Тобольский отряд. - Солдаты и офицеры. - Полковник Кобылинский. Из книги Соколова Н.А.
Комиссар Макаров, доставивший царскую семью в Тобольск, прислал ей из Царского вино «сен-рафаэль». Им пользовались как лекарством.
Когда Никольский увидел ящики с вином, он собственноручно вскрыл их и перебил топором все бутылки. Эрсберг показала: «Его даже солдаты ругали за это идиотом».
Детям скучно было в доме. Хотелось на воздух. Не весело было и во дворе, закрытом высоким забором. Тянуло посмотреть на улицу, на свободных людей. Никольский заметил это и решил пресечь подобное нарушение правил. По словам Теглевой: «Взрослый человек - Никольский имел глупость и терпение долго из окна своей комнаты наблюдать за Алексеем Николаевичем и, увидев, что он выглянул через забор, поднял целую историю». «Он», показывает Кобылинский, «прибежал на место, разнёс солдата и в резкой форме сделал замечание Алексею Николаевичу. Мальчик обиделся на это и жаловался мне, что Никольский "кричал" на него».
Не разум носителя власти руководил Никольским, а чувство тупой злобы и бессмысленной мести. Он хотел мстить и в злобе не разбирал, что мстит не Царю даже, а свите и прислуге.
Наглядное поведение Никольского развращало солдат: они тоже мстили. Первое, на что устремилось их внимание, были качели для детей. Они стали покрывать доску качелей отвратительными по цинизму надписями.
Как в Царском под влиянием Домодзянца, так здесь под влиянием Никольского солдаты перестали отвечать на приветствия Государя. Однажды он поздоровался с солдатом: «Здорово, стрелок», — и получил в ответ: «Я не стрелок. Я — товарищ».
Кобылинский показывает: «Государь надел черкеску, на которой у него был кинжал. Увидели это солдаты и подняли целую историю: "Их надо обыскать. У них есть оружие." Кое-как удалось мне уговорить эту потерявшую всякий стыд ватагу, что не надо производить обыск. Пошёл я сам просить Государя отдать мне кинжал, объяснив ему о происшедшем. Государь передал кинжал».
Провожая старых солдат, выражавших чувства преданности семье, Государь и Государыня поднялись на ледяную гору во дворе, чтобы через забор видеть их отъезд. Оставшиеся солдаты ночью срыли гору.
Во время литургии в первый день Рождества дьякон Евдокимов, по приказанию священника Васильева, провозгласил за молебном многолетие Императору по старой формуле. Это вызвало бурю в солдатской среде. Солдаты вынесли постановление убить священника, и епископ Гермоген был вынужден удалить его временно в монастырь. В конце концов злоба их пала на семью. Они постановили запретить царской семье посещать церковь: пусть молятся дома в присутствии и под наблюдением солдат. С трудом Кобылинскому удалось вырвать решение, чтобы семья посещала церковь в двунадесятые праздники.
В дневнике графини Гендриковой значится: 27 января: «В церкви не были; солдаты постановили пускать в церковь только по двунадесятым праздникам»; 15 февраля: «Солдатский комитет не позволил им и сегодня пойти в церковь»; 17 февраля: «Вчера и сегодня службы дома».
Присутствовал за домашним богослужением в роли контролёра солдат Дорофеев. Священник упомянул в молитве Святую Царицу Александру. По невежеству Дорофеев не понял смысла молитвы и поднял большой скандал. Едва его умиротворил полковник Кобылинский.
Без всякого видимого повода солдаты выселили свиту и прислугу, жившую в отдельном доме купца Корнилова, и поселили всех с царской семьёй, стеснив её удобства.
Долго обсуждали они вопрос о снятии погон офицерами. Вынесли решение и потребовали через Кобылинского, чтобы снял погоны и Государь. Понимая, как оскорбительно будет для него это требование, Кобылинский долго боролся с солдатами, грозя им и английским королём и германским императором. Солдаты стояли на своём и грозили Государю насилием. Кобылинский был вынужден обратиться к нему через Татищева. Государь подчинился насилию и снял погоны.
Рядом с этими прискорбными фактами данные следствия устанавливают однако и иные.
В Тобольске чётко обозначилось деление офицерского и солдатского настроения к Царю и его семье. Я не могу назвать ни одного имени из офицерской среды, с которым бы связывалось что-нибудь худое для семьи.
Наряду с солдатами, отравлявшими жизнь в Тобольске, были солдаты, питавшие совсем иные чувства к Царю и его семье.
Теглева: «Все они (солдаты) разделялись на две партии. Одна партия относилась к семье хорошо, другая — худо. Когда дежурили хорошие солдаты, Государь ходил к ним в их караульное помещение, разговаривал с ними и играл в шашки. Ходил туда к ним и Алексей Николаевич, и Княжны тоже ходили с Государем».
Эрсберг: «Многие солдаты из нашего караула относились к ним хорошо. Такие жалели и на словах, и на деле семью. Один стрелок весьма старался, от души старался устроить в доме как лучше для них, когда мы приводили его в порядок». Этот стрелок, когда ему истёк срок службы, не желал уходить от семьи. Он хотел остаться в составе охраны, считая «своим долгом» служить Царю. Ему не позволили этого сделать другие солдаты.
Стараясь не показывать воочию своих чувств, некоторые солдаты тайком пробирались в кабинет Царя и там давали им простор. Кобылинский показывает: «Когда солдаты, хорошие, настоящие солдаты уходили из Тобольска, они тихонько ходили к нему (к Государю) наверх (в его кабинет) и прощались, целовались с ним».
О полковнике Кобылинском: в его исключительно трудном положении он до конца проявил исключительную преданность Царю.
Теглева: «Кобылинскому приходилось туго. Он однажды потерял надежду справиться с солдатами и заявил Государю об этом. Государь просил его остаться, и он остался. Я должна сказать про него, что он явно был на стороне Августейшей Семьи, делал для неё всё, что мог, хорошее и всячески боролся с хулиганскими проявлениями солдатского настроения».
Эрсберг: «В высшей степени хорошо, душевно относился к ним Кобылинский. Он их любил, и они все хорошо относились к нему. Он был весьма предупредителен к ним и заботился о них. Но ему было очень тяжело ладить с распущенными солдатами. Не будь около них Кобылинского, я уверена, много худого они могли бы пережить при ином человеке».
Для трагической судьбы царской семьи большое значение имел денежный вопрос. Временное Правительство заняло позицию, что семья должна жить на свои личные средства. Правительство несёт лишь те расходы, которые вызывались его собственными мерами по адресу семьи.
По показаниям, личные средства семьи — около 14 миллионов рублей в заграничных банках - фактически были для неё недоступны. Она жила на средства Правительства.
В Тобольске Временное Правительство как бы забыло о семье и не посылало пополнений ни на её содержание, ни на содержание отряда. Кобылинский писал в центр - центр молчал. В конце концов он был вынужден идти по городу и просить денег на содержание Царя и его семьи. Он достал их под вексель за своей личной подписью, Татищева и Долгорукова, просив их молчать об этом займе и не говорить ни Государю, ни кому-либо из Августейшей Семьи.
Кобылинский показывает: «Все эти истории были мне тяжелы. Это была не жизнь, а сущий ад. Нервы были натянуты до последней крайности. Тяжело ведь было искать и выпрашивать деньги для содержания царской семьи. И вот, когда солдаты вынесли постановление о снятии нами, офицерами, погон, я не выдержал... Государь обнял меня одной рукой. На глазах у него навернулись слёзы. Он сказал мне: "Евгений Степанович, от себя, жены и детей я Вас прошу остаться. Вы видите, что мы все терпим. Надо и Вам потерпеть." Потом он обнял меня, и мы поцеловались. Я остался и решил терпеть».
§ 6. Первые меры большевиков по адресу семьи.
Большевики ещё более ухудшили денежный вопрос. Это была их самая первая мера.
23 февраля 1918 года полковник Кобылинский получил от комиссара по Министерству Двора Карелина телеграмму. В ней говорилось, что «у народа нет средств содержать царскую семью». Она должна жить на свои средства. Советская же власть даёт ей квартиру, отопление, освещение и солдатский паёк. Одновременно запрещалось тратить из своих средств больше 600 рублей в месяц на человека.
Это всё ухудшило жизнь. Со стола исчезли кофе, сливки, масло. Стол вообще стал хуже и скуднее. Испытывали нужду в сахаре. Были уволены 10 служащих.
12 апреля от ВЦИК пришло письменное распоряжение об аресте Татищева, Долгорукова, Гендриковой и Шнейдер. Но солдаты пошли дальше. Они самовольно арестовали всех лиц, бывших при семье, не исключая и прислуги. Только один англичанин Гиббс упорно боролся за свою свободу и настоял на своём.
