

Он положил мокрые ладони на вращающийся ком.

И тут началась реальность.

Андрей был агрономом. Инженером. Лидером. Но он не был гончаром. У него не было "мышечной памяти" рук.

Он надавил слишком сильно. Ком слетел с центра. Его начало бить. Весь станок затрясся, прыгая по неровной земле.

— Черт... — Андрей попытался выровнять, сжав глину.

Руки соскользнули. Палец зарылся в массу, пробив стенку насквозь. Ком превратился в бесформенную жижу, которая брызнула ошметками во все стороны, залепив Андрею лицо, грудь и даже попав на бороду Потапа.

Круг замедлился и встал.

На столе лежала размазанная, уродливая лепешка.

Повисла тишина.

А потом кто-то в задних рядах хихикнул.

— Эва как! — заржал молодой гончар. — Мастер-то грязью плюется!

— Ловко! — подхватил другой. — Сам себя залепил! Вот так потеха!

Старики засмеялись. Потап вытер глину с бороды и покачал головой с издевательским сочувствием.

— Хороший стол, Андрий. Только толку с него — как с козла молока. Руки-то у тебя кривые. А инструмент без рук — дрова. Не мучь глину, парень. Оставь мастерам. Забирай свои дрова и езжай с богом. Не будет у нас колеса.

Андрей стоял, чувствуя, как краснеет лицо под маской из грязи. Стыд жег щеки. Провал. Полный провал на глазах у "инвесторов". Авторитет Колдуна трещал по швам. Неждан отвел глаза, сгорая от стыда за хозяина.

— Отойди, — вдруг раздался тихий, но твердый голос.

Цвета вышла вперед.

Руки Мастера

Андрей стоял в стороне, вытирая лицо подолом рубахи. Глина забилась в брови, скрипела на зубах. Он чувствовал себя идиотом, но счастливым идиотом. Провал менеджера обернулся рождением специалиста.

Цвета стояла перед станком.

Вокруг — толпа. Односельчане, родственники, отец. Люди, которые с детства тыкали в неё пальцем: «Эй, Цвета, меси грязь! Эй, Цвета, тащи дрова!». Люди, для которых она была тягловой силой, безголосой, безымянной функцией.

Сейчас они смотрели. Сначала — чтобы посмеяться над очередным провалом. Но смех застрял у них в горле.

Девушка глубоко вздохнула. Её грудь под грязной рубахой поднялась и опустилась.

Она чувствовала дрожь маховика под ногой. Деревянный диск, тяжелый, как мельничный жернов, вращался по инерции, издавая низкий, успокаивающий гул: у-у-у-у.

Это был звук силы. Не чужой, страшной силы, а её силы. Она разогнала этот диск. Она управляла им.

Андрей шагнул к ней, но не близко, чтобы не нарушать магию момента.

— Пяткой, — тихо подсказал он. — Не носком. Бей резко, по касательной. Как будто хочешь оттолкнуть землю. Ритм держи. Раз — и!

Цвета кивнула.

Она ударила пяткой по ободу маховика. Диск отозвался ускорением. Глина на верхнем столике снова превратилась в размытое серое пятно.

— Воды, — сама себе скомандовала она.

Окунула руки в ведро.

Влага стекала с пальцев. Эти пальцы, грубые, сбитые, привыкшие к лопате и лому, вдруг стали... умными.

Она коснулась глины.

В отличие от Андрея, она не боролась с материалом. Она договаривалась.

Вся её жизнь до этого момента была борьбой с глиной. Глина была тяжелой, холодной, неподатливой. Её надо было бить кулаками, топтать ногами, вытягивать жилы, чтобы сделать простую миску.

А здесь...

Глина пела. Под воздействием центробежной силы она сама хотела расти. Она рвалась наружу, вверх. Цвете нужно было только направлять. Не тянуть, а позволять расти.

Её большие пальцы вошли в центр вращающегося кома.

Глина расступилась послушно, без сопротивления. Образовалось «дно».

Ладони сомкнулись снаружи.

Цвета чуть сжала руки — и стенки будущего сосуда взлетели вверх на десять сантиметров.

Толпа ахнула. Единый выдох: «Ха!».

Раньше, чтобы поднять стенку на такую высоту жгутовым методом, уходило полчаса кропотливой лепки, замазывания, выравнивания.

А здесь — одно движение. Секунда.

Глаза Цветы расширились. В них плескался чистый, незамутненный восторг. Наркотик творчества.

— Ты видишь, батя? — прошептала она, не отрываясь от вращения. — Оно... оно само летит!

Потап не отвечал. Старик жевал губу, комкая шапку в руках так, что побелели костяшки. Он видел. Он видел не просто горшок. Он видел, как рушится его мир. Мир, где мастерство нарабатывалось десятилетиями боли. Мир, где он был царем, потому что знал, как слепить жгут.

Теперь этот мир перестал существовать. Любая девка, поставив ногу на колесо, могла обогнать его. Это было обидно. Это было страшно. Но это было прекрасно.

Цвета осмелела. Она нажала пальцем изнутри, чуть отклонив руку наружу.

Глина послушно раздула «бока». Получилось пузатое, идеальное тулово.

Потом она свела пальцы к горлышку. Стенки послушно сузились.

Она взяла щепочку (обычную, валявшуюся под ногами) и приложила к вращающемуся боку.

Вжик!

Идеально ровная полоса орнамента опоясала кувшин. Еще одна. Еще.

Никаких кривых линий. Идеальная геометрия.

Она убрала ногу. Маховик сделал последние обороты и замер.

На столе стоял кувшин.

Высокий. Тонкостенный (Цвета щелкнула по краю ногтем — звук был звонкий, не как у кирпича, а как у скорлупы). Стенки были гладкими, словно полированными водой и скоростью.

Пять минут.

Пять минут вместо дня работы.

Цвета отступила на шаг. Её грудь ходы ходуном. Руки были в глиняной жиже, но она смотрела на них так, словно они были из золота.

Она подняла взгляд на Андрея.

Лицо Андрея всё ещё было грязным, но в его глазах она увидела отражение своего триумфа. Он не смеялся. Он кивнул ей. Как Мастер Мастеру.

— Это — ты, Цвета, — сказал он. — Это не колесо. Это твои руки. Колесо только помогло.

Вокруг стояла мертвая тишина. Никто не смеялся. Шутки про "грязного примака" умерли.

Молодой парень-гончар, который хихикал громче всех, подошел ближе. Он протянул руку, словно хотел коснуться чуда, но одернул.

— Ровный... — прошептал он. — Как яйцо. Как солнце. Батька Потап... мы же теперь... мы же горы свернем.

Потап медленно подошел к столу.

Он обошел круг. Посмотрел на идеальный сосуд. Потом на дочь.

Всю жизнь он видел в ней неудачного сына. Обузу. "Девку", которую надо кормить и выдавать замуж.

Сейчас он видел человека, который умеет то, чего не умеет он сам.

Зависть боролась в нем с гордостью. И гордость (и жадность, ведь такие горшки стоят дорого) победила.

— Срежь его, — хрипло сказал он дочери. — Струной срежь. Не помни. В тень поставь. Сохнуть должен долго, стенка тонкая, поведёт.

Это было признание. Он не орал. Он давал профессиональный совет.

Цвета взяла тонкую жильную струну. Аккуратно подрезала дно. Сняла кувшин с круга, как ребенка из колыбели.

— Еще! — потребовала она, глядя на Андрея горящими глазами. — Дай еще глины! Я крынку хочу! И миску! Широкую!

Андрей улыбнулся.

— Глины полно, Цвета. Глины хватит на всю жизнь.

Он посмотрел на деревенских. Их лица изменились. Они смотрели на этот грубый дубовый стол с благоговением. Это больше не были "дрова". Это был кормилец.

— Кто следующий? — спросил Андрей. — Ванька? Хочешь попробовать?

Ванька, который до этого прятался за спиной Неждана, выскочил вперед.

— Я! Я тоже хочу!

Технологическая революция началась. Не с приказа, а с азарта.

В тот день в деревне "Красная Глина" умер старый гончарный уклад. Родилось производство. А Цвета, дочь гончара, родилась заново — как Художник.

Технологический экстаз

Солнце перевалило за полдень, а работа не останавливалась.

Площадь перед мастерской Потапа превратилась в театр одного актера. Люди, которые с утра еще планировали заниматься огородами, чинить крыши или просто лениться в тени, не уходили. Они стояли плотным кольцом, забыв про обед. Они смотрели.

В центре этого круга существовал только один ритм: вжик — удар ногой, ш-ш-ш — пение глины, чпок — срез готового изделия.

Цвета вошла в транс.

Это был «поток». Состояние, знакомое каждому истинному мастеру, будь то программист, хирург или музыкант. Мир сжимается до одной точки. Боль в спине исчезает. Голод исчезает. Остается только задача и ее решение.

Она больше не говорила. Только короткие, отрывистые команды:

— Глину! Воды! Убери!

Её рубаха, мокрая насквозь от пота и брызг, прилипла к телу, очерчивая широкие плечи и крепкую грудь. Но никто, даже местные парни, всегда охочие до сальностей, не смотрел на неё с похотью. Это было бы кощунством. Нельзя желать богиню в момент творения.

Ряды свежеслепленной посуды росли на досках, притащенных Потапом.

Горшки. Крынки для молока. Миски. Плоские тарелки.

— Тоньше... Еще тоньше... — шептала Цвета, вытягивая глину так, что она становилась почти прозрачной. Она играла с пределом прочности материала. Рисковала. Пару раз стенка рвалась, и тогда она рычала от злости, сминала брак и начинала снова, еще яростнее.

Андрей наблюдал за ней со стороны.

Он сидел на бревне, машинально вертя в руках нож. Его собственные руки чесались попробовать снова, но он понимал: нельзя сбивать ритм.

Он смотрел на Цвету и чувствовал странное, незнакомое раньше ощущение.

Это не было влечением к красивой женщине. Милада была красива. Любава (вдова мельника) была фигуриста. Цвета была... грубой. Грязной. Простой.

Но в её движениях была та самая «Искра», которую Андрей ценил больше всего.

Рациональность. Логика. Эффективность.

Он видел, как она, без учебников и формул, интуитивно находила идеальную параболу кривизны. Как она чувствовала влажность материала. Как оптимизировала каждое движение, убирая всё лишнее.

«Она не просто лепит, — подумал он. — Она думает руками. Она технолог от бога. Черт, да она мой лучший инженер после Неждана».

Цвета остановилась. Маховик сделал последний оборот. Она пошатнулась, утирая лоб предплечьем, и оставила на лице полосу красной глины, похожую на боевую раскраску.

Её глаза встретились с глазами Андрея.

В этот момент между ними проскочило что-то сильнее страсти. Взаимопонимание двух одержимых.

— Андрий, — хрипло сказала она. — Оно не держит форму.

— Кто? — Андрей подошел ближе.

— Тарелки. Края опадают. Глина слишком жирная для плоского. Она плывет.

— Нужен каркас? — спросил он профессионально.

— Нет. Нужен другой состав. Больше песка? Нет, шершаво будет.

Они стояли друг напротив друга, игнорируя толпу. Разговор двух профи.

— Шамот? — предложил Андрей. — Жженая глина?

Цвета задумалась. Ее взгляд стал отсутствующим — она перебирала варианты в уме.

— Да... — медленно протянула она. — Если мелко растолочь старые черепки... в пыль... и добавить в смесь... Скелет будет жестче.

Она схватила Андрея за руку. Её пальцы, холодные от глины и воды, сжали его горячее запястье.

— Ты гений! — выдохнула она. — Черепок! Мы должны смолоть старые горшки! Сейчас же!

Это прикосновение было как удар током.

Не сексуальный. Производственный.

Андрей посмотрел на её грязное лицо, на безумные голубые глаза. И вдруг рассмеялся. Легко, свободно.

— Не сейчас, Цвета. Ты упадешь. Посмотри на себя. Ты шатаешься.

— Плевать! Я хочу попробовать!

— Нет. — Он перехватил её руки, удерживая. — Машину надо смазывать и кормить. Тебя тоже. Завтра. Завтра мы смешаем шамот.

Цвета выдохнула и обмякла в его руках. Адреналин отступил, накатила усталость.

Она привалилась к его плечу, пачкая его новую рубаху (подарок Милады!) глиной. Но Андрей не отстранился.

Это было начало чего-то нового.

Гарем, которого боялась Милада и которого жаждала Забава, начал строиться не по принципу "мужчина и его женщины", а по принципу "Князь и его Министры". Цвета только что получила портфель Министра Промышленности.

— Идем есть, мастер, — сказал он ей тихо. — Ты сегодня заработала не на миску каши. Ты заработала на целый пир.

Толпа расступилась, пропуская их. Потап смотрел им вслед с какой-то ревнивой гордостью. Его дочь уходила с чужаком. Но уходила не как служанка, а как победитель. А сам Потап уже косился на станок, прикидывая, как бы самому, пока никто не видит, крутануть это чертово колесо...

Но главное чудо дымилось.

Прямо за частоколом стояли глиняные... не то печи, не то идолы. Дым из них шел белый, ровный, густой. Рядом бабы складывали штабеля горшков — красных, звонких, ровных, каких в лесах и в помине не видывали.

— Мир дому! — крикнул Афанасий, с опаской косясь на дозорного, державшего не привычную рогатину, а трофейный меч. — Пустите торговать! Соль есть, иголки, ленты греческие!

Его пустили. Но не дальше внешнего двора (карантинной зоны).

Афанасий быстро понял: бусы здесь больше не нужны. На местной красавице уже висело ожерелье из такого прозрачного зеленого стекла, что у торговца глаза полезли на лоб.

— Откуда добро? — спросил он, протягивая руку к ожерелью.

— Сами делаем, — отрезала Милада, отодвигая его руку. — Ты, купец, не щупай. Ты меняй. Нам железо надо. И кожа добрая.

Пока он торговался, его глаза бегали. Он видел пленных (говорят, это сама банда Рагнара, гроза лесов!). Он видел чисто выметенные улицы. Видел странного мужика в синих портках, который командовал строительством огромной, невиданной башни для воды.

Афанасий ушел из деревни оглушенным. Его товар раскупили быстро, но заплатили не мехами, а теми самыми горшками и — о чудо — двумя стеклянными бусинами.

— Это валюта, — сказал тот синий, "Андрий". — Скоро везде так будет.

К вечеру Афанасий был уже в соседнем селище, у племени меря. Сидя у костра, он размахивал руками, и вокруг него собиралась толпа.

— Не вру, мужики! Клянусь бородой! Огонь у них из земли бьет по приказу! Драконов они запрягли печи греть!

— Да брось, Афанас!

— Век воли не видать! А Рагнара-убийцу они на цепь посадили! Видел я его, морда битая, землю грызет!

— Как же они его взяли? — ахали бабы.

— Колдун у них! — понизил голос Афанасий. — Белый Колдун. Он воздух заставил гореть. Взглядом сталь плавит. У него печи — как дома теплые. Живут как в раю, только работать заставляют всех, даже пленных волков!

Слух, приукрашенный фантазией, полетел по лесам. "Богатырь-Чародей". "Повелитель Огня".

Кто-то пугался и прятался. Но другие... Молодые парни, которым тесно было в отчих домах, беглые холопы, мастера, не нашедшие признания — они начинали прислушиваться. И собирать котомки.

В лесу зажегся маяк. И к нему, как мотыльки, полетели люди. Не зная еще, что маяк требует топлива.

Позор «Бешеных Псов»

Кони мчались на пределе, выбивая копытами мерзлую землю.

Их было девять. Девять всадников из десятки «Бешеных» — элитной гвардии ханского сына Мурзы. Они не оглядывались на черный лес, стеной стоящий на горизонте. Лес теперь казался им пастью чудовища.

Впереди скакал Аслан — опытный сотник, прошедший походы на Армению. Но сейчас его руки тряслись, а смуглое лицо было серым.

В ушах всё ещё стоял тот звук. Тньк. И глухой удар, с которым Мурза, наследник рода Ветра, рухнул в пожухлую траву. Стрела пришла из ниоткуда. Она пробила дубленый чешуйчатый доспех, как бумагу.

— Остановитесь! — захрипел Аслан, осаживая коня через три версты бешеной скачки. Лошадь заплясала, роняя пену.

Остальные нукеры остановились. Они жались друг к другу, их глаза бегали. Это были убийцы, привыкшие резать бегущих. Но сегодня они столкнулись с чем-то, чего не понимали.

— Шайтаны... — прошептал молодой воин, сжимая амулет на шее. — Вы видели? Их не было. Стрела вылетела из ствола дерева! Это лесные духи! Они забрали Мурзу!

Аслан ударил его нагайкой поперек спины.

— Заткнись! Какие духи?! Это люди!

— Люди так не стреляют! — огрызнулся другой. — Это был черный болт! Он прошил Мурзу насквозь! Там колдовство!

Аслан сплюнул на землю. Ему было страшно, но еще страшнее ему было думать о встрече с Багратом.

Они бросили тело Хана.

В Степи нет большего позора. Они спасли свои шкуры, испугавшись невидимых стрелков, и оставили тело наследника воронам и «лесным червям».

За это не просто убивают. За это снимают кожу. Медленно.

— Мы не можем вернуться так, — глухо сказал Аслан. — Без Этери. И без Мурзы. Баграт сварит нас живьем.

— А что делать? Вернуться в лес? Там смерть. Эти... они видели нас. Они ждали. Это засада.

— Может, уйдем? — предложил молодой. — К гуннам? Или в горы?

— У Баграта длинные руки, — покачал головой Аслан. — Он найдет нас и вырежет наши семьи. У нас нет выбора. Мы вернемся. И мы скажем...

Он замолчал, глядя на закатное солнце, кровавым пятном растекающееся по степи.

— Что мы скажем?

— Мы скажем правду. Но сделаем её страшнее. Мы скажем, что там была армия. Что Этери продала душу лесным демонам. Что Мурза дрался как лев, убил десятерых, но его сразила колдовская молния.

Аслан вытер пот со лба.

— Баграт боится магии больше, чем меча. Если мы напугаем его — он, может, забудет о нашей трусости. А гнев его падет на тех, кто в лесу.

Они развернули коней. Обратный путь к кочевью был похож на дорогу на эшафот. Девять всадников везли весть о войне.

Шрам

В Золотом Шатре Баграта пахло гнилью и перегаром.

Хан сидел на груде ковров, похожий на разъяренного борова. Половина его лица была скрыта грязной повязкой, пропитанной целебными мазями и сукровицей. Другая половина была отекшей и багровой.

Удар Этери был жесток. Она распорола ему щеку от уголка рта до самого уха, навсегда лишив возможности улыбаться без боли.

Рядом суетилась Зейнаб, старшая жена.

— Выпей, мой господин, — сюсюкала она, поднося чашу с опиумным отваром. — Боль уйдет.

Баграт выбил чашу из её рук.

— Пошла вон! — прорычал он. Словно слова давались с трудом — разрез на щеке расходился. — Боль мне нужна! Она напоминает мне о долге!

Он провел здоровой рукой по повязке. Шрам будет уродливым. "Рот до ушей". Посмешище. Хан с разрезанным рылом. И сделала это баба.

Каждый раз, когда он видел своё отражение в бронзовом щите, его ненависть к Этери вскипала, как масло. Он хотел не просто вернуть её. Он хотел её выпотрошить.

Но больше всего его бесило ожидание.

Десять дней. Десять дней, как его сын Мурза и лучшие псы ушли в погоню. И тишина.

Степь молчала.

— Они должны были вернуться, — прохрипел он. — Лошади Мурзы быстрее ветра. Этери на одной кляче. Они поймали её на второй день. Почему их нет?!

— Может, они заигрались с ней? — ядовито предположила Зейнаб, собирая черепки. — Мурза молод, кровь горячая. Может, они пустили вдову по кругу и забыли о времени?

Баграт скрипнул зубами.

— Если Мурза тронул её раньше меня... я и его выпорю. Она моя! Только я имею право первой ночи и последней смерти!

Снаружи раздался топот копыт и лай собак.

— Приехали! — крикнул стражник у входа.

Баграт попытался встать, опираясь на подушки. Боль прострелила лицо.

— Зови! Пусть тащат эту суку сюда! Я хочу видеть, как она ползает!

Полог откинулся.

Но в шатер вошла не связанная пленница. И не гордый Мурза с головой врага в мешке.

Вошел Аслан. Один. Грязный, осунувшийся, с глазами побитой собаки. Он рухнул на колени прямо у порога и коснулся лбом ковра.

За ним, толпясь у входа, жались остальные нукеры.

Баграт замер. Тишина в шатре стала плотной, как войлок.

Хан медленно опустился обратно на подушки. Его единственный здоровый глаз сузился.

— Где мой сын? — спросил он. Тихо. Этот шепот был страшнее крика.

Аслан не поднимал головы. Его плечи тряслись.

— Говори, шакал! Где Мурза?! Где Этери?!

— Владетель... — голос сотника дрожал. — Беда... Черная беда...

Весть из Ада

Аслан поднял голову.

— Мы настигли её, Хан. Мы гнали её три дня. Через Красный Лог, через Мертвые Камни... Она вошла в Камни, но мы обошли. Мы прижали её к Лесу. Лошадь под ней пала.

Он сглотнул, облизывая пересохшие губы.

— Она лежала в траве. Мы окружили её. Мурза... достойный Мурза, смелый как барс, поднял саблю, чтобы взять её...

— И?! — рявкнул Баграт, подавшись вперед. — Она ударила его ножом?

— Нет, господин.

Аслан понизил голос до шепота.

— Лес открыл глаза.

— Что ты несешь?

— Из чащи... из самой тьмы вылетели стрелы. Черные, тяжелые, пробивающие железо. Незримые. Одна ударила Мурзу прямо в сердце. Он умер мгновенно, господин. Он даже не успел вздохнуть. Он упал, как подкошенный дуб.

Баграт побледнел. Повязка на щеке натянулась.

— Умер?.. Мой сын?.. От стрелы из леса? Там же никого нет! Там только черви лесные! Крестьяне!

— Это не крестьяне, Хан! — воскликнул молодой нукер от входа, не выдержав. — Мы видели их! Огромные! В шкурах медведей! Они вышли из деревьев! Их глаза горели! Они забрали тело Мурзы и унесли в чащу! Они кричали, что лес принадлежит им!

— Колдуны... — прошипела Зейнаб из угла. — Я говорила! Этери ведьма! Она знается с духами! Она продала твоего сына Лешему за свою шкуру!

Баграт закрыл глаза рукой.

Мурза. Его наследник. Его гордость. Сильный, жестокий, продолжение его воли. Убит. Где-то в грязи, на границе мира людей и мира зверей. Убит из-за бабы.

Горе, горячее и острое, ударило его в грудь. Но следом за ним пришла Ярость.

Эта ярость была холодной и черной, как кровь, запекшаяся на его лице.

— Вы бросили его... — прохрипел Баграт.

Аслан вжался в ковер.

— Их была тьма, господин! Мы пытались... но стрелы летели градом! Кони бесились! Мы бы полегли все, и никто не принес бы тебе весть! Мы вернулись, чтобы... чтобы ты мог собрать войско! Месть! Кровь за кровь!

Баграт встал. Он шатался, но стоял.

— Кровь за кровь... — повторил он.

Он подошел к стене, где висела его тяжелая сабля. Снял её.

Подошел к Аслану.

— Ты прав, сотник. Кровь должна быть пролита.

Свист клинка.

Голова Аслана откатилась в угол, к ногам Зейнаб. Тело рухнуло на ковры, заливая их темной жижей.

Остальные нукеры упали на лица, воя от ужаса.

— Ты не сберег сына! — заорал Баграт, брызгая слюной и кровью. — Ты вернулся живым, а он — нет! Трусы!

Он стоял над трупом, тяжело дыша. Боль в щеке пульсировала в такт сердцу.

— Этери... — прошептал он. — Ты думаешь, ты спряталась? Ты думаешь, Лес спасет тебя?

Он пнул отрубленную голову.

— Ты привела меня к ним. Теперь это не просто охота за вдовой. Это Война.

— Так в расход их? — предложил Староста буднично. — Или продадим?

— Продавать некому пока. А убить — значит выбросить энергию. Посмотри на их плечи. Это трактора, Гостомысл. Трактора на ногах. Они нам город построят.

***

Лагерь организовали в овраге за деревней, где глина выходила на поверхность.

Условия были простые и страшные в своей рациональности.

Андрей не стал изобретать велосипед. Он внедрил нормирование.

Тринадцать разбойников стояли в шеренгу. Они были связаны одной цепью (Неждан, кузнец с перебитой рукой, плакал от мрачного удовлетворения, когда надзиратели заковывали Рагнара в те самые кандалы, что он заставлял ковать для крестьян).

Одежду с них сняли. Оставили только рваные порты и драные безрукавки. Холод — лучший надсмотрщик. Хочешь согреться — работай.

— Слушать сюда, — голос Андрея был сухим, лишенным эмоций. Он не кричал. — Правило одно. Норма.

Он указал на вбитые в мерзлую землю колышки, размечающие делянки.

— Один человек — четыре куба глины в день. Или три сажени дров наколоть и сложить.

Вперед выкатили бочку. Из нее шел запах горячей каши с салом. Живот Рагнара, который не ел два дня, скрутило спазмом.

— Выполнил норму — получаешь миску. Перевыполнил — получаешь миску с мясом. Не выполнил...

Андрей подошел к котлу, зачерпнул черпак каши и медленно перевернул его. Густая, парящая масса шлепнулась в грязный снег.

— ...ест земля. А ты сосешь снег. Два дня без нормы — третий день работаешь на воде. Если упал — мы тебя не поднимаем. Мы тебя закапываем в ту же глину. Вопросы есть?

Рагнар поднял голову. Его лицо было опухшим, глаз заплыл. Но гордость еще тлела.

— Я воин, — прохрипел он. — Я не буду рыть землю, как червь. Убей меня.

Андрей кивнул.

— Хорошо. Ты сегодня не ешь.

Он повернулся к Клаусу, огромному германцу.

— А ты? Хочешь жрать?

Клаус, чье тело было машиной по сжиганию калорий, заскулил. Его мораль была сломлена еще "химическим газом".

— Ja... Ich will essen. (Я хочу есть).

— Бери кайлу.

Началась работа.

Местные мужики (Вышата, Рябой) и спасенные беженцы (Светлан и другие) стояли в охране. У них были луки и кнуты. И у них была Мотивация.

Светлан смотрел на людей, которые убили его отца и сожгли его дом. Ему хотелось пустить стрелу. Но приказ Князя был жестким: «Инструмент не ломать. Инструмент должен работать».

Вместо стрел в ход шли кнуты.

— Шевелись! — орал Светлан, охаживая замешкавшегося бандита. — Быстрее! Я в вашей Яме быстрее таскал!

***

Карьер ожил.

Удары кирок о мерзлую глину сливались в ритм. Разбойники, скованные одной цепью за ноги (длинной, позволяющей ходить, но не бежать), грызли землю.

Это была каторга.

Андрей ввел разделение труда. Менеджмент.

Двое — «забойщики». Они ломают пласт.

Четверо — «носильщики». Таскают глину наверх в корзинах.

Трое — «дровосеки». Валят сушняк на окраине.

Остальные — на «тяге» (крутят ворот, поднимая воду или грузы).

Милада и другие женщины деревни приходили смотреть. Сначала со страхом. Потом — с удивлением.

Они видели не поверженных врагов. Они видели... чудо.

Глина, которую раньше нужно было копать самим, отрывая мужей от пахоты или охоты, теперь появлялась сама. Горы глины росли у гончарни Цветы.

Дрова, за которыми бабы ходили в лес, рискуя нарваться на волков, теперь лежали аккуратными поленницами у каждого двора. Огромные, узловатые пни, которые никто не хотел корчевать, были вывернуты и разрублены в щепки.

— Глянь, как Клаус машет, — цокнул языком Рябой, стоя на краю карьера и грызя семечку. — Зверь-машина. За час воз наколол. А я бы день ковырялся.

— Это Андрий придумал, — сказал Гостомысл уважительно. — «Даровой труд». Они жрут меньше, чем работают. Прибыль.

В обед наступил «Час Истины».

Надзиратель ударил в било.

Разбойники побросали кирки. Они столпились у котла, глядя на еду с животным вожделением.

Андрей лично принимал работу.

Он прошелся по делянкам.

— Клаус. Норма. Наливай.

Германец схватил миску грязными, дрожащими руками и начал хлебать, обжигаясь, урча как пес.

— Арбалет. Недобор. Половина миски.

— Я не вижу! — завыл слепнущий убийца.

— Твои проблемы. Руки видят.

— Рагнар.

Андрей подошел к главарю. Рагнар так и не взял инструмент. Он простоял весь день, гордо скрестив руки на груди, дрожа от холода.

— Ноль, — констатировал Андрей.

Он взял черпак, набрал каши. Поднес к носу Рагнара. Запах разваренного зерна и свиного жира ударил в ноздри голодного человека. Желудок предательски сжался.

Андрей медленно вылил кашу в грязь у сапог главаря.

— Следующая кормежка завтра. Если выживешь на морозе.

Рагнар дернулся. Его лицо перекосилось. Он был готов убить Андрея, но цепь на ногах держал Вульф (онемечившийся кузнец, или Неждан в текущей версии).

Остальные разбойники ели, стараясь не смотреть на своего бывшего вождя. Солидарность банды умерла перед лицом миски с кашей. Рагнар понял, что остался один. Его авторитет больше не кормил.

***

Вечером Андрей сидел у себя, чертя планы расширения поселка. Ему нужна была стена повыше. И новая кузница для Неждана. И кирпичный завод (теперь глины хватало).

К нему вошел Гостомысл. Староста сел на лавку, кряхтя.

— Суров ты, Андрий.

— Жизнь сурова, отец.

— Они тебя ненавидят.

— Пусть ненавидят. Лишь бы копали.

— Рагнар сломается?

— Завтра сломается. Голод ломает любого героя за три дня. А холод — за сутки. Завтра он возьмет кайлу. И будет лучшим работником, потому что захочет вернуть себе силу. Чтобы попытаться убить меня потом.

— А ты дашь ему этот шанс?

— Нет. Завтра я введу "десятников" из числа рабов. Если Рагнар будет бунтовать, его побьют свои же, чтобы я не урезал пайку всей бригаде. Круговая порука. Римская школа.

Гостомысл покачал головой. Он смотрел на этого "примака" и видел не человека, а стихию. Стихию порядка, который страшнее любого хаоса.

— Ты строишь страшный мир, сынок. Сытый, теплый, но страшный.

— Я строю Империю, староста. А Империи всегда стоят на костях. Главное, чтобы это были не наши кости.

На следующее утро Рагнар взял кайлу первым. Он работал молча, с бешеным остервенением врубаясь в мерзлую землю.

Конвейер заработал на полную мощность. Глина пошла. Империя получила свой первый, самый дешевый и самый грязный ресурс.

Степная клятва

Пробуждение было болезненным. Тело, забитое недельной гонкой, падениями и холодом, ощущалось как чужое — тяжелое, ноющее, словно набитое камнями.

Но первое, что поняла Этери — она в тепле.

Она лежала не на мерзлой земле, а на сухой, пахнущей чабрецом шкуре. Над головой был не серый потолок неба, а закопченные, но крепкие бревна потолка.

Она резко села, инстинктивно шаря рукой по поясу в поисках кинжала.

— Его здесь нет, — раздался спокойный голос.

Этери обернулась. Она находилась в углу просторной избы (той самой, гридницы старосты, где разместили раненых). У окна стоял мужчина. Высокий, чисто выбритый (дикость!), с глазами цвета северного льда. На нем была странная одежда — добротная, но не похожая ни на византийскую, ни на скифскую.

Андрей. "Белый Колдун".

Этери знала, кто это. Она видела его сквозь пелену беспамятства, когда охотники несли её из леса. Она слышала его голос, отдающий приказы — жесткие, но без визга, свойственного степным ханам.

— Где я? — спросила она. Её горло саднило от сушняка.

— Там, куда ты бежала, — Андрей подошел ближе и поставил на скамью глиняную чашу с бульоном. — В безопасности.

— Безопасности не бывает, — прохрипела она, пытаясь встать. Ноги подкосились, она бы упала, но Андрей удержал её за плечо.

Хватка у него была железная. Не грубая, а уверенная. Рука того, кто привык держать инструмент, а не плеть.

— Пей, — приказал он. — Тебе нужна сила. Ты потеряла много крови.

Этери взяла чашу. Горячий мясной навар обжег губы. Она пила жадно, по-волчьи, чувствуя, как жизнь возвращается в вены.

Осушив чашу, она вытерла губы тыльной стороной ладони и посмотрела на Андрея. Теперь уже осознанно. Воин на воина.

— Мурза? — спросила она.

— Мертв, — ответил Андрей ровно. — Тот, кто гнался за тобой — сын Хана? Мои люди похоронили его в овраге. Вместе с его амбициями.

— А остальные?

— Убежали. Но они расскажут, что здесь стреляют метко. В ближайшее время Баграт сюда не сунется. Зимой Степь закрыта.

При имени Баграта глаза Этери потемнели.

— Он вернется, — тихо сказала она. — Весной. Он не простит смерти сына и... этого.

Она коснулась своих коротко остриженных волос. Знак позора и свободы.

— Он придет не за мной. Он придет, чтобы сжечь всё здесь. Потому что вы укрыли его собственность. Вы подписали себе приговор, северянин.

Андрей усмехнулся. Он сел напротив нее, скрестив руки на груди.

— У меня уже есть приговоры. От Рагнара, от жрецов, от самой природы. Одним больше, одним меньше. У нас крепкие стены.

Он посмотрел на неё оценивающе. Не как мужчина на женщину. Это удивило Этери больше всего. Все мужчины в ее жизни (кроме покойного мужа) смотрели на неё как на мясо. Этот смотрел на неё как на... меч. Проверял баланс, искал зазубрины.

— Кто ты? — спросил он. — Охотник сказал, ты скакала одна. Ты убила лучшего следопыта в степи выстрелом назад. Ты прошла через Мертвые Камни. Ты женщина, но дерешься как десяток мужей.

— Я Этери, — сказала она с гордостью. — Вдова Зара, хана из рода Ветра. Я дочь воина.

— А сейчас?

— Сейчас я никто. У меня нет мужа. Нет рода. Нет дома. И даже коня нет... Ветер пал.

Она отвернулась, чтобы он не видел блеска влаги в её глазах. Смерть коня болела сильнее, чем потеря титула.

Андрей встал и отошел к сундуку.

Он вернулся и положил на скамью её вещи. Акинак с головой грифона. И композитный лук Зара.

— Я не отбираю оружие у гостей, — сказал он.

Этери коснулась рукояти кинжала. Бронза нагрелась от её руки.

Она могла уйти. Сейчас. Взять лук и пойти пешком в неизвестность. Сдохнуть через три дня.

Но она вспомнила слова мужа: "Месть — это блюдо, которое нужно готовить, а не есть сырым". И слова служанки Лейлы, которой она поклялась вернуться.

Одной ей не выжить. Ей нужна стая. Чужая, странная стая лесных жителей, которые строят печи без дыма и не боятся ханских сыновей.

Этери медленно сползла со скамьи на колени. Это не было унижением. Это был ритуал выбора сюзерена.

Она вытащила акинак из ножен. Лезвие тускло блеснуло.

Она перевернула его рукоятью к Андрею, положив лезвие себе на ладони.

— Северянин, — сказала она глухим, торжественным голосом. — Мой враг — силен. Он Хан. У него сотни всадников. Ты спас меня, и его кровь теперь и на твоих руках. Наш путь связан.

Она подняла глаза.

— Я не умею пахать. Я не буду прясть. Я не гожусь для кухни.

Но мой глаз видит суслика в траве за триста шагов. Моя стрела пробивает кольчугу. Я знаю язык степи и знаю, как мыслят волки Баграта.

Если ты дашь мне кров и возможность отомстить... я буду твоим щитом со спины. Я буду твоим дозором. Моя жизнь — твоя, пока жив Баграт.

Андрей смотрел на нее.

Он видел не измученную беглянку. Он видел начальника своей будущей разведки. Инструктора по кавалерии. Человека, который заполнит пробел в его армии — умение воевать на открытом пространстве.

Он протянул руку и коснулся навершия рукояти-грифона.

— В моем доме не бывает бесполезных людей, Этери. У нас пашут все. Но... — он улыбнулся краешком губ. — ...некоторые пашут поле войны. Я принимаю твой меч. Не как слуги. Как соратника.

Он помог ей подняться.

— Баграт умрет, — пообещал он. — Но не завтра. Сначала мы должны стать сильными. Ты научишь моих парней стрелять с коня. А я... я дам тебе новый лук. Такой, от которого содрогнется даже твоя Степь.

Этери вложила кинжал в ножны. Холод в её душе отступил. У неё появилась цель.

— Я научу, — кивнула она. — Твои лесные медведи станут волками.

Так был заключен союз. Аланская княжна, потерявшая всё, обрела нового вождя. И в будущем, когда конница Баграта всё-таки придет к стенам Андреева Городища, она встретит их не одна.

Когда Андрей спустился, гул голосов смолк. Тишина была ватной, благоговейной.

Милада подошла первой. Она несла ковш с горячим взваром. Ее глаза... В них больше не было ни снисхождения хозяйки, ни даже вчерашней тревоги жены. В них был фанатизм. Так смотрят на идола, который внезапно сошел с пьедестала и защитил дом от молнии.

— Пей, господин, — сказала она тихо.

Не «Андрий». Не «муж». Господин.

Остальные женщины, стоявшие за плетнем — Забава, вдова мельника Любава, старухи — смотрели так, словно готовы были драться за право помыть ему сапоги. В мире, где мужчина чаще был источником проблем (пьянство, лень) или жертвой обстоятельств, появление Сильного, который спланировал и победил, вызывало гормональный взрыв.

Андрей почувствовал этот запах — смесь женского мускуса и желания. Это пугало. «Культ личности» — не то, что он хотел строить.

А вот мужчины смотрели иначе.

Рябой прятал глаза. Вышата, который еще вчера спорил с ним из-за межи, теперь стоял, ссутулившись, теребя шапку. В их глазах был страх. Животный страх перед вожаком, который перекусил глотку чужому альфе. Они понимали: старые порядки кончились. Теперь здесь правит тот, кто сумел повязать Рагнара.

— Примак... — шепнул кто-то на задних рядах, но его тут же пихнули в бок. Это слово умерло. Больше не было примака. Был Вождь.

Из толпы выбежала Млада.

Девочка-подросток, ради которой началась эта ночь. Она была в чистой, но великоватой ей рубахе Милады. Её ноги были перебинтованы. Она хромала, но шла быстро.

Она упала Андрею в ноги, обняв его колени.

— Ты обещал! — закричала она, глядя снизу вверх. — Ты победил их! Волки связаны! Теперь... теперь Неждан! Мой брат! Он там, в яме! Они его убивают!

Андрей поднял её. Девочка тряслась.

— Волчья Яма... — проговорил он, глядя на связанных пленников.

Рагнар лежал в снегу, глядя на Андрея одним заплывшим глазом.

— Мы не будем ждать, — решил Андрей. — Пока они не знают, что их вожак взят, они уязвимы.

Он повернулся к толпе.

— Лютомысл! Вышата! Петруха! Собирайте сани. Самые большие. Берем топоры и веревки. Мы едем в гости.

— В их логово? — робко спросил Вышата.

— В наш новый форпост, — отрезал Андрей. — И забирать наших людей.

Это "наших" прозвучало решающим аккордом. Андрей не делил людей на "деревенских" и "чужаков из Пади". Все, кто против Рагнара — свои. Эта логика государственника была новой для племенного мышления, но она работала.

Следом Волка

Обоз двигался быстро. Три розвальни, запряженные единственными уцелевшими лошадьми старосты (теперь Андрей брал их без спроса, и Гостомысл лишь молча кивал).

В санях сидела "ударная группа": десяток самых крепких мужиков, вооруженных трофейными мечами (теми, что отобрали у банды Рагнара) и рогатинами.

Млада сидела рядом с Андреем в головных санях.

— Туда, — показывала она рукой, замотанной в тряпицу. — Через горелый ольшаник. Там тропа, которую они топтали.

Они ехали по следам вчерашней погони. Кровавые пятна на снегу отмечали путь девочки. Андрей видел эти метки и понимал, какой ценой ей далась свобода.

— Сколько там осталось? — спросил он.

— Трое, — ответила Млада. — Охранники. И старый кашевар. Основные ушли с Рагнаром... к вам.

— Трое, — усмехнулся Лютомысл, пробуя пальцем острие трофейного римского гладиуса. — Троих мы сомнем.

Лес вокруг был тихим и настороженным. Зимнее солнце светило ярко, но не грело.

Чем ближе они подъезжали к "Волчьей Яме", тем отчетливее становился запах.

Это был запах не жилья. Запах пепелища, старого, кислого дыма и... гниения.

На месте бывшей деревни "Бобровая Падь" теперь стояло уродливое укрепление. Частокол из неошкуренных бревен, кривой и мрачный.

Они спешились в ста метрах, скрытые подлеском.

— Часовые есть? — шепнул Андрей.

Лютомысл присмотрелся.

— На вышке никого. Мерзнут, поди, в землянке. Ждут своих с добычей.

Оставшиеся бандиты действительно расслабились. Рагнар ушел со всей "гвардией". Они ожидали, что главарь вернется с обозом, полным еды и баб. Никто не ждал удара в спину.

— Идем цепью, — скомандовал Андрей. — Шум не поднимать. Если полезут — бить.

Они подошли к воротам. Млада, дрожа, указала на ту самую дыру под стеной отхожего места, через которую сбежала.

— Я пролезу, — сказала она. — Открою засов.

— Нет, — Андрей удержал её. — Ты свое отбегала. Петруха! Лезь.

Петруха, щуплый и юркий, ужом проскользнул в щель с запахом нечистот.

Минута тишины тянулась, как час.

Затем тяжелый дубовый засов скрипнул. Ворота медленно отворились.

Деревня-призрак лежала перед ними.

Яма Живых

Лагерь встретил их пустотой.

Посреди двора догорал костер. Рядом валялись обглоданные кости.

Из крайней землянки (бывшей бани) вышел сонный разбойник, почесывая живот.

— Рагнар? Чего так ти...

Договорить он не успел. Охотничья стрела Лютомысла вошла ему в горло. Бандит булькнул и осел в снег.

— Вперед! — крикнул Андрей. — Чистить периметр!

Короткая, злая схватка. Двое оставшихся охранников выскочили из избы с топорами, но их просто задавили числом. Деревенские мужики, вчерашние жертвы, сегодня, вооруженные и ведомые Вождем, дрались с яростью мстителей. Бандитов зарубили на месте.

— Где они? — крикнул Андрей. — Где пленные?

Млада побежала к центру лагеря. Там, среди сугробов, чернел провал, прикрытый решеткой из жердей. Из ямы поднимался пар — дыхание десятков людей.

Андрей подбежал, срывая решетку.

Удар вони в лицо заставил его отшатнуться.

Внизу, в полутьме глубокой землянки, кишела масса тел.

Это были не люди. Это были скелеты, обтянутые грязной кожей, одетые в лохмотья. Глаза, полные ужаса и безумия, смотрели вверх, на свет.

— Кто... — прохрипел кто-то снизу.

— Вылезайте, — сказал Андрей. — Волки сдохли.

С помощью веревок и лестницы людей начали вытаскивать наверх.

Картина была страшной. У многих обморожения. Женщины плакали, не веря своему счастью. Мужчины были так слабы, что не могли стоять.

Среди них был парень, поддерживающий девушку. Светлан и Влада. Они, выжившие вопреки всему, щурились на солнце.

— Мы думали, это конец... — прошептал Светлан. — Мы ждали, когда Рагнар вернется нас добивать.

Но Андрею нужен был один человек.

— Неждан! — закричала Млада, бросаясь к фигуре, которую вытащили последней.

Это был гигант. Или когда-то был им. Сейчас это была сгорбленная тень. Его левая рука, превращенная в бесформенное месиво кистенем Рагнара, висела на перевязи из грязной тряпки. Пальцы были синими, распухшими, неправильно сросшимися.

Он поднял голову. Глаза кузнеца, глубоко запавшие, смотрели не на сестру, а на Андрея. В них не было радости. Там была мертвая, холодная пустота человека, у которого отняли смысл жизни — его ремесло.

— Неждан! — плакала Млада, целуя его здоровую руку. — Это он! Тот самый Колдун с Белым Дымом! Он спас нас!

Кузнец перевел взгляд на Андрея. Посмотрел на его одежду, на его чистые руки, на уверенную позу.

— Спас... — прокаркал он. Голос звучал как скрежет ржавого металла. — Зачем? Я калека. Я молот не подниму. Лучше бы в яме сдох.

Андрей подошел к нему.

— Сдохнуть всегда успеешь, мастер.

Он взял искалеченную руку Неждана. Кузнец дернулся от боли, но Андрей держал крепко, осматривая травму взглядом не лекаря, а инженера.

— Кости срослись криво. Суставы разбиты. Ковать этой рукой ты не сможешь.

Неждан опустил голову.

— Но, — продолжил Андрей жестко, — у тебя есть вторая рука. И у тебя есть голова, которая помнит, как закалять сталь. Ты будешь моими мозгами, Неждан. Моими глазами. Клещи будут держать ученики. А бить будут молотобойцы. Ты будешь ими управлять.

Кузнец поднял глаза. В них впервые за месяц мелькнула искра. Искра понимания: он все еще может быть мастером, а не калекой.

— Служить тебе? — спросил он хрипло.

— Нет. Служить Железу. У меня его нет. А оно нам нужно.

Наследие Рагнара (Мародерка)

Пока спасали людей, Вышата и другие деревенские начали деловито обшаривать лагерь.

Разбойники не сеяли и не пахали, но они отлично умели грабить. И всё награбленное лежало здесь.

Амбар был вскрыт.

— Гля, зерно! — кричал кто-то. — Наше зерно! Из Утеса! Мешки с меткой!

Нашли солонину. Нашли бочонки с медом. Одежду — горы одежды, снятой с убитых жителей сожженных деревень.

В избе Рагнара Андрей нашел настоящий клад по меркам того времени.

В сундуке лежали инструменты: пилы (римские!), долото, буравчики. Там же лежали слитки железа и меди — валюта войны.

Но главным трофеем было Оружие.

Десяток мечей (гладиусы, спаты). Кольчуги (хоть и рваные, но ремонтопригодные). Шлемы. Наконечники копий.

Андрей смотрел на эту кучу металла.

— Вот он, твой капитал, Андрей, — сказал он себе. — Ты пришел сюда агрономом. А уходишь с арсеналом.

— Грузите всё! — скомандовал он. — Каждую тряпку, каждый гвоздь. Разбирайте избы, если сможете увезти доски. Оставляем только стены. Пусть волки живут.

Началась логистическая операция. Бывшие рабы, обретя надежду, находили в себе последние силы, чтобы таскать мешки. Светлан и Влада работали вместе, помогая друг другу. Их ненависть к соседям сгорела в Волчьей Яме. Теперь они были "людьми Ямы" — новым племенем, сплоченным общим горем.

Неждан сидел на санях, прижимая к груди набор своих молотков, который разбойники не успели выбросить. Он гладил холодную сталь здоровой рукой, и по его лицу текли слезы.

Это была не просто добыча. Это было возвращение души.

Андрей подошел к кузнецу.

— Найдешь мне клещи? — спросил он. — Надо вытащить гнилые зубы у этой земли.

Неждан кивнул.

— Я скулю тебе что угодно, Князь. Если дашь железа.

— Железа будет завались, — пообещал Андрей, глядя на гору мечей.

Демографический Взрыв

Обратный путь был тяжелым. Обоз растянулся на полверсты. Сани скрипели под тяжестью добра и спасенных людей.

Возвращались победителями.

Когда они подъехали к деревне, уже темнело.

На стенах горели факелы. Ворота были открыты.

Деревня не спала.

Женщины выбежали встречать.

— Живые! Наши!

И вот тут Андрей столкнулся с главной проблемой любой войны. Победа — это хорошо. Но победа приносит рты.

Он привел с собой почти тридцать человек. Выжившие из двух деревень. Истощенные, больные, бездомные. Их деревни сожжены. Им некуда идти.

В его деревне жило человек шестьдесят. Население выросло на 50% за один вечер.

Где их селить? Чем кормить до весны? Амбары Милады полны, но не резиновы.

Андрей встал на телегу, возвышаясь над толпой.

Вокруг был гвалт. Смех, плач, встречи узнавания (многие были дальней родней).

— Тихо! — поднял он руку.

Толпа замолчала мгновенно. Авторитет "Победителя Волков" был непререкаем.

— Слушайте мою волю. Мы спасли людей. Теперь это наши люди. Никаких "чужаков". Никаких "беженцев". Они работали в Яме — теперь они работают здесь.

Он указал на пустые дворы, которые стояли заброшенными (в любой деревне есть выморочные избы).

— Расселяемся. По две семьи в избу. Тесно, но тепло. Кто приютит — тому дам из добычи железо. Лишнюю одежду раздать. Зерно из общего котла.

Он посмотрел на Светлана и Владу, которые держались за руки. На Неждана с Младой. На других.

— Забудьте, кто был с Утеса, а кто с Пади. Огонь сжег ваши прошлые имена. Теперь вы — жители... — он замялся, подбирая слово. Деревня не имела названия. Просто "Городище".

— Вы жители Нового Града, — сказал он твердо.

Так закончилась эпоха племенной раздробленности в отдельно взятом лесу. Андрей не просто спас рабов. Он создал ядро будущего общества. Общества, где ценность человека определяется не его родом, а его полезностью и верностью Системе.

А Система была проста: работай — и будешь сыт. Защищай — и будешь жив.

Вечером, сидя в бане (да, он сразу приказал топить баню для раненых и больных), Андрей смотрел на огонь.

Милада мыла Младу. Неждан сидел в предбаннике, отогревая искалеченную руку.

Андрей понимал: он перешел Рубикон. Он больше не мог просто тихо выращивать репу. У него теперь была армия, рабочая сила и... ответственность за сотню душ.

Ему нужно было расширяться. Строить. И готовиться к тому, что за маленькой бандой Рагнара придет кто-то покрупнее. Ведь слухи о "Богатом Граде" теперь полетят по лесу быстрее ветра.

— Глаза промыли? — коротко бросил он.

— Промыли снегом, — отозвался Лютомысл. — Видят плохо, слезятся, как у старых баб, но не слепые.

— Хорошо. Мертвый рабочий бесполезен. Слепой рабочий опасен.

Андрей остановился перед первым пленником. Огромный детина, похоже, из гепидов или вандалов. Мышцы бугрились даже под грязной шкурой. Лицо тупое, налитое злобой.

— Встань, — скомандовал Андрей.

Пленник не шелохнулся, сплюнул под ноги.

Лютомысл без замаха ударил древком копья под колено. Детина взвыл, дернулся.

— Когда я говорю "встань", ты встаешь, — спокойно сказал Андрей. — Встать.

Пленник поднялся, возвышаясь над Андреем горой мяса.

— Землекоп, — констатировал Андрей. — Лес валить, пни корчевать. Силы много, ума мало. Идеальный трактор на биоприводе.

Он мелом (остатком того самого известняка) поставил крест на плече пленника.

— В первую бригаду. К Рябому. Пусть пни ворочает.

Он шел дальше.

Сортировка была циничной. Андрей-гуманист умер в тот момент, когда увидел окровавленную Младу. Родился Андрей-Правитель.

— Этот — слаб, рана в боку гноится. В расход? Нет... Вылечить. Будет глину месить, там сила не нужна, только монотонность.

— У этого пальцы выбиты. В каменоломню не пойдет. На ворот, воду крутить.

Он сортировал их как инвентарь. Это было необходимо. Эти люди пришли убивать его семью. Он даровал им жизнь, но забрал свободу. Это был честный обмен по меркам IV века.

Наконец, он дошел до края шеренги.

Там сидел человек, который отличался от остальных.

Он не был огромным, как Клаус или Гунтер. Он был жилистым, темноволосым, с перебитым носом и внимательными, бегающими глазами цвета маслин. На нем были остатки римской калиги (солдатского сапога) на одной ноге и варварский поршень на другой.

Когда Андрей подошел, этот человек не плюнул и не оскалился. Он сжался, пытаясь стать меньше, но смотрел прямо на Андрея. И в его взгляде был не животный страх, а расчет.

Андрей присел на корточки перед ним.

— Ты не местный, — сказал он. — И не германец. Лицо южное.

— Я грек... по матери, — прохрипел пленник. Голос его сорвался от дыма. — Отец сириец. Служил в ауксилии.

Он говорил на местном диалекте, но с сильным акцентом. В его речи проскакивали латинские корни.

Андрей ощутил укол интереса.

— Знаешь латынь?

— Знаю. И греческий. И готский немного. Я переводчиком был... до того, как...

— Как стал падальщиком Рагнара?

Пленник промолчал.

— Как тебя звать?

— Лука.

Андрей выпрямился.

— Лютомысл! Этого — отдельно. В тепло. Воды дать, пожрать дать.

Местные мужики загудели:

— Жирно будет! Убийцу кормить?

— Цыц! — Андрей обернулся. — Этот человек — не руки. Этот человек — мой Язык. Он стоит больше, чем все остальные вместе взятые. Он расскажет нам, где в этом мире деньги лежат. И откуда ждать смерть.

Сортировка была закончена. Биомасса отправлена в работу. А Интеллект — на допрос.

Гнилое Сердце Рима

В новой бане, пристроенной к гончарной мастерской, было жарко, но не душно. Андрей уже тогда экспериментировал с вентиляцией, поэтому воздух здесь был сухим, пахнущим сосной и распаренным можжевельником.

Для Луки, которого приволокли сюда прямо с мороза, это место казалось преддверием рая. Или изощренной камерой пыток, где жертву сначала расслабляют.

Наемник сидел на липовой лавке, поджимая под себя босые, распаренные ноги. Его отмыли. Грязь, въевшаяся в поры за месяцы бродячей жизни с бандой Рагнара, сошла, обнажив тело, покрытое шрамами. Шрамы были разные: длинные полосы от плети (римская дисциплина), круглые отметины от стрел и рваный след от медвежьего когтя на плече. Это было тело человека, который продавал свою кровь недорого.

Андрей сидел напротив, на табурете. Он не надел рубаху, оставаясь по пояс голым — здесь было слишком тепло. Его мышцы, налитые силой за полгода тяжелого труда, блестели от пота.

В руках он держал глиняную кружку, от которой шел пар. Вторую такую же он толкнул по столу к пленнику.

— Пей, — сказал Андрей. — Это сбитень. Мед, травы, горячая вода. Хмеля нет, так что голова будет ясной. Мне нужна твоя голова, Лука. Ясной и говорящей.

Лука схватил кружку обеими руками, как святыню. Он сделал глоток, обжигая губы. Жидкость была сладкой, пряной, она горячей волной упала в желудок, заставляя судорожно сжатое от вечного холода нутро расправиться.

В уголках его глаз скопилась влага.

— Ты... ты не варвар, — прошептал он, глядя на Андрея поверх кружки. — Варвары так не строят. У них баня — это черная нора. А у тебя здесь... воздух. Свет. Теплый пол.

Он пошевелил пальцами ног на каменных плитах, под которыми проходили дымоходные каналы от гончарного горна.

— Это гипокауст. Римская система. Откуда ты знаешь её здесь, в заднице мира?

— Не твое дело, кто я и что я знаю, — Андрей говорил спокойно, но в его голосе звенел металл. — Твое дело — платить. У тебя нет ни меча, ни золота. У тебя есть только память. Сейчас ты начнешь выкладывать её на этот стол. Слой за слоем.

Андрей откинулся назад, скрестив руки на груди.

— Рагнар был лишь псом, ищущим кость. Но псы не бегут в глухой лес от хорошей жизни. Вы бежали с Юга. Почему? Что гонит стаи волков в эти болота? Рассказывай. Начнем с Империи.

Лука криво, щербато усмехнулся. Сбитень развязал ему язык быстрее, чем раскаленные клещи.

— Империя... — он произнес это слово с ненавистью и тоской. — Империя — это старая, жирная шлюха, господин. Она накрашена румянами, увешана золотом, но под шелком — гниющие язвы. Она умирает, но никак не может сдохнуть.

— Детали, Лука. Кто правит?

— На Востоке, в Константинополе — Валент. — Лука сплюнул на чистый пол, потом спохватился и растер плевок ногой. — Мелкий человек на большом троне. Завистливый, жадный. Он ненавидит своего племянника Грациана, что правит на Западе, больше, чем варваров. Они грызутся за власть, пока границы горят.

— Что армия?

— Армия? — Лука горько рассмеялся. — Я служил в auxilia palatina. Знаешь, сколько нам платили последние два года? Нисколько. Наместники воруют жалование. В легионах половина по списку — «мертвые души», чтобы трибуны могли класть деньги себе в карман. Броня ржавая, хлеб с червями. Поэтому мы и ушли. Лучше грабить самим, чем умирать за жирного патриция, который продал твой паек.

Андрей кивнул. Коррупция и развал логистики — классика заката цивилизаций.

— Но развал был и раньше. Что изменилось сейчас? Почему Рагнар говорил, что Юг — это печка, в которую нельзя лезть?

Лицо Луки потемнело. Он обхватил себя руками за плечи, словно в бане резко стало холодно.

— Потому что на Дунае земля дрожит, господин.

— Землетрясение?

— Нет. Топот. Сотни тысяч ног.

Лука подался вперед, его глаза расширились.

— Готы. Тервинги, гревтунги... все племена. Раньше они сидели за рекой, огрызались, иногда набегали. Рим держал их страхом. Но теперь они сами напуганы до смерти.

— Чего боится народ, который триста лет был занозой в заднице Рима?

Лука сглотнул. В его глазах мелькнул животный, иррациональный ужас.

— Они боятся Всадников без Лиц. Гуннов.

Андрей напрягся. Он знал это название из учебников. "Бич Божий". Катализатор, который запустил цепную реакцию падения Рима.

— Они уже близко? — спросил он.

— Они везде и нигде, — зашептал Лука. — Они пришли с востока, из степей за Меотидой (Азовским морем). Сначала мы думали — сказки. Аланы — гордые воины, лучшие наездники мира — были смяты за одно лето. Гунны прошли сквозь них, как нож сквозь масло. Аланов перерезали, их женщин забрали, их самих погнали впереди себя, как живой щит.

Лука перешел на сбивчивый шепот:

— Потом они ударили по готам-гревтунгам. Король Эрманарих, великий вождь, говорят, сам бросился на меч, лишь бы не видеть конца своего народа. И теперь вся эта масса — сотни тысяч готов, с повозками, детьми, стариками — прижата к Дунаю. К римской границе.

— И что делает Рим? — спросил Андрей, уже догадываясь об ответе.

— Рим совершает самоубийство, — зло усмехнулся Лука. — Готы не хотели войны. Их вожди, Фритигерн и Алавив, умоляли Императора пустить их. «Дайте нам землю во Фракии, и мы будем вашим щитом». И Валент, дурак, пустил их. Без оружия? Нет, они сдали мечи, но спрятали кинжалы. А потом...

Лука ударил кулаком по лавке.

— Римские наместники, Лупицин и Максим... жадные твари. Они увидели не беженцев, они увидели добычу. Готов не кормили. Голод в их лагерях такой, что матери перестали кормить младенцев.

Лука поднял на Андрея страшный взгляд.

— Знаешь курс обмена на Дунае сейчас, господин? Одна собака. Одна дохлая римская собака — за одного готского ребенка. Готы продают своих детей в рабство, чтобы получить кусок собачатины и не сдохнуть.

Андрей почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

— Собаку за ребенка?

— Да. И римляне смеются, беря рабов. Но готы... они запоминают. В их глазах уже нет мольбы. Там только ненависть. Сейчас, пока мы тут сидим, эта пружина лопается. Рим получит не рабов. Он получит армию, которой нечего терять, внутри своих границ. Там будет резня, господин. Какой свет не видел. Римская Фракия утонет в крови.

— Вот почему вы здесь, — констатировал Андрей.

— Да. На Юге — котел. С одной стороны — безумные от голода готы, которые скоро начнут резать римлян. С другой — легионы, которые погонят на убой. А с третьей — гунны, которые стоят за рекой и ждут, пока трупы поплывут по течению. Рагнар понял: там добычи не взять, там возьмут твою голову. Он увел нас на Север. В "тихую гавань". К дикарям.

Андрей покачал головой.

— Тихих гаваней не осталось, Лука. Значит, Гунны...

— Это демоны, — убежденно сказал наемник. — Они не люди. У них лица плоские, как блины, со шрамами вместо бороды — они режут щеки своим детям, чтобы те привыкали к боли. Их черепа вытянуты, как башни. Они не слезают с коней даже чтобы поспать. Едят сырое мясо, которое греют под седлом. У них луки... господин, такие луки бьют на двести шагов, пробивая броню. Их нельзя победить в честном бою. Они налетают, осыпают тучей стрел и исчезают, как дым. Римская пехота против них — как черепаха против роя ос.

Андрей встал и прошелся по бане. Теплый пол был приятен ногам, но новости холодили кровь.

Исторический таймер тикал.

Примерно 376-378 годы. Битва при Адрианополе, где готы уничтожат римскую армию и убьют императора Валента, уже на пороге. Гунны дышат в затылок Европе.

Это значило одно: скоро сюда, на Север, потекут не ручейки, а реки беженцев. И среди них будут не только крестьяне, но и мастера, воины, аристократы.

Рынок рабов и наемников переполнится.

Но вместе с ними придет и хаос.

— А что на востоке? Крым? Херсонес? — спросил Андрей, возвращаясь к столу.

Лука пожал плечами.

— Херсонес (Херсон) — как остров во время наводнения. Он за толстыми стенами. Ромеи (византийцы) там жирные, богатые, но трусливые. Они торгуют зерном и рабами. Они думают, что стены их спасут. Они платят откупные гуннам, платят готам... пока золота хватает. Там сейчас скупается всё.

— А Степь? Сама Степь между нами и Крымом?

— Степь пуста, — сказал Лука. — Гунны прошли по ней огненным катком. Но в стороне... в Крыму и в низовьях... еще дышит Неаполь Скифский.

— Скифы? Я думал, они вымерли триста лет назад.

— Вымирают, — кивнул Лука. — Это не те великие воины, что били Дария. Это старики, сидящие на золоте. Их город в скалах. Они больше не кочуют. Они стали... мастерами.

— Мастерами?

— Золото, господин. Скифские ювелиры — это магия. Они тянут нить тоньше волоса. Они делают зверей из металла, как живых. Но воевать они разучились. Они платят наемникам вроде нас, или просто отдают дочерей гуннским ханам. У них в подвалах горы сокровищ, а в глазах — смерть. Они знают, что их время вышло. Это умирающий лев, которого скоро разорвут шакалы.

Андрей задумался. Умирающая цивилизация с высокими технологиями ремесла? Это ресурс. Если скифы не могут себя защитить, может, они захотят обменять свои секреты на безопасность?

— И последнее, Лука. Запад.

Наемник поморщился, вспоминая.

— "Земли Псов". Венеды, Лугии, ятвяги. Будущие... не знаю кто. Там сейчас грызня.

— Почему?

— Янтарный путь перекрыт войнами. Каждый мелкий вождь возомнил себя царем. Но главное... соль.

Лука подался вперед.

— В предгорьях Карпат, на землях вислян (Польша), есть соль. Каменная. Много. Но сейчас её почти не возят. Говорят, проклято место. В глубоких шахтах завелся Ужас. То ли змей, то ли василиск. Шахтеры мрут. Цена на соль взлетела до небес. Кто откроет соль — станет богаче Императора.

География выживания

В бане сгустились сумерки. Жар от печи стал мягче, но воздух все еще был плотным и влажным.

На чисто выскобленном сосновом столе чернели полосы угля. Лука, "Язык", рисовал карту. Это не была карта географа, с градусной сеткой и масштабом. Это была карта наемника и беглеца — карта опасностей, богатых мест и могильников.

— Здесь, — Лука обвел кружком точку далеко на юго-востоке, у самого моря. Грифель скрошился, оставив черное пятно. — Неаполь Скифский. Последняя крепость Царей.

Андрей придвинулся ближе. Сбитень в его кружке остыл, покрывшись тонкой пленкой воска, но пить не хотелось. Мозг жаждал информации.

— Скифы? — переспросил он с сомнением. — История учит, что их время ушло. Сарматы и аланы вырезали их, загнали в Крымские горы еще двести лет назад.

— История пишется победителями, господин, а побежденные просто тихо гниют в углах, — философски заметил Лука. — Скифы не исчезли. Они остановились. Они больше не кочуют. Они заперлись в камне.

Он ткнул пальцем в черное пятно.

— Это город-призрак, хотя там живут люди. Там правит царь Скилур... или кто-то, кто носит его имя. Их стены толсты, но ворота они открывают любому, у кого есть меч. Они платят. Платят Боспорскому царству, платят римлянам, платят гуннам, платят нам, бродягам. Лишь бы их не трогали.

— Почему? — спросил Андрей. — Народ, который держал в страхе Азию, стал дойной коровой?

— Они стали мастерами, — в голосе Луки проскользнула нотка зависти. — Война ушла из их крови, оставив место искусству. Скифы сидят на золоте. Они веками грабили курганы своих же предков и переплавляли добычу. У них лучшие горны. Они знают секреты литья, о которых забыли в Риме. Они делают зверушек из золота, которые кажутся живыми. Но их руки... эти руки умеют держать резец, но дрожат, когда берут меч.

Андрей закрыл глаза, переваривая услышанное.

Умирающая цивилизация с избытком драгметаллов и уникальными технологиями металлообработки. Это был Клондайк. Это был не рынок сбыта, это был донор органов.

— Золото — это хорошо, — медленно произнес Андрей. — Но золото нельзя есть. И золотом нельзя вспахать поле. Мне нужны их инструменты. Тигли. Щипцы. Сплавы. Если они так слабы, как ты говоришь, они продадут свои секреты за защиту. Или за еду.

Он поставил галочку в уме: Скифия — это ювелирка и тонкая механика. Цель — трансфер технологий.

— А здесь? — Андрей перевел палец влево, на Запад, туда, где кончались степи и начинались темные лесные массивы. — Ближе к Балтике?

Лука скривился, словно съел лимон.

— Там, господин, "Земли Псов". Венеды, Лугии, ятвяги, остатки готов, которые не ушли на юг.

— Звучит как проходной двор.

— Это мясорубка. Янтарный путь закрыт уже десять лет. Раньше купцы возили "солнечный камень" с севера в Рим спокойно. Теперь каждый племенной вождь на реке Висле мнит себя императором. Там, где раньше была одна таможня, теперь десять засад.

— Что они делят?

— Власть над песком. Но... — Лука понизил голос. — Там есть то, чего нет здесь.

Он начертил извилистую линию — Карпаты.

— Соль. И Железо.

— Болотная руда? — скривился Андрей. — Этого добра и у меня в лесу навалом. Мусор.

— Нет. Каменная руда. Жильная. В горах. Там, у Лугиев, есть старые штольни. И там же — Великая Соль. Но шахты стоят.

— Почему? Война?

— Страх, — шепнул Лука. — В самых глубоких копях, там, где соль чистая, как лед, завелся Ужас. Шахтеры пропадали десятками. Говорят, Василиск. Или подземный Змей. Кто-то, кто убивает взглядом. Люди боятся спускаться. Цена на соль взлетела так, что за мешок дают раба.

Андрей прищурился. "Убивает взглядом".

В мире науки это могло означать выход метана, скопление углекислого газа ("мертвый воздух") или, что вероятнее, древний страх перед темнотой, усиленный байками. Но если там действительно есть месторождение, заблокированное суеверием... Для человека с газоанализатором (или хотя бы с канарейкой в клетке) и знаниями химии — это шанс захватить монополию.

— Василиск, значит... — протянул он. — Ладно. С монстрами разберемся. Что еще на Западе?

— Янтарь, — Лука потер большим и указательным пальцами. — Если открыть путь, если дать купцам защиту... Янтарь там валяется под ногами, а в Риме он стоит дороже золота.

Андрей встал и начал ходить по бане. Босые ноги приятно грели теплые камни пола.

В голове, как в компьютере, складывалась глобальная стратегия. Пазл сходился.

1. ЮГ (Византия/Рим): Это погибающий гигант. Кризис, коррупция, но там сосредоточены Знания. Библиотеки, инженеры, врачи. Оттуда нужно выкачивать «мозги». Там рынок сбыта для меха и воска. Но лезть туда с мечом нельзя — перемелют легионы. Туда нужно идти с кошельком.

2. ВОСТОК (Великая Степь): Зона Смерти. Гунны идут катком. Оттуда ждать только беды и потоков беженцев. Это угроза номер один. К ней нужно готовиться: стены, рвы, союзы. Но из Степи приходят такие люди, как Этери — воины, потерявшие все. Это кадровый резерв.

3. ЦЕНТР-ЮГ (Скифия): Ресурсная база. Высокотехнологичное ремесло в упадке. Возможность купить (или выменять) ювелиров и мастеров по металлу.

4. ЗАПАД (Польша/Прибалтика): Дикие Земли. Ресурсы — Железо и Соль. И стратегический товар — Янтарь. Но там нет единой силы. Там хаос. Идеальное место для экспансии. Там можно стать "арбитром".

Андрей остановился у карты.

— А теперь скажи мне, Лука... Почему Рагнар пришел именно сюда? В эти глухие леса? Почему он не пошел грабить римские виллы? Почему не остался наемником у готов?

Лука поднял на него усталые глаза.

— Потому что Рагнар был умным зверем, господин. На юге — мясорубка. Там бьются киты. Аланы, готы, гунны, легионы... Мелкий отряд там просто растопчут сапогами, даже не заметив. Рагнару нужно было место, где он станет королем.

Наемник обвел рукой невидимый круг вокруг точки на карте, где они сейчас находились.

— Здесь — вакуум. Пустота. Ничейная земля между молотом Империи и наковальней Севера. Славяне, балты... вы живете по норам, каждый сам за себя. Вас легко бить поодиночке. Вы не объединены.

Он посмотрел на Андрея с новым уважением.

— Рагнар хотел построить здесь своё государство. Волчье Княжество. Объединить банды, поставить частоколы, обложить данью реки. Стать первым феодалом в лесу. Продавать рабов на юг, а меха на запад. Он хотел того же, что и ты. Власти.

— Он хотел паразитировать, — холодно поправил Андрей. — Он хотел сосать кровь. А паразит всегда убивает носителя.

Андрей смахнул угольную пыль с рук.

— Его план был хорош, но устарел. Грабить своих — это путь в никуда. Если ты заберешь у крестьянина всё, он сдохнет зимой, и весной тебе нечего будет жрать.

Он навис над Лукой.

— Рагнар строил Волчью Яму. Я буду строить здесь... Рим. Только правильный. Рим без гнили. Место, где есть Закон, где есть стены, и где есть работа. Когда Юг затопит кровью, люди побегут. И им нужно будет куда-то бежать. Мы станем Ковчегом.

Лука слушал, раскрыв рот. Этот человек в простой льняной рубахе, с руками в мозолях от глины, говорил о вещах, которые обсуждали только сенаторы в Константинополе. Но он говорил это здесь, среди болот и елей, с уверенностью фанатика.

И самое странное — Лука верил. Он видел эти стены. Видел эту баню. Видел эту карту.

— Ты мне пригодишься, римлянин, — прервал молчание Андрей. — Я не посажу тебя в яму. И не дам лопату. Твоя голова стоит дороже твоих рук.

Он налил ему еще горячего сбитня.

— Ты будешь моим Голосом. Ты знаешь языки: латынь, готский, греческий. Ты видел мир. Ты понимаешь, как устроена торговля и как берут взятки таможенники. Ты научишь меня этикету, чтобы, когда мы придем к Императору, меня не приняли за конюха.

— Мы придем к Императору? — Лука поперхнулся напитком.

— Рано или поздно. Когда нам будет что положить на весы.

Андрей протянул руку — не как хозяин рабу, а как командир офицеру.

— Ты будешь учить меня, Лука. А я буду кормить тебя и дам защиту. И когда мы построим здесь Город, ты будешь ходить по его улицам в шелках, а не в кандалах. Согласен?

Лука посмотрел на ладонь. На шрамы от ожогов известью. На эту силу.

В его душе циничного наемника что-то дрогнуло. Он привык служить силе, но впервые ему предложили служить Идее.

Он опустился на одно колено, склонив голову.

— Служу, доминус... то есть, Князь.

— Встань, — бросил Андрей, направляясь к выходу. Морозный воздух ворвался в парную, смешиваясь с паром. — И поешь мяса. Язык должен быть сильным. Завтра мы начнем инвентаризацию. А весной... весной мы начнем Большой Поход. Мне нужны не только дрова и глина. Мне нужна Империя.

Дверь захлопнулась. Лука остался один в тепле, глядя на угольную карту на столе. Линии, начерченные его рукой, казались ему теперь не картой бегства, а планом наступления. Мир был огромен и страшен, но в центре этого мира зажегся маленький, злой и очень рациональный огонек.

— Камень… — успел подумать он.

КРАК!

Хрупкая, пережженная глина разбилась о горящие бревна.

Мох, сжатый внутри как пружина, сработал, разбрасывая содержимое веером. Облако тончайшей, сухой, насыщенной кислородом мучной взвеси вырвалось на свободу прямо над языками пламени.

Секунда на смешивание с воздухом.

А потом — физика пылевого взрыва.

ВУХ-Х-Х!

Костер не просто вспыхнул. Он прыгнул.

Огромный, бесформенный шар огня диаметром в три метра вырос из земли. Это было похоже на то, как если бы из костра вырвался огненный демон, расправив крылья. Пламя было не желтым, а белесым, ярким, ослепительным в ночной тьме.

Тепловая волна, плотная и упругая, ударила в стороны.

— Aaargh! — завопил Клаус.

Он стоял в эпицентре. Огонь лизнул его лицо, опалив ресницы, бороду и брови. От нестерпимого жара он вдохнул — рефлекторно, глубоко, чтобы закричать.

И это стало его главной ошибкой.

Следом за огнем шло второе облако. Невидимое в темноте, бурое, плотное облако миллиардов грибных спор. Триллионы микроскопических шипастых шариков, высушенных за зиму до состояния каменной пыли.

Клаус вдохнул их полными легкими.

Крик застрял в его горле. Вместо него раздался хрип, похожий на звук ломаемого сушняка.

Споры забили бронхиолы мгновенно. Слизистая, обожженная горячим воздухом, отреагировала спазмом. Клаус схватился за горло, роняя меч. Он не мог вдохнуть. Он не мог выдохнуть.

Он упал на колени, раздирая когтями собственную шею, синея на глазах.

Остальных накрыло ударной волной пыли.

Ванька и другие парни, сидевшие в засаде, начали швырять свои горшки. Второй, третий, четвертый. Они падали вокруг группы разбойников, разбиваясь о мерзлую землю, о камни, о щиты.

Воздух перед воротами превратился в густой, едкий кисель. Смесь старой муки, золы, грибов и сухой полыни.

— Глаза! Мои глаза! — визжал Арбалет.

Опытный убийца, не боявшийся стали, оказался бессилен перед биологией. Споры попали на слизистую глаз. Сработал эффект "песка". Веки склеились, слезы текли ручьем, но не вымывали пыль, а только размазывали её, превращая в едкую кашу.

Арбалет тер лицо руками в кожаных перчатках, занося инфекцию еще глубже. Он ослеп. Он махал кинжалом перед собой в слепой ярости, но вокруг был только дым.

Рагнар отскочил назад, закрываясь плащом.

Он кашлял так, что его рвало. В горле першило, словно он наглотался битого стекла. Но он был дальше от взрыва и сохранил зрение.

То, что он видел, повергло его в ужас, какого он не испытывал ни в одной битве.

Его отряд — его железные волки — превратились в сборище калек.

Гунтер ползал по снегу, блевал и хрипел: "Отрава! Воздух горит!".

Ждан, предатель, валялся на спине, дрыгая ногами в конвульсиях кашля.

Вокруг клубился зловещий бурый туман, в котором вспыхивали зеленые искры (гнилушки с фосфором). Казалось, что сам воздух стал ядовитым и живым.

— Демоны... — прохрипел один из сарматов, бросая копье и падая ниц, закрывая голову руками. — Это дыхание змея! Мы прокляты!

Никто не думал о сопротивлении. Никто не держал строй.

Щиты — гордость легиона — валялись в грязи. Мечи выпали из ослабевших рук. Люди срывали с себя шлемы, чтобы было легче дышать, рвали вороты рубах.

Им казалось, что лес ожил и душит их. Они боролись не с людьми, а с невидимой силой, которая проникала внутрь тела с каждым вздохом.

— Бей их! — донесся до Рагнара глухой, искаженный противогазом-тряпкой голос Андрея со стены. — Они слепые!

В облаке пыли что-то свистнуло. С тупым стуком упал еще один наемник — стрела пробила ему плечо, но он даже не попытался уклониться.

Паника переросла в животный ужас.

— Бежим! — заорал кто-то из тех, кто еще мог говорить. — Уходите! Здесь смерть!

Рагнар понял: это конец. Он не мог командовать стадом задыхающихся, слепых людей. Дисциплина умерла в ту секунду, когда вспыхнула мука.

Он, зажимая рот меховым воротником, попытался сделать шаг назад, в чистый воздух леса.

— Отступаем! К деревьям!

Но отступать было некому. Большинство его людей валялись на снегу, выкашливая собственные легкие. Они были легкой добычей. Кусками мяса, которые даже не могли увидеть палача.

Ворота со скрипом начали открываться. Из клубов дыма на разбойников надвигались темные фигуры.

На их лицах были маски из тряпок с прорезями для глаз. В руках — вилы, рогатины и цепы для молотьбы зерна.

Крестьяне шли добивать волков, попавших в капкан.

Триумф без чести

Это не было битвой. Битва — это когда звенят мечи, когда есть строй, тактика и риск. То, что происходило перед воротами деревни, битвой назвать было нельзя.

Это было забивание.

Из ворот, закрывая лица мокрыми тряпками, вывалила толпа деревенских мужиков. В руках у них не было благородного оружия. Цепы для обмолота зерна, тяжелые дубины, вилы и топоры-колуны.

Они бежали не с боевым кличем, а с рычанием. Страх, который месяцами копился в их жилах — страх голода, страх за детей, страх перед неизвестным «Рагнаром» — теперь нашел выход.

Крыса, загнанная в угол, страшна. Но стадо овец, осознавшее, что волки беззубые и слепые, превращается в цунами бессмысленной жестокости.

Рябой бежал первым. Его глаза были безумными.

Он подскочил к Клаусу, огромному германцу, который всё ещё стоял на коленях, раздирая себе горло и сипя.

— Страшно тебе?! — взвизгнул Рябой. — Дышать нечем, тварь?!

И со всего размаху опустил окованный железом цеп на спину наемника.

Хруст. Германец рухнул лицом в снег, дергаясь в конвульсиях.

Рябой не остановился. Он бил снова и снова — по ребрам, по ногам, по почкам. Он вымещал на этом слепом гиганте всё: и свой гнилой зуб, и вывихнутую руку, и голодные ночи.

Следом налетели остальные.

Вышата тыкал вилами лежащего Арбалета. Тот пытался закрыться руками, визжал: «Я ничего не вижу! Хватит!». Но его крик только раззадоривал толпу.

Их били ногами. Их топтали лаптями в грязь. Плевали на них.

— Получи! За Утес! За детей! За Младу!

Гунтера, пытавшегося отползти, перехватили трое. Кузнец (местный) ударил его обухом топора по шлему. Звук был глухим, влажным. Шлем вмялся. Гунтер обмяк.

— Добей его! В шею руби! — орал кто-то.

Андрей спрыгнул со стены. Он сорвал с лица тряпку — облако спор уже осело, хотя в воздухе еще горчило.

Он видел происходящее и чувствовал приступ тошноты. Не от жалости к бандитам. Эти люди заслужили смерть десять раз. Но то, что творили его «мирные землепашцы», было отвратительно. Они пьянели от крови. Они теряли человеческий облик, превращаясь в ту самую чернь, которая убивает ради удовольствия.

А еще Андрей-агроном и Андрей-менеджер видел в этом колоссальную, преступную бесхозяйственность.

— СТОЯТЬ! — заорал он так, что у него самого заболели связки.

Его никто не услышал. Толпа вошла в раж. Адреналиновый шторм оглушил их.

Андрей подбежал к Рябому, который замахнулся топором, чтобы снести голову Клаусу.

Андрей не стал уговаривать. Он ударил.

Кулаком, жестко, в челюсть своего же "союзника". Рябой, не ожидавший нападения сбоку, отлетел в сугроб, выронив топор.

— Я сказал — СТОЯТЬ! — Андрей встал над поверженным германцем, выставив перед собой свой топор. — Кто еще ударит — ляжет рядом!

Мужики замерли. Тяжело дыша, с перекошенными лицами, с забрызганными чужой кровью бородами, они смотрели на Андрея как на безумца.

— Ты чего, примак? — выплюнул Кузнец, сжимая древко молота. — Жалко стало? Они наших жгли! Они детей в яму кидали! Это не люди, это волки! Собаке собачья смерть!

— Бей их! — поддакнул Вышата. — Пока не очухались!

Толпа качнулась вперед. Авторитет Андрея трещал. Жажда мести была сильнее дисциплины.

— Дураки! — гаркнул Андрей, глядя им в глаза. — Идиоты слепые! Вы не волков убиваете! Вы свое будущее убиваете!

Он пнул сапогом лежащего без сознания Гунтера.

— Посмотрите на него! Это гора мяса. Это руки. Сильные руки.

Он повернулся к Вышате.

— Ты, Вышата! Кто ныл весной, что спина болит глину копать? Кто говорил, что нам надо лес под новую пашню корчевать, а сил нет? Ты!

Вышата моргнул, сбитый с толку.

— Ну я...

— А теперь ты хочешь отрубить эти руки? — Андрей указал на разбойников. — Ты хочешь сам впрягаться в плуг? Ты хочешь сам таскать бревна для новой стены? Или, может, твоя жена будет камни возить?

Он прошелся перед строем крестьян, заглядывая каждому в лицо.

— Эти ублюдки сожгли две деревни. Они должны заплатить. Но смерть — это слишком легко. Смерть — это подарок. Чик — и всё, темнота, покой.

Голос Андрея стал вкрадчивым и жестоким.

— Нет. Пусть живут. Пусть работают. Они будут рыть землю, пока не сдохнут. Они будут строить нам новые амбары. Они будут таскать дерьмо из хлева. Они станут скотом. Нашими вещами.

Андрей подошел к Рябому, который поднимался из снега, держась за челюсть.

— Рябой, тебе нужен раб? Чтобы он дрова тебе колол в минус тридцать, пока ты на печи лежишь?

В глазах Рябого блеснула искра понимания. Жалость к врагу — это слабость. А вот желание иметь халявную рабочую силу — это крестьянская мудрость. Жадность победила ярость.

— Нужен... — буркнул он, сплевывая кровь. — Дров много надо...

— Вот именно, — Андрей повернулся к Гостомыслу, который стоял чуть поодаль, опираясь на меч убитого им наемника (староста все-таки тряхнул стариной). — Гостомысл, сколько нам леса валить под посев? Гектар? Два?

Староста, чья практичность всегда брала верх, медленно кивнул. Он оглядел валяющиеся тела — огромные, мускулистые туши. Это были лучшие землекопы, каких можно найти.

— Дело говоришь, — прохрипел он. — Мертвые не пашут. А эти... эти пахать будут вместо лошадей.

Толпа затихла.

Мысль о том, что эти страшные воины теперь будут у них в услужении, униженные, грязные, выполняющие самую черную работу, приносила особое, извращенное удовольствие. Это было круче, чем просто убить. Это было полное, тотальное доминирование.

— Вяжите их, — скомандовал Андрей, опуская топор. — Руки за спину. Ноги спутать. В рот кляп, чтобы не орали.

— А глаза? — спросила подбежавшая Милада с веревками. — Они слепые...

— Промоем, — холодно бросил Андрей. — Снегом протрут. Видеть будут плохо, но нам стрелки не нужны. Нам нужны волы.

Крестьяне набросились на поверженных врагов. Но теперь не с топорами, а с веревками. Они вязали жестко, с удовольствием затягивая узлы на запястьях, пиная тех, кто пытался стонать.

Андрей прошел через поле битвы.

Снег был черным от сажи и красным от крови. В воздухе висел запах муки и страха.

Он остановился возле одного из тел. Рагнар. Главарь.

Тот лежал, скорчившись, прижимая руки к лицу. Он кашлял кровью. Он был жив.

Андрей наступил ему на грудь.

Рагнар убрал руки. Его лицо было красным, опухшим, глаза — щелочки, забитые грязной слизью. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только сип.

— Добро пожаловать в ад, Рагнар, — сказал Андрей на языке победителя. — Ты хотел перезимовать в тепле? Я обещаю: тебе будет жарко.

Андрей посмотрел на свои руки. Они не дрожали.

Сегодня он не дал убить пятнадцать человек. Он спас их жизни.

Но он сделал это не из милосердия. Он превратил их в инструменты. Он перешагнул черту, отделяющую защитника от рабовладельца.

Цивилизация строится не только на печи и законе. Она строится на фундаменте из костей тех, кто проиграл войну. И сегодня Андрей заложил первый камень в этот фундамент.