igraigr23

пикабушница
поставилa 1 плюс и 0 минусов
проголосовалa за 0 редактирований
4077 рейтинг 5 подписчиков 24 комментария 6 постов 5 в горячем
938

Про лекарство

Я тогда не сдала зачёт по химии. Впервые в жизни не сдала экзамен с первого раза. Просто не смогла вспомнить ту самую нужную реакцию с километровыми формулами, которую, готовясь к зачёту, оставила на потом. И по закону жанра, "потом" случилось уже на зачёте, когда эта реакция попалась в билете.


То был последний зачёт в сессии, и на подготовку к пересдаче нам дали всего два дня. И все два дня я просидела в комнате, которую снимала  у знакомой бабушки, не поднимая головы от книг.

Бабуля время от времени стучал в дверь, спрашивала, не забыла ли я, что нужно ещё и есть, пить, и вообще дышать в перерывах. Я выходила и пила воду.


Вышла из комнаты надолго я только в день пересдачи. Зашла на кухню уже одетая, почти нарядная и вся трясущаяся мелкой дрожью. Бабушка, сидевшая за столом, хмыкнув, покачала головой:

- И зачем этими пересдачами мучают вас. Да ещё через два дня. Ты ж за два дня известись только успела, лица не осталось. А вот выучить...


Я залпом выпила ещё стакан воды.

- Надеюсь, тоже успела.


Рука моя со стаканом стала дрожать ещё сильнее.

Бабушка, задумчиво глядя на неё, спросила :

- Дать афобазол?


Я ни разу в жизни на тот момент не пила успокоительных. Но ответила сразу:

- А у вас есть?


Бабуля усмехнулась и тоном заправского барыги произнесла:

- Да у меня всё есть.


Тут я вспомнила, что дочь бабушки -  провизор. А ведь об этом в её доме говорило всё: многочисленные предметы быта были украшены логотипами известных фармацевтических брендов. А ассортимент личной аптечки этой женщины, восстанавливающейся после тяжелого инсульта, оказался почти равным ассортименту аптеки в соседнем доме.


Она принесла мне таблетки, я выпила одну и села за стол.

- Вообще-то в таких случаях быстрее помогает алкоголь - заметила вдруг она. Я взглянула на неё в крайнем недоумении, но ответила только одно:

- Я не пью.

- Да я тоже. Лишь однажды, в молодости, действительно напилась.

- Вот как? - я уселась поудобнее, предвкушая весёлую историю.


- Да. Мне было девятнадцать. Отец болел раком простаты на тот момент уже второй год. Незадолго до моего приезда на каникулы ему сделали операцию, и поставили мочевыводящий катетер. И эта трубка свисала у него с пояса. Когда он ходил по двору, наш пёс Шарик, щенок ещё, играя, хватался за эту трубку и выдергивал. И тогда нужно было снова ехать в город, в больницу, ставить всё на место. На просьбы спрятать конец трубки или не выходить во двор отец реагировал агрессией и слезами, как и на наше желание посадить собаку на цепь. Поэтому мы ездили в больницу почти каждый день. А иногда и не один раз в день.


И вот однажды, когда это случилось уже в третий раз за сутки, и мне в третий раз предстояло вызывать такси, ехать с отцом в больницу, снова слушать крики недовольных медсестёр, я вдруг встала и пошла в огород... Как будто за зеленью. А сама села прямо на землю и поняла, что больше не могу. Ничего больше не могу и не хочу, кроме одного - взять и оказаться сейчас где-нибудь совсем в другом месте. Не важно, где, главное, как можно подальше от этого всего. И так мне стыдно стало от этих мыслей, и так захотелось расплакаться, но я вдруг поняла, что не могу. Боль есть, слёз нет. В горле стоит комок и как будто душит изнутри. - рассказывая это, женщина и сегодня как будто сжалась на стуле, и положив руки на стол, низко опустила голову.


Я сдавленно молчала. История оказалась совсем не из той серии, что я могла ожидать.


А бабушка, подняв голову, снова продолжила:

- И вдруг я услышала какой- то шорох. Подняла глаза и поняла, что за мной наблюдают. За забором стояла соседка. И в руках у неё были две рюмки и бутылка водки.

- Две рюмки?

- Ага, - грустно усмехнулась бабушка, - Я тоже удивилась.


Видимо, она меня давно увидела, это я ничего не замечала вокруг. Да и не помню я, сколько там, на земле, сидела, может и долго. И соседка эта перелезла через забор и прямо там, на грядках с морковкой и луком, заставила меня выпить мою первую рюмку водки. Дала закусить хлебом. И налила вторую. Я помню свое удивление от того, что сначала ничего и не ощутила, как будто то вода была. А потом пошло тепло, которое вдруг разлилось по груди, и тот комок в груди стал таять.


И тогда я наконец разрыдалась. В голос разрыдалась, почти криком, а соседка меня молча обняла и так мы сидели. Я не помню, сколько мы так просидели. Я не помню чтобы мы до этого с ней общались. Помню только, что родители считали их семью неблагополучной и не их уровня. И я как-то привыкла едва здороваться с ними и скорее пробегать...

Когда сил плакать больше не осталось, я встала и пошла в дом. Собирать отца в больницу. Уже в машине вдруг поняла, что была абсолютно трезвой. Зато с этого момента я наконец начала дышать.

- А что отец?

- Умер через две недели. А водки с того дня я не пила ни разу. Да и вообще спиртное. Но лекарство - оно иногда бывает и таким. Которого не ждёшь. Откуда и подумать не мог.

- Это точно.


Мы замолчали, и каждая задумалась о своём.

- Трястись ты перестала, вижу. - произнесла она наконец.

- Ага. Уж не знаю, от таблетки ли. Но мне уже все равно. Как-никак, это просто зачёт по химии. А вам спасибо за лекарство.


Она мне подмигнула.

- Ладно, дочка. Попей спокойно чаю, опять я тебя разговорами отвлекаю.


С этими словами она тяжело встала с со стула и тихонько вышла из кухни.

А зачет я в тот день сдала слёту.

- Да вас как будто подменили за два дня - удивился преподаватель.

- За пару часов - ответила я.

Преподаватель молча хмыкнул и, пока я выводила последние формулы качественной реакции на листочке за экзаменационным столом, вывел мне в зачётке "зачтено".

Показать полностью
1786

Сказ про копчик

В кабинете анатомии, в стеклянном шкафу, стоял скелет человека в натуральную величину.


Наш преподаватель утверждал, что это скелет нерадивого студента, и во время изучения костей доставал этого "двоечника" из шкафа и ставил на середину кабинета. Дабы мы его наглядно со всех сторон поизучали, а заодно поужасались по поводу того, как вредно не изучать анатомию.

А так как скелет был старенький, многие его части держались уже не очень уверенно.


Так, однажды одна из студенток взялась за копчик пособия (для чего - история умалчивает), да и оторвала его случайно. В смятении, пока никто не заметил, она решила приложить копчик «на место», и наскоро примотала его к позвоночнику куском проволоки.


Стоит ли говорить, что крепление ее оказалось ненадёжным. И очень скоро преподаватель понял - его пособию оторвали "хвост". Правда, обидчика скелета он так и не вычислил, хвала и честь студенческому братству.


Однако долго он это братство и не пытал, и не сильно расстраивался, ибо быстро придумал, как обернуть сей урон в свою пользу. И использовал его как ещё один обучающий приём.


А именно так: иногда во время зачета "по костям", если студенту попадались кости позвоночника, он подходил к нему, заложив руки за спину, и выслушав ответы на все вопросы, любил в конце задать вопросик особой коварности:


- А покажите-ка мне, уважаемый, где у скелета копчик!

Как правило, студент растерянно тыкал куда-то в самый конец позвоночника, справедливо полагая, что копчик - это наверняка где-то в самом низу:

- Это вот.


Тут-то и наставал звездный час нашего анатома! Широко улыбаясь во все свои 32, он качал головой и вынимал одну руку из-за спины. И со словами:

- Неет, копчик - это вот! - разжимал ладонь. А на ней лежали те самые оторванные от скелета костяшки. Тот самый копчик.


И да, это был провал экзаменующегося.

803

Как приручить дракона

Это было на втором курсе, во время практики по терапии. Вообще сам процесс практики у нас очень напоминал процесс приручения дракона:


"- Как я пойму, что врач выбрал меня?

- Он захочет тебя убить!"

Или испытания Баби Яги в народных сказках, для проверки путников на твердость намерения.


Потому что наше учебное заведение считало, что отправляет нас на практику. А весь персонал больниц и поликлиник обычно считал, что нас отправили, чтобы сократить количество ценного кислорода в воздухе лечебных учреждений.


Позже мы поняли, с чем это связано - работа у медиков всегда напряженная, а разъяснение каждого своего действия толпе желторотых студентов, и уж тем более отработка с каждым практических навыков - это дополнительная нагрузка. Совершенно не оплачиваемая для тех, на кого эта нагрузка ложится. Но поначалу мы этого не понимали, и после первых дней практики искренне недоумевали, почему нас не встречают с распростертыми объятиями и слезами благодарности.


Возвращаясь в альма матер, мы воодушевленно жаловались заведующему практики: нам там все не рады! Никто ничего не дает делать! Пациенты нас боятся и категорически отказываются быть подопытными!

Врачи предлагают тренироваться друг на друге! А вдруг нам понравится боль и наше психическое здоровье безвозвратно будет утеряно?


В альма матер нам отвечали одно: привыкайте к боевым будням, насек...студенты-медики. Вам нигде не будут рады. И на практике у вас должна быть одна стратегия: вас выгнали в дверь - а вы в окно. Вас в окно - а вы в дверь! Ну, и так далее. Будьте внезапными, как ниндзя. Рискуйте собой. Вы же давали клятву.

И потом, вас же много, наверняка добавляли они про себя. Одним больше, одним меньше...


В общем-то, пришлось прислушаться. Другого выбора у нас не было. И то была моя первая школа работы с возражениями и отказами. Искать и приводить аргументы, почему мы должны присутствовать в отделении/на приеме.И почему нам стоит доверить работу посерьезнее заготовки ватных тампонов и марлевых салфеток. Наверное, потому мне в последствие легко давались переговоры.


Практика по терапии в поликлинике имела свою специфику: нашей подгруппе нужно было разделиться по два человека и равномерно распределиться по кабинетам участковых терапевтов, которые вели прием. Я была бригадиром своей подгруппы, и задача эта легла на мои плечи.


Но поскольку я отличалась еще и гиперответственностью, то считала себя не просто бригадиром, а практически матерью всей своей бригады - ну знаете, такой мамочкой, которая до старости зашнуровывает своему дитяте ботиночки. Потому я выступала в качестве парламентера - стучала в неприветливые двери обшарпанных кабинетов, применяла ударную дозу дара убеждения. Затем запускала пару студентов в кабинет, и бежала дальше, пока врачи не опомнились. Бешено вращая глазами, да.


Определив в тот день шесть пар студентов по кабинетам, я наконец вздохнула и решила искать кабинет и для себя. Ко мне подошла еще одна одногруппница (назовем ее Аней), в паре с которой я должна была работать. Мы выбрали наугад кабинет, и уже стоя перед дверью и набираясь храбрости, я вдруг поняла, что делаю это уже в седьмой раз за утро. И мне это успело порядком надоесть. Уже подняв руку над дверью, я опустила ее и повернулась к Ане:


- Давай ты

- Я? - испугалась та, - Но у тебя это получится лучше!

- А у тебя чем хуже? - устало буркнула я.

- А я стесняюсь - улыбнулась в ответ подруга.


И вот здесь был "стоп-кадр".

Меня безумно удивило то, как она это произнесла - просто, спокойно, не теряя ни тени достоинства, не сожалея и не смущаясь - она просто констатировала факт. Который полностью принимала в себе. Ее реакция послужила для меня переворотным моментом в осознании того, что себя можно принимать любым - даже самым несовершенным.

Это было чем-то абсолютно новым и из разряда "А что, так можно?"


Можно честно признаваться, что тоже чувствуешь страх, неуверенность, боишься отказа, ранящих резких слов в ответ... и не начать себя за это презирать?


Я ведь тоже боялась, все шесть раз, когда стучалась в дверь за тех, кто не решался сделать это сам. Но прятала свой страх и мнила себя сильной. А оказывается, не бояться выглядеть в глазах окружающих слабой и неуверенной - требует куда больше сил, чем сиять в придуманных доспехах.


Совершенно по новому взглянула тогда я на Аню. А потом улыбнулась и ответила ей, пожав плечами:

- Так ведь и я стесняюсь. Всегда.


И сказала это я так просто и честно - впервые даже для себя, что промелькнувшее на секунду в глазах Ани удивление быстро сменилось теплотой. И она ответила:

- Тогда давай постучим вместе. И говорить будем вместе.

- Хором? - засмеялась я,- тогда нас точно выгонят.


Мы рассмеялись, а вместе с нами - и пациенты в очереди, с интересом наблюдавшие за диалогом у двери кабинета. И тут дверь распахнулась, вышел пациент. Со скамьи поднялась очередная бабушка и пошла к двери. Проходя мимо нас, она подмигнула нам:


- Идемте со мной. Будете меня лечить...хором. Кто ж, если не вы. А бояться - это нормально.


Это действительно нормально. И смелость вовсе не в том, чтобы не испытывать страх. А в том, чтобы признать его в себе, пожать ему руку, поблагодарить за заботу и пойти вперед - вместе с ним.


Но все-таки пойти.

Показать полностью
224

О голосах с первых парт

Учился со мной в школе один мальчик (назовём его Митя), которого я запомнила только по одной причине. Он всегда сидел на первой парте сбоку от классной доски и едко комментировал действия и ответы каждого ученика, выходившего к этой доске. Особенно распылялся он на уроках математики и физики: его насмешливые комментарии в этот момент становились особенно искромётными. Он призывал не тупить так откровенно или просто сокрушался:


- Да ты чё несёшь-то?

- Сам-то понял, чё сказал?

- Да как такой бред можно написать вообще?

- Ууу, считать совсем не умеешь?

- Блин, да это ж элементарная задача, и такое не уметь решать!


Люди у доски реагировали на него по разному: кто-то сильно тушевался, краснел и окончательно путался, кто-то огрызался, а кто-то практически не обращал внимания и со спокойной ухмылкой отвечал: ой, да пошёл ты.


Но никому не приходило в голову предложить ему самому выйти к доске и сделать лучше, правильнее. Потому что все знали, что не выходить самому к доске- это принципиальная позиция Мити.


Время от времени учителя пытались сломать систему и начинали вдруг настаивать на публичном оценивании навыков и знаний и самого критика. Но на этот случай у Мити был всегда наготове один ответ:

- Да делать мне больше нечего!

- Выходи.

- Да никуда я не выйду!

- Тогда я ставлю тебе два.

- Да ставьте, жалко чтоль! -кривил рот Митя.


Учителям тоже не было жалко. К слову, за все время, что я училась в том классе, Митя не вышел к доске ни разу. Ни на одном уроке. По всем предметам за все проверочные работы у него были стабильно твёрдые 2, в школу он ходил без учебников и тетрадей -тоже из принципа, разумеется. Но благодаря своим комментариям, которые иногда были довольно точны и едки, слыл мальчишкой с потенциалом. Просто «он не хотел».

-

Скажу честно: тогда я Митю почти ненавидела. И лишь спустя много лет понимаю, что Митя был тренировочной программой, прообразом всех будущих диванных критиков и комментаторов. Тех самых, что и сами горазды и полны потенциала. Которые тоже могли бы сделать то же самое, да в разы лучше, просто они "не хотят".


И не захотят, потому что боятся. Потому что живут с самыми жёсткими критиками в своей голове, и они никогда не отпускают их на волю. И чтобы хоть как-то отпускало, им приходится выливать напряжение вовне, на тех, кто всё-таки имеет смелость проявляться.


А для поражённого внутренним деспотичным критиком человека это не просто смелость, а самая откровенная наглость. И они вдвоём с ним бросаются на этих наглецов, на время отвлекаясь на внешний объект от той войны, которую ведут обычно между собой.

Спасибо тебе, Митя, чего уж.


А голоса с первых парт - обычно самые громкие, потому что их обладатели почти у доски. И вместе с тем, как правило, самые напряженные и едкие, потому что они всё-таки просто в рядах.


Я хочу, чтобы это имели в виду те, кто стоит лицом к аудитории, у этой самой пресловутой «доски». И, разумеется, хочу помнить об этом сама.


Автор: Регина Вагапова

Показать полностью
9

Нормальный самогонщик

Хочется запилить какую-нибудь отвлеченную рутинную историю, но для этого нужны какие то отвлеченные впечатления, а их все меньше. А впрочем...


Сегодня вот в магазине к кассе подрулил мужчина с тележкой, доверху набитой мешками сахара по 5 кг. И гордо так предупредил всю очередь, что он - нормальный. И сахар ему нужен "не из-за этого всего, а для своей темы".

И выдержав эффектную паузу под молчаливо-вопросительными взорами очереди, он одним махом поднял завесу тайны над "своей темой":

- Это - САМОГОНОВАРЕНИЕ!


Все молча пожали плечами и почти тут же потеряли к нему интерес.

Ну а я вспомнила, как наблюдала сей алхимический процесс в детстве, на кухне у тётки.

И как порою наблюдал его со мной и мой кузен, который тогда учился в духовном училище, и на выходных выбирался в гости к родственникам. Как всякий неофит, он горел огнём благочестия и приобщения к богу всяк дышащего и мимо проходящего. Когда он приходил к тётке, мимо проходила, собственно, она. Иногда собирающая самогонный аппарат для дела, например.


И тогда брат, прихлебывая чай, принимался вразумлять её и объяснять, что дело она замыслила греховное.

Тётка смиренно его слушала. С готовностью соглашалась с его доводами. Горестно вздыхала:

-Да, грех. Господь такое не одобрил бы.


Но когда воодушевленный успехами во вразумлении племянник предлагал ей в качестве доказательства раскаяния прямо сейчас выкинуть за дверь сей аппарат, взгляд тётки резко менялся. И говорил однозначное - за дверь она сейчас может выкинуть только одно. А вернее, одного, который скорее допивал бы уже свой чай и валил дальше.


И тем не менее, я с детства усвоила, что САМОГОНОВАРЕНИЕ - это не то занятие, которым можно было бы прославить всевышнего.


Но вчера я впервые услышала это слово, сказанное таким тоном, словно сам господь лично приказал этому парню этим заняться. И знаете что.


Бог его знает. Понятие о нормальности нынче меняется каждую минуту.

101

О поэтах

О поэтах

Самый первый в моей жизни поэт, которого я увидела вживую, а не на обложке книги, был "опустившийся" интеллигент, сын бывшего соседа моей бабушки. В то время соседство значило как-то больше, и дети бабушки, выросшие бок о бок с соседскими детьми, считали их практически родственниками. Поэтому мне сначала показалось, что и этот грязный и обросший мужчина, которого так радушно встречали мои тетки и бабушка - тоже какой-то наш родственник.


У него было два высших образования, и когда-то были жена и дети. Но в итоге он остался с двумя самыми большими страстями в своей жизни - алкоголем и стихами.

На очередную порцию спиртного он зарабатывал себе на тот момент уже самой грязной поденной работой - такой, которую даже самые последние алкоголики считали слишком унизительной для себя.


Н. себя алкоголиком не считал, он называл себя поэтом и философом, и к грязи относился по-философски.


А мне в мои 7-8 лет он казался волшебником. Потому что я иногда подходила к нему, боязливо протягивая листочек, и просила написать стишок про... оглядывалась по сторонам и называла 5-6 предметов, которые попадались на глаза, или просто то, что приходило в голову.

А Н. молча улыбался и тут же начинал быстро писать на листочке. И через минуту уже читал свой стих на заданную мной тему. И каждый раз это был восторг.


А потом он начинал читать по памяти стихи Бродского, Мандельштама, Набокова, Пастернака... и его собирались слушать бабушка, тёти, и все, кто был дома.

Заканчивалось это всегда одинаково - все восхищались тем, как он талантлив и умён, и если бы он только бросил пить! Все было бы гораздо лучше!

Н.качал головой, драматично вздыхал, брал свою кепку со стола и прощался. Обещая как-нибудь забежать ещё.


А через несколько месяцев после своего последнего визита к бабушке он умер.

Узнала я об этом только через несколько лет. Когда, услышав по радио стих Бродского, вдруг вспомнила, от кого услышала его впервые. Спросила у родных:

- А где сейчас Н., не знаете?

- Как где? Умер он давно. Спился. - ответили мне.


Я тогда молча ушла в свою комнату, достала коробочку с бумажными письмами и записками, которые вообще непонятно зачем хранила, и нашла там тетрадный лист, сложенный вчетверо. На нём был нарисован заяц с высунутым языком и смешными ушками, вокруг него - какие-то искорки и звёздочки, а снизу подпись: "Региночке от Н."


Почему-то стихи его у меня не сохранились. А листик с зайчиком жив до сих пор. Как и само воспоминание о первом в моей жизни живом поэте.

Часто приходится слышать о том, что все поэты и писатели,которых принято считать классиками и изучают еще в школе, все как один обычные алкоголики, душевнобольные и суицидники. "И эти-то люди воспитывают молодое поколение, их произведения призваны сеять разумное, доброе, вечное?"


И мне каждый раз от этих слов тошно. Потому что если чьи-то слова переворачивают что-то важное внутри и выявляют лучшее, не все ли равно, кто их говорит? И уж тем более, что там у него с личной жизнью, пристрастиями и вредными привычками, да даже с головой.

Все это, между прочим, гения их никак не умаляет.


Эти люди привлекают внимание к зарешеченным обыденностью окнам наших душ, дают возможность взглянуть на мир за ними. А уж на что смотреть при взгляде за решетку - на грязь или на звёзды - каждый решает сам.

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!