mskvremya

Интервью с ветераном СВО из Кирова Игорем позывной «Шмель», подписавшим уже пятый контракт, а также его супругой – Любовью

Кавалер двух орденов Мужества, доброволец Игорь Суходоев, позывной «Шмель», из Кирова подписал уже пятый контракт и снова уехал на СВО. На «гражданке» он водитель, возит грузы по области, а между рейсами – помогает доставлять гуманитарку для своих на фронт. Главный редактор «Время МСК» Екатерина Карачева побеседовала со Шмелем и его супругой Любовью, когда все вместе доставляли гуманитарный груз бойцам на передовую.

БОльшую часть последних трех лет Шмель командует артиллерийским взводом на одном из направлений. О том, почему Шмель снова и снова возвращается на фронт, как Любовь с сыном ждут его каждый раз из командировки, почему пятилетний сын Толя твердо знает: «папа – главный» – в эксклюзивном интервью по дороге на передовую («Время МСК»: Незримый фронт волонтеров России – репортаж из колонны с гуманитаркой).

«Просто уехал»: первый контракт и артиллерийское призвание

Игорь, давай начнем с самого начала. Как ты оказался на СВО?

-- В 2022 году просто сел и уехал. Никто не мобилизовывал. Созвонился с ребятами, которые уже были там, с ополченцами еще с тех времен. Поехал в «Редут».

Но у тебя не было военной специальности?

-- Нет. Я знал кое-что об артиллерийских прицелах, интересовался. А потом научился уже на месте. Когда приехал, сначала помог с АГС-ами – их много было у мобилизованных, но никто не умел с ними работать. Посмотрел, наладил. У нас даже орудий поначалу не было – считались штурмовым подразделением. А когда я показал, что можно делать с АГС, все захотели. Обучал людей работать на минометах. Потом стал замкомвзвода, затем командиром взвода огневой поддержки.

«Ад в замкнутом пространстве»: труба под Авдеевкой

Одна из самых ярких и тяжелых операций – та самая «труба» под Авдеевкой. Что это было?

-- Это была водопроводная труба, затопленная, длиной около трех километров. Ее нашли случайно возле наших позиций. Готовили операцию в абсолютной секретности – знали всего несколько человек. Долго выкачивали воду, измеряли, проходили. Местами она была продавлена, приходилось подкапываться. Протянули связь, подготовили выходы... Это был психологический ад. Представь: ты в замкнутом пространстве, над тобой враг и осознание, что, если что – все внутри могут погибнуть. Половина психологически не выдерживала.

Нашу вылазку тогда отменили, трубу законсервировали. Но опыт пригодился – операцию провели, когда я был уже «в отпуске» между контрактами. Это привело к освобождению Авдеевки. Опыт же использовали для следующих таких операций («Время МСК»: Авдеевка освобождена от нацистов вооруженными силами России).

На Курском направлении, говорят, западных наемников много было?

-- Да всяких хватало. Под Каучуком работали вместе с 810-й бригадой морпехов. Мы выехали на позицию, я на броне сидел, смотрю – стоит человек, не наш. Оружие бросил, руки поднял. Сам сдался. Выбора, видимо, не было. Мы его скрутили, связали, 810-й отдали. Румын оказался.

Что говорил? Зачем пришел?

-- Да ничего толком. Лопотал по-своему. Ребята морпехи потом с ним работали, русскому учили... Я только ножик у него затрофеил. Хороший ножик, с отверткой, с зажигалкой, ремкомплект. В аэропорту с ним не пропустили, номера там какие-то были, боевой, видимо.

Почему он снова и снова возвращается на фронт: «это как вахта»

Ты несколько раз возвращался домой и снова уезжал. Несколько дней назад подписал уже пятый контракт. Почему? Тебя «не отпускает»?

-- Не то, чтобы не отпускает... Это работа. Мне нравится артиллерия. Все эти расчеты, тысячные, прицелы – это мое. Я делаю это хорошо и понимаю, что приношу пользу. Как вахта. Когда идешь добровольцем на полгода, это психологически легче, чем быть «привязанным» надолго. Отработал – поехал домой. Отдохнул – можешь снова. Многие так делают: кто-то любит зимой ездить, кто-то летом.

А были те, кто не выдерживал?

-- Конечно. У нас в Новоселовке случай был. Приехал парень, после срочки, в спецназе служил, отжимался хорошо, на полигонах бегал... А тут – реальность. Мы сидели в трубе под перекрестком, по нам работали танки, минометы. Эхо по трубе гуляет – жуть. Он в панику впал, бегает взад-вперед, трясется. Наш пулеметчик «Раптор» ему говорит: «Да не парься, один фиг мы все сдохнем» и смеется. А тот еще быстрее бегать начал (смеется). В итоге после первого же обстрела он сказал: «Я лучше гуманитарку буду возить». 500-й, ушел. А если бы он сразу на год контракт подписал, мучился бы сам и людей подводил.

Но это же не просто работа – это риск для жизни. Ты понимал, на что идешь?

-- Конечно. Но я шел осознанно. Особенно после того, как ВСУ в Курскую область зашли. Это уже принципиально наша земля.

«Пока не распишемся – никуда не поедешь»: история жены Любы

Любаша, а как ты встречала каждую такую новость?

-- Первый раз он просто поставил перед фактом. Уехал и сказал: «Все, я контракт подписал». Я была в шоке, очень расстроилась. Второй раз, в феврале 2023-го, было еще хуже. Он вроде дома, суетится, а потом в День защитника Отечества звонок: «Я с пацанами». Спрашиваю: «Где?» А он: «Контракт подписал». Я тогда очень обиделась. Повесила трубку. А потом думаю: что делать? Взрослый человек. Если он так решил, мне остается только принять. Третий раз я уже сказала: «Пока не распишемся – никуда не поедешь». Вот так мы и поженились.

Игорь, а история со свадебным платьем цвета «мультикам» для Любы – это твоя идея?

-- Да (смеется). Я сам заказал его в ателье в Кирове. Нашел расцветку камуфляжа, скинул, говорю: «Хочу такое платье». Они сделали. Планировали сыграть свадьбу, когда я был в отпуске, даже хотели на БТРе до ЗАГСа доехать. Но не сложилось по срокам. Расписались. Теперь платье висит в шкафу.

«Открытка для папы»: жизнь между разлуками

Любаш, а как живется, когда муж на фронте?

-- Первые контракты – это был сплошной туман. Работа, дом, постоянная мысль: как он там? Пока на связи – легче. Когда он был в артиллерии, могли часто общаться по видео. Я ему даже открытки «Доброе утро» в соцсетях отправляла. Подсадила его (улыбается). Если не отправишь – он звонит: «А где открытка?» А самое страшное – когда связь пропадает. Он предупреждает: «Не буду на связи». И вот ждешь этот срок. Если звонка нет – начинается паника.

Сын Толя как относится к тому, что папа – на войне?

-- Гордится. Всем говорит: «Мой папа защитник, он на войне». Он его очень ждет. Игрушки у нас в основном папа покупает – балует его. Толя на него очень похож: и характером, и даже повадками – придет, куртку бросит, как папа. Любит считать, математика – это у него от отца.

А у вас в семье кто главный? Этот вопрос возникает?

-- (Люба смеется) Был у нас с Толей разговор на эту тему. Объясняла ему, что глава семьи – тот, кто все проблемы решает, деньги зарабатывает, важные решения принимает. Говорю: «Ты пока этого не можешь, значит, не ты главный». Он тогда сделал вывод: «Значит, папа главный, а ты — нет». Теперь у нас такая присказка: если папа дома, Толя говорит: «Папа главный». А как только папа уезжает в рейс на грузовике или на фронт, Толя мне заявляет: «Мама, сегодня папы нет, так что ты – главная. На сегодня». Вот такой у нас временно исполняющий обязанности главы семьи (смеется).

«Будем жить»: планы, которые ждут своего часа

Люба, а какой ты видишь вашу жизнь «после»?

-- Мы уже участок в Кирове получили – Игорю дали, как участнику СВО. Будем строить дом. Небольшой, уютный. Он говорит, одноэтажный до 100 квадратов, не больше, чтобы по этажам в старости не лазить. А что будет дальше... Не знаю. Вижу, что его тянет обратно. Значит, так надо. Я научилась принимать его выбор. Главное – чтобы возвращался.

Игорь, а ты сам веришь, что вернешься с этого, пятого контракта и скажешь: «Все, хватит»?

-- (Задумчиво) Не знаю. Пока есть силы – буду ездить. Это моя работа. А там... как сложится.

Между контрактами Игорь возвращается к своему «бафику». Грузы по области, развозы, логистика. Но и здесь его путь часто лежит на СВО – только уже в качестве водителя, везущего гуманитарку своим парням. Не выходит из круга: кабина грузовика, артиллерийский КПП, снова кабина, снова КПП. «Это моя работа», – говорит он и про одно, и про другое. А дома его уже ждет вердикт сына: «Папы нет, мама – ты главная. На сегодня»...

Выставление авторских материалов издания и перепечатывание статьи или фрагмента статьи в интернете – возможно исключительно со ссылкой на первоисточник: «Время МСК».

Интервью с ветераном СВО из Кировской области позывной «Вятич»

42-летний рядовой ВДВ в запасе, позывной «Вятич», ушел добровольцем на СВО осенью 2023 года из Кировской области. Вернулся через десять месяцев, потеряв ногу и получив орден Мужества. А сейчас, уже дома, он больше года не может добиться от государства положенной ему по закону военной пенсии по инвалидности. О своем боевом пути герой СВО откровенно рассказал главному редактору «Время МСК» Екатерине Карачевой.

Сергей, почему вы, гражданский человек, пошли на войну?

-- До этого работал водителем на одном из местных предприятий. Сидеть и ждать, когда враг дойдет до нашего порога, не мог. Это был вопрос личной ответственности. 16 октября 2023 года пришел в военкомат и подписал контракт.

У вас была военная подготовка?

-- Срочную службу проходил в ВДВ, в Рязани. Так что основы были. После военкомата была короткая подготовка на полигоне – так называемое «боевое слаживание». Длилось оно около десяти дней. (Сергей качает головой) Нас учили. Но, скажу откровенно, медицине – основам спасения жизни – уделили минимум внимания. Три боевых патрона, пять холостых – вот и вся подготовка. А как останавливать кровь, как правильно тащить раненого – этому приходилось учиться уже в бою, ценой своих ошибок.

Помните первый бой?

-- Как сейчас. Мы с бойцом по позывному «Масленок» пошли на штурм. Нас засек вражеский беспилотник-камикадзе, мы его называли «муха». «Масленка» ранило, у него заклинило автомат. А дрон пошел на меня. Пришлось отвлекать его на себя, уводить от раненого. Бегал, отстреливался, пока у «мухи» не сел заряд. Потом я его вытащил, закинул в «норку», закрыл собой, почти лег на него, отпаивал его водой, потому что обезболивающее нельзя было делать, так как ранение в висок. Командование тогда и представило к награде.

Вы были пулеметчиком, а потом возглавили группу. Что было самым тяжелым?

-- (Долгая пауза. Сергей смотрит в сторону). Бой за «Запятую»... Так мы называли одну ключевую позицию на карте под Раздоловкой. Шли тяжело. Первыми шли ребята из «Шторма», за ними – мы (голос становится тише). В строю осталась треть, остальные погибшие и раненые. Это не цифры. Это лица, имена, позывные. Это мои ребята. Такое не забывается. Никогда.

Были ли моменты, которые давали вам силы?

-- Конечно. Прежде всего, взаимовыручка. Однажды наш кировский медик, позывной «Элин», несколько километров под огнем тащил на себе раненого бойца с почти оторванной ногой. Сейчас этот медик, к сожалению, тоже получил инвалидность. Это настоящий герой. Или, когда мы под Раздоловкой водрузили российский триколор и флаг ВДВ на захваченной высоте. Такие моменты дают понять, ради чего все это, ради чего жертвы. Но бывало и наоборот – не успевал помочь... (Голос немного дрожит) Позывной «Кавказ»... Не смог его вытащить. До сих пор ко мне это возвращается по ночам.

Расскажите, как получили ранение.

-- Это было уже после того, как мы взяли ту самую «Запятую» под Раздоловкой и установили флаг. Задачу выполнили. А потом во время очередной вылазки рядом разорвался снаряд. Даже боли не почувствовал сразу – просто удар и шок. Осколком повредило ногу. В госпитале врачи приняли решение об ампутации. Потом были госпитали в разных городах и множество операций.

Война вас до сих пор не отпускает?

-- (Решительно) Нет. И не отпустит. Я недавно звонил, пытался вернуться. У меня там семеро моих ребят осталось, они звали. Но не берут. Говорят, протез. А я готов хоть завтра, не в штурм, так на другую работу – координировать, помогать опытом. Война не заканчивается, когда ты вернулся домой. Она тут, (Сергей прикладывает руку к груди), в сердце. Пока там мои товарищи, я мысленно с ними.

Вы вернулись домой. Как вас встретила семья?

-- Семья – моя главная опора. Двое сыновей. Старший, ему 17, сдержанный парень, но его радость была видна. Младший, десятилетний, не скрывал эмоций, ревел, обнимал. Жена поддерживала меня все это время, приезжала в госпиталь. Их встреча и поддержка помогли сделать первый шаг в новую жизнь.

С возвращением к мирной жизни сложно?

-- Приходится заново учиться жить. Купил на выплаты квартиру, делаю ремонт, стараюсь заниматься бытом. Но война никуда не уходит. Порой невольно смотришь в небо, прислушиваешься... Срабатывает рефлекс. Но я стараюсь жить дальше, для семьи, для детей.

Сергей, вы столкнулись с трудностями при получении военной пенсии?

-- К сожалению, да. С момента возвращения прошли месяцы, а вопрос с пенсией до сих пор не решен. Я имею право на военную пенсию по инвалидности, но она до сих пор в стадии рассмотрения. Приходится обращаться в различные инстанции.

Огромное спасибо Марии Бутиной, нашему депутату, – она лично приехала ко мне в госпиталь, активно помогла с оформлением единовременных выплат по ранению, без нее было бы гораздо сложнее. Фонд «Защитники Отечества» и КСВО Кировской области тоже помогает с реабилитацией, протезированием. Но с пенсией – стена. Надеюсь, что справедливость восторжествует.

Не жалеете о своем решении поехать на СВО?

-- (Твердо) Нет. Это был мой долг. Я переживаю за ребят, которые остались там, за тех, кого не смогли спасти. Часть меня до сих пор там. Но я уверен, что мы делали и делаем правое дело. Наша страна должна быть защищена.

Что пожелаете тем, кто только готовится отправиться в зону СВО?

-- Главное – ответственность и дисциплина. Не торопитесь, просчитывайте свои действия. Цените товарищей, держитесь друг друга – именно это спасает в самый трудный момент.

И обязательно, я настаиваю, учите медицину. Не надейтесь, что этому вас научат на учебке. Берите инициативу в свои руки, найдите время, найдите того, кто может научить. Умение остановить кровь или правильно наложить жгут – это не просто навык, это шанс подарить товарищу жизнь. Помните, что ваша главная задача – не только выполнить приказ, но и по возможности сохранить жизни, вернуться домой живыми и помочь вернуться другим.

Как вы думаете, чем для нашей страны закончится эта война?

-- Победой. Мы должны довести дело до конца, обеспечить безопасность наших границ. Что касается киевского режима, то – он себя уже давно изжил. Его лидеры в конечном счете ответят за свои преступления, но, вероятно, попытаются скрыться на Западе.

Выставление авторских материалов издания и перепечатывание статьи или фрагмента статьи в интернете – возможно исключительно со ссылкой на первоисточник: «Время МСК».

Интервью с ветераном СВО Данилом Зоновым – путь IT-бизнесмена от пехотинца до создателя учебного центра операторов БПЛА

Ветеран СВО Данил Зонов, позывной «Фара» – человек с уникальной судьбой. Успешный IT-бизнесмен из города Слободского Кировской области, он в сентябре 2022 года сам пришел в военкомат. Прошел путь от мобилизованного добровольца, ставшего пехотинцем, до создателя и командира подразделения беспилотной авиации, а затем – основателя учебного центра для операторов БПЛА. Награжден госнаградами – медалями Суворова и Жукова.

Сегодня он – публичная фигура, выступает перед школьниками и чиновниками, при этом – с рюкзаком, всегда собранным для возвращения на фронт. В интервью военнослужащий откровенно рассказал главному редактору «Время МСК» Екатерине Карачевой – о первом боевом опыте, ошибках командира, философии патриотизма, а еще – о «самом страшном человеке» в развед-подразделении…

Данил, в сентябре 2022 года была объявлена частичная мобилизация. Тебе повестка пришла?

-- Нет, в военкомат я пришел сам. Помню, на меня смотрели с удивлением: «Ты чего?» Меня же никто не звал, повестку не вручал. А я пришел и говорю: «Я готов». Мне даже на выбор дали, когда прибыть. Я выбрал 29 сентября, чтобы 27-го спокойно отметить день рождения отца.

Как семья отреагировала на ваше решение пойти на СВО?

-- С женой мы разговаривали. Она понимала, что переубеждать меня бессмысленно. Я всегда такой: как только начинается какая-то большая «заваруха» – я должен быть в центре событий. Это не обязательно война, это отражение моей сущности.

Родителям я сообщил уже постфактум, когда повестка была на руках. Семья у меня патриотичная: деды воевали, бабушки – труженицы тыла. Мама воспитана на этом. Они, наверное, даже ждали этого шага от меня, потому что видели, как я рьяно следил за новостями и говорил о важности происходящего для страны.

На СВО вы шли с четким пониманием, чем хотите заниматься?

-- Абсолютно. Я хотел в разведку и работать с беспилотниками. IT-компания, программирование, стратегическое планирование – это мой профиль. Беспилотники были максимально близки. Когда попал в пехотный батальон, понял: это не мое. Море людей, а где моя уникальность? (Улыбается). Через неделю я пришел к командиру роты разведки и сказал: «Бери меня к себе». Он спросил: «Зачем?». Я рассказал о своем опыте. Меня отправили к помощнику начальника разведки, и все завертелось. Я быстро «захватил» тему БПЛА: начал изучать, как их прошивать, применять. Еще в учебном центре, в Вольске Саратовской области, я отвечал за беспилотники сначала роты, а потом и всего полка.

Тогда, в конце 2022-го, дронов на фронте было немного.

-- Да, их было мало, и никто толком не понимал тактики. Помню, если за день пролетало шесть беспилотников противника – это был нонсенс, все докладывали: «Вау, у них разведка работает!». Сейчас эта цифра смешная, их счет идет на сотни. Нас глушили, мы учились работать в условиях радиоэлектронной борьбы. Это была школа выживания и быстрой адаптации.

Помните свое первое боевое задание?

-- Первые выходы – это наблюдательные посты. Задача – следить за передвижениями противника, докладывать. Выходы были разные: иногда – тишина, птички поют, а иногда – идешь сто метров, и уже надо нырять, уворачиваться. С каждым разом становилось сложнее – дронов с обеих сторон становилось все больше.

Вы стали одним из первопроходцев в применении БПЛА. Как из разведчика превратились в инструктора?

-- Меня заметили. Во время отпуска я научился работать с FPV-дронами, тогда они только появлялись. Кто-то «сдал» меня, что я умею. И меня направили инструктором на армейский полигон. Там не было никаких методичек, и я сам, на коленке, на листочках в клетку, написал программу подготовки. В нее входило все: работа в зоне РЭБ, сопровождение штурмовых групп, корректировка артиллерии.

Как-то раз на полигон приехала проверка – полковник из аппарата Минобороны. Спрашивает: «На чем основываешься? Где документы?» А у меня ничего нет, кроме этих самописных листочков. Я ему их отдал. Он просматривает, спрашивает: «А как ты вот это отрабатываешь? А это?» Я показываю. В итоге он спросил: «Ты офицер?» Я говорю: «Нет, мобилизованный». Он покачал головой: «Молодец, но плохо».

Тогда было такое отношение к мобилизованным – «трактористы, комбайнеры», им многое не доверяли. Но мою программу оценили. За три месяца через мои руки прошло около 800 человек. Можно сказать, я заложил основу той школы, которая сейчас работает.

Потом вы вернулись в свой кировский полк уже как командир подразделения БПЛА?

-- Да, получил задачу создать его с нуля. Собрал команду, ребят забрал из пехоты, в том числе моего друга, позывной «Тичер». Из четырех человек мы выросли в подразделение почти в сотню профессионалов. Это была уже не просто разведка, а комплексная работа: разведданные, удары, сопровождение, доставка грузов. Самое сложное было не воевать, а выстраивать структуру: связь, логистику, взаимодействие. И, конечно, бесконечно искать спонсоров и волонтеров. Армия – большая машина, она не может обеспечить все и сразу, поэтому многое держалось и держится на народной помощи, за что всем огромное спасибо.

Вам пришлось столкнуться с самой тяжелой стороной командирской работы – потерями…

-- Да. Самый тяжелый случай – гибель «Тичера» и его напарника Феди. Мы не могли найти удачную точку для работы, командир давил, требовал результат. Нас поставили на гараж. Через два часа после того, как туда заступила их смена, прилетел «Град». Разнес все в щепки... От «Тичера» мы нашли только часть тела, от Феди и того меньше, его похоронили только через несколько месяцев, после экспертизы ДНК.

Гибель товарищей – полностью моя вина. Задача командира – отстоять свою позицию перед вышестоящим начальником. Я, как специалист, знал, что это плохая точка. Но пошел на поводу. Надо было его послать куда подальше, неважно, что было бы со мной. Командир всегда отвечает за жизни своих подчиненных. С семьей «Тичера» мы общаемся, они меня не винят, но я-то знаю. С этим теперь учусь жить дальше.

Были ли моменты, когда самому было по-настоящему страшно?

-- Мысли о смерти были, но я не давал им развиваться. Жизнь предпринимателя – тоже постоянный риск. Порой бизнес-риски сопоставимы с рисками для жизни: влететь в долги, потерять все. А смерть... Ну, умер и умер. Погорюют годик – и жизнь пойдет дальше. На войне страх притупляется. Помню, как мы спали, а вокруг работала артиллерия, земля ходуном ходила. А кто-то из пацанов храпит, как ни в чем не бывало (Смеется). Я сначала не мог спать – тряслось все. А потом привык. Если трясет – значит, ты еще жив.

Необычные, забавные случаи были?

-- (Улыбается). Да сколько угодно! Вот, например, «Тичер». Бежит как-то раз, а за ним вражеский дрон-камикадзе. Он бежит-бежит, а потом думает: «А чего я от него бегу? Он летит 100 км/ч, а я с такой скоростью не бегу. Надо на него бежать». Развернулся и побежал навстречу. Дрон не успел среагировать, пролетел по инерции мимо, врезался в землю, подорвался. «Тичер» прибежал в блиндаж, руки-ноги трясутся, живой. Чтобы вот так, в моменте, развернуться и побежать на смерть – нужны «железные яйца». Это и есть русский дух.

Или другой случай. Потеряли мы ночью дрон. Один из моих ребят, тихоня, молчун, в три часа ночи пошел его искать. А в четыре противник начал работать «Градом» по нашим позициям. Мы его уже похоронили. В полшестого утра он является, чумазый, и притаскивает с собой… восемь вражеских дронов! Нашел в поле. Стою перед ним: и ругать нельзя, и похвалить – страшно. Говорю: «Больше так не делай». А он: «Понял». Один наш дрон стоит 300 тысяч рублей, а он на три миллиона техники нашел! Вот тебе и тихоня. Самый страшный человек в подразделении – тихоня. Никогда не знаешь, что у него на уме.

Как появился учебный центр?

-- Я приехал в отпуск с идеей наладить производство дронов для своего полка. Но это требовало огромных денег. Мне предложили другое: готовить кадры здесь. Так появился Центр развития беспилотных систем. Нас поддержало правительство Кировской области, лично губернатор Александр Соколов. Мы уже выпустили около 230 операторов. Готовим их серьезно: аэродинамика, метеорология, тактика, медицина, практические полеты. 250 часов интенсивной учебы за месяц. Потом они подписывают контракт с Минобороны и отправляются в подразделения БПЛА по всей линии фронта. Подготовленных парней там ждут.

Вы изменились за годы службы? Что для вас теперь патриотизм?

-- Изменился. Я «притормозил» в своей вечной гонке. Раньше патриотизм для меня был связан с историей, флагами, парадами. А когда ты сам оказываешься в окопе, без всякого комфорта, и оглядываешься, начинаешь думать: а вот это вот все – оно про что? Я понял, что патриотизм – это не про боевые действия. Это про веру в будущее своей страны. Нет веры в будущее – нет и патриотизма. Как в семье: если не видишь с женой общего завтра, то и семьи нет. Патриотизм – это любовь к своей стране и вера в то, что у нее есть это будущее. И он проявляется не только на фронте, но и в развитии регионов, в поддержке своего производителя.

Вы остаетесь военнослужащим. Рюкзак всегда собран?

-- Да, я теперь контрактник. Рюкзаки стоят наготове. Меня могут вызвать в любой момент. Я же не могу сидеть на одном месте. Мне нужна нестабильность, движ. Как только все становится стабильно – я умираю. Сейчас у меня идеальное состояние: служба, центр, публичные выступления, съемки. Я обожаю это, кайфую.

Почему «Фара»?

-- (Смеется). Это еще из юности. Я учился в кадетском классе с уклоном на правоохранительные органы. Друзья, которые не учились со мной, дразнили меня «ментом» или «мусором». А в Европе полицию иногда называют «фараонами». Вот и появилось «Фара».

Когда пришел в разведку, нам дали день на придумку позывного, предупредив: «Кто не придумает – дадим обидный». Так я и тут остался – «Фара». Теперь на выступлениях я спрашиваю у аудитории: «Как вы думаете, почему у меня такой позывной?». Предполагают разное: что путь освещаю, как фара, или что машины люблю. А история простая. (Улыбается).

Что можете сказать тем, кто сегодня идет на фронт?

-- Сегодняшняя система рекрутинга работает. Люди идут добровольно. Идут, понимая риски. И это не может не удивлять. Как я говорю: и за деньги Родину надо уметь защищать. А насчет страха... Жизнь – вообще рискованное предприятие. Просто здесь, на войне, все честнее.

Выставление авторских материалов издания и перепечатывание статьи или фрагмента статьи в интернете – возможно исключительно со ссылкой на первоисточник: «Время МСК».

Интервью с героем СВО добровольцем из Кирова Юрием Басмановым, позывной «Вятка-43» – 10-летний путь от волонтера до добровольца

Юрий Басманов, позывной «Вятка-43», начал возить гуманитарку на Донбасс еще в 2014 году, пил чай с легендарными командирами ополчения. В 58 лет, проехав сотни тысяч километров, он сменил руль на автомат и ушел по контракту в штурмовой отряд БАРС. Зачем гуманитарщик, отец семейства, сделал этот выбор, что он увидел на войне глазами и снабженца, и бойца, и почему уверен, что именно простая посылка из дома и бабушкины носки, порой, важнее для Победы, чем оружие – он рассказал главному редактору «Время МСК» Екатерине Карачевой.

Юрий Вениаминович, ваша история началась задолго до 2022 года. Вы были в Крыму в 2014-м. Что вы там увидели и что вас тогда поразило больше всего?

-- Мы приехали в Севастополь окружными путями, Крымского моста еще не было. Шли корабли. Мы, ополченцы, с тревогой смотрели на них, думали: если откроют артиллерийские залпы, наше ополчение может не выдержать. А потом пришвартовался крейсер «Москва». И я увидел, как офицеры и матросы в белой парадной форме, с Андреевским флагом, вышли на берег и заявили о присяге Российскому флоту. Никакого боестолкновения не было. Были мурашки по коже и понимание: все изменилось навсегда. Это был момент истины. И уже тогда, в 2014-м, я поставил себе задачу – не воевать, а собирать гуманитарку. Так начался мой долгий путь на СВО.

Расскажите про ту, довоенную гуманитарку. Кому и как помогали?

-- С самого начала, с 2014-го, мы создали в Кирове Комитет гуманитарной помощи. И я лично возил помощь в самые горячие точки: в батальон «Пятнашка», «Зарю», «Сомали». Знавал Моторолу, к нему приезжал, сидели, чай пили вместе (Арсен Павлов, командир батальона «Спарта», убит в результате теракта киевского режима 16 октября 2016 года – Ред.). Гиви хорошо знал (Михаил Толстых, командир батальона «Сомали», убит в результате теракта киевского режима 8 февраля 2017 года – Ред.). Привезешь помощь, ребята обязательно пригласят, сядешь, поговоришь. Они благодарили, есть у меня грамоты от руководства ЛНР. Мы помогали не только бойцам, но и мирным жителям, и семьям ополченцев, которые уже тогда несли потери. Новогодние представления для детей устраивали с Дедом Морозом, сладкие подарки дарили. Это была наша работа – поддерживать и фронт, и тыл.

От гуманитарной помощи до контракта в зрелом возрасте – большой шаг. Почему вы его сделали? Почему не ограничились тыловой работой?

-- Возил гуманитарку годами, сотни тысяч километров по фронтовым дорогам, три автомобиля сменил. Но, когда постоянно видишь ребят, общаешься с ними, понимаешь их нужды не из заявок, а из окопов, возникает другое чувство ответственности. Мне показали позиции в лесопосадке – голые окопы, ничего нет. Ребята из отряда «Барс-20», зная мои возможности по снабжению, сказали: «Давай к нам, поможешь по-настоящему». Я подписал контракт 4 апреля 2024 года. В 58 лет.

На полигоне в таком возрасте не трудно было?

-- (Смеется). Полигон был серьезным испытанием. Тяжело было в полном боекомплекте, с автоматом, а потом мне еще и пулемет дали. По 18 километров в день – обязательная норма. Но самое главное – у нас были инструктора из «Ахмата» и «Вагнера», уже обстрелянные, прошедшие Бахмут. Их подход – жесткий, но жизненно необходимый. Они не давали спуску. Кричали: «Убили тебя, убили, убили!» – если ты ошибся. Но это не издевательство, а суровая правда. Их задача – чтобы ты в реальном бою эту ошибку не совершил и остался жив. Потом, уже на фронте, я много раз вспоминал их уроки с благодарностью. Тяжело в учении – легко в бою.

В чем заключалась ваша боевая задача как военнослужащего?

-- Я стал заниматься обеспечением отряда. Это не просто «тыловик». Это значит – вода, продовольствие, боеприпасы, стройматериалы для укрепления позиций. От тушенки и сгущенки до досок и саморезов. Если ты не привез вовремя патроны – ребята останутся без боезапаса к обеду. Если не привез лес – им негде будет укрыться. Это колоссальная ответственность. Каждая такая поездка – это игра в русскую рулетку с дронами-«ждунами», которые караулят на столбах.

На войне бывают и светлые моменты…

-- Конечно. Вот, например, у меня на фронте день рождения прошел, 1 июля. Меня командование отпустило в Мариуполь, но с условием: «Вернешься с тортом!» Купил пять тортов и мороженого в брикетах. Привез – ребята были счастливы. В такой обстановке даже кусок торта становится огромной радостью, напоминанием о нормальной жизни. Или приезжают к нам батюшки из Кирова. Отец Михаил и другие. Садятся на свои машины, за свой счет – и вперед. Причащают, беседуют, поддерживают. Без веры, без этой духовной поддержки на войне очень тяжело. Когда привозишь гуманитарку с батюшкой – это особая благодать для наших солдат.

А культурный фронт?

-- Да, мы и культуру возим, как без этого. «Боевое братство» возило группу «Высота 2013». А наша кировская вокальная группа «Созвездие» – девчонки молодцы, ездят в госпитали, на передовые, выступают. Для бойцов это глоток свежего воздуха, лекарство для души. Когда после тяжелого боя слышишь песню – оживаешь.

Вы помогали и беженцам. С какими трудностями они сталкивались?

-- После начала СВО к нам в Кировскую область прибыло больше пяти тысяч человек. Люди бежали буквально с пакетом в руках, без ничего, кто в чем был. Мы через Красный Крест организовывали для них продуктовые наборы, сертификаты на одежду, лекарства. Размещали их, в том числе, в одном из комплексов на Ленина, 200. Помню, даже слуховые аппараты закупали для пожилых людей. Бывало, разное: одни благодарили, другие, под влиянием пропаганды, могли и сказать: «Зачем вы нас сюда привезли?». Это была сложная, психологическая работа. Но многих мы смогли поддержать, помочь им встать на ноги. Некоторые уже вернулись в Мариуполь, получили квартиры, и мы до сих пор общаемся.

Что для вас, человека, который и в гуманитарке, и в окопе, значит тыл? Насколько важна та помощь, что идет из тыла на фронт?

-- Это все! Без этого тыла мы бы не так весело шли вперед. Вы не представляете, что для бойца значит получить посылку, где бабушка из Кировской области вложила письмо «сыночку дорогому» или носочки, связанные своими руками. Это не ништяки, это частичка дома, это ради чего все. Я преклоняюсь перед нашими бабушками, которые пенсию несут, перед волонтерами, которые плетут маскировочные сети. И, конечно, перед кировскими бизнесменами. Они – молодцы. Лесники, предприниматели – все подключаются. Я приезжаю в районные администрации, говорю: «Ребята, надо помочь», – и вопросов нет. Сетевые магазины помогают с продуктами. Они понимают: если не мы, то кто? Бизнес кировский работает на Победу.

Вы скоро снова отправитесь на фронт.

-- Да, в конце года планирую вернуться в свою часть. Мой бывший командир роты, позывной «Арбат», теперь командир 16-го БАРСа, зовет в команду. Говорит: «Мы тебя ждем». Документы почти готовы. Значит, мое место там.

И прямо сейчас, в эти дни, ваша гуманитарная работа не прекращается?

-- Конечно нет. На днях мы с ребятами из фонда «Добровольцы Донбасса» и Союза десантников отвезли очередной гуманитарный груз на передовую. В нем – все, что просили ребята: от лекарств и продуктов до критически важных запчастей для техники. Эта машина – еще одна ниточка, связывающая наш крепкий тыл с теми, кто сейчас на линии огня. Я лично отвез, потому что война не ждет, а наша помощь – всегда в пути.

Выставление авторских материалов издания и перепечатывание статьи или фрагмента статьи в интернете – возможно исключительно со ссылкой на первоисточник: «Время МСК».

Интервью с мобилизованным разведчиком Романом Устюжаниным, позывной «Утюг» – героем СВО из Кирова

О том, как беспилотники изменили войну, почему самое страшное – это путь на позицию, что значит преодолевать страх каждый день – ветеран СВО, сержант, разведчик, кавалер ордена Мужества, выживший после восьми гранат и нашедший силы жить дальше, Роман Устюжанин с позывным «Утюг» рассказал главному редактору «Время МСК» Екатерине Карачевой.

Роман, Ваш путь на СВО начался с частичной мобилизации в сентябре 2022 года. Что почувствовали, получив повестку?

-- Знаете, страха не было. Было понимание. Во время срочной службы я уже служил в Чечне, в разведроте, и примерно представлял себе, что такое война. Конечно, эта – другая, технологичная, но суть остается прежней. Поэтому не было ни паники, ни растерянности. Было осознанное решение: нужно идти. Закрыл свое строительное ИП, подготовился, и в назначенный день явился на сборный пункт в городе Кирове. Для меня это была обязанность.

Ваш полк формировали в Вольске Саратовской области. Как происходило становление из мобилизованных гражданских в боевое подразделение?

-- Нас, кировчан, было большинство. Сформировали 1195-й полк. Потом уже подходили ребята из других регионов, контрактники. Самое ценное, что было в тот период – это слаживание. Мы не просто учились стрелять. Мы учились чувствовать друг друга, доверять. В декабре 2022-го мы уже были на территории Украины, на направлении Кременной. И вот тут началась настоящая адаптация – к новым правилам войны, к постоянному гудению дронов.

Беспилотники кардинально изменили тактику?

-- Абсолютно. Это главное отличие от всех предыдущих войн. Раньше разведка – это были группы, поиск, засады. Сейчас львиную долю информации дают дроны. Они видят все. Самое сложное – зайти и выйти с позиции. Любое скопление сил сразу накрывается артиллерией. Война стала более видимой и оттого еще более беспощадной.

Но машина не заменит человека. Дрон не слышит. А ты лежишь в траве и слышишь скрип гравия под колесами, приглушенные голоса, щелчок затвора. Ты можешь по звуку определить, куда летит снаряд или на какой высоте висит FPV-дрон. Это чутье, это шестое чувство, которое появляется только вживую.

Вы командовали разведгруппой. В чем была главная боевая задача?

-- Мы были «закрепой» – подразделением, которое закрепляется на отбитых территориях. Наша задача – наблюдение, выявление сил противника и, конечно, отражение атак. Ночами занимались поисковой деятельностью. Это была изматывающая работа: постоянное напряжение, недосып, огромная физическая нагрузка. На себе тащили 30-40 кг снаряжения, а заходить на позиции приходилось пешком, порой по 10-15 км, чтобы не быть обнаруженными.

Вы получили тяжелое ранение в июле 2024-го под Очеретино и были представлены к ордену Мужества. Что произошло в ту ночь?

-- Нам с напарником, Николаем из Уржумского района, позывной «Лачик», была поставлена задача – занять лесополосу. Мы справились, к нам подошло подкрепление, и группа попала под шквальный огонь. Николай погиб, остальные были «триста». Я отправил раненых на эвакуацию и остался прикрывать отход один. В темноте меня начали закидывать гранатами. Всего прилетело восемь штук. Первые две не взорвались. От остальных я успевал отпрыгнуть. Это было чудо: ни один осколок не задел. Чудо закончилось на рассвете – при выходе я напоролся на растяжку.

Как выжили один с перебитыми ногами?

-- Я передал координаты по рации и пролежал 14 часов, истекая кровью. Кровотечение было венозное, поэтому я постоянно перетягивал жгуты. Ребята смогли прорваться за мной только к восьми вечера. Вытащили меня под огнем, сначала почти на себе, потом на носилках с колесом от тележки. Это был настоящий подвиг – спасти меня из того ада.

Орден Мужества — за тот бой?

-- Да. Командование оценило, что мы вдвоем с Николаем выполнили задачу, проявили инициативу и стойкость. Он – посмертно. Это горькая награда. Лучше бы никакого ордена не было, но он был жив.

Что для вас было самым тяжелым?

-- Потери. Когда человек, с которым ты еще вчера пил чай и играл в нарды, сегодня погибает. Каждый был личностью, каждый что-то значил для общего дела. И эта пустота... ее ничем не заполнить. А самое страшное – это путь на позицию. Когда ты идешь и знаешь, что за тобой следят с воздуха, и в любой момент все может закончиться. Главное – не паниковать, паника убивает, ты можешь совершить ошибку, цена которой – жизнь, твоя или еще страшнее – боевых товарищей. И страхом, а он есть всегда, нужно учиться управлять. Не гнать его, а именно – управлять, в какой-то момент выполнения боевой задачи он вообще отступает, ты просто делаешь то, что должен.

Что помогало не сломаться?

-- Вера. Не обязательно религиозная. Вера в своих ребят, в то, что ты делаешь правое дело. Письма из дома, особенно детские. И, как это ни парадоксально, юмор. Смеялись над тем, как «воги» (выстрелы из гранатомета – Ред.) пролетают мимо. Помню, как нам привезли гуманитарку из Кирова – йогурты, сметану, «родные» названия и упаковки... Это был праздник. Такие мелочи напоминали, что есть другая, мирная жизнь.

Вы вернулись домой. Каково это – заново учиться жить без войны?

-- Это сложно. Не хватает этого братства, той простоты и ясности отношений. Сейчас предстоит долгая реабилитация – ноги до конца не восстановились, осколки остались. Но я живой. И мне есть ради кого жить – у меня две дочки. Буду возвращаться к любимому делу – строительству. Руки помнят ремесло.

Но война не отпускает. Меня и Чечня также долго не отпускала, а теперь – СВО, это уже навсегда.

Мы поговорили и расстались, но остались «на связи». И через две недели Рома наговорил сообщение в одном из мессенджеров:

-- Уехал от Вас и вспомнились слова одного моего боевого товарища. Когда мы еще под Кременной стояли, познакомились с медиками из полка 228, среди них был парнишка, чуть помладше меня, звали его Евгений, он работал на эвакуации.

И как-то с ним разговорились, он с самого начала, с первых дней на СВО был, он сказал такие слова: «Мы пережили сложные, трудные времена, когда был и снарядный голод, и по нам лупили со всего чем только можно, очень много боевых товарищей потерял, сейчас у нас достаточно боеприпасов, мы успешно бьем врага, и теперь я отсюда точно ни ногой, буду до самого конца, пока идет СВО»...

Тогда эти слова мне засели в голову и уже навсегда. К сожалению, Женя погиб в ДНР, когда заходили в Бердычи, недалеко от Донецка.

Война – это не про героизм каждый день. Это про тяжелую, черновую работу. Про то, чтобы делать свое дело четко, несмотря ни на что. И оставаться человеком.

Наши читатели не узнали бы историю героя СВО Романа Устюжанина, если бы не помощь Комитета семей воинов Отечества Кировской области и руководителя Анастасии Борцовой («Время МСК»: Анастасия Борцова: «…мы это делаем не ради благодарностей или славы, а потому, что по-другому уже не можем»).

Выставление авторских материалов издания и перепечатывание статьи или фрагмента статьи в интернете – возможно исключительно со ссылкой на первоисточник: «Время МСК».

Интервью с добровольцем из Кирова Виктором Платуновым, позывной «Дон»: «При чувстве страха я не могу бежать назад»

Виктор Платунов, доброволец с позывным «Дон», прошел путь от неформала и участника уличных группировок 2000-х до старшего разведгруппы в зоне СВО. Он дважды пережил клиническую смерть, получил тяжелейшее ранение, но затем вернулся в строй. О своем пути, о войне, и о том, что заставляет человека идти вперед, когда единственный инстинкт – бежать, Виктор рассказал в интервью главному редактору «Время МСК» Екатерине Карачевой.

Медаль «за Отвагу» и медаль святителя Иоасафа Белгородского от Белгородской Епархии.

Виктор, как мальчик из Кирова, учившийся в музыкальной школе, оказался в гуще уличных боев и идеологических баталий?

-- Детство мое прошло на ОЦМ в Кирове, в «нулевые» годы. Я учился в детской музыкальной школе №2 на Гайдара, потом в 15-й школе. Однажды, шел с музыкалки, и подошел товарищ. Сейчас он в органах, в одном из ведомств. Привел меня, можно сказать, в компанию к скинхедам. Сам он к ним не относился, но так вышло.

С биологическими родителями жизнь развела. Я с двух лет рос у тети, для меня она – мама. Я был молодым, очень импульсивным и агрессивным. Меня затянуло лет на семь. Начал с низов, но меня заметили, продвинули. Там была своя иерархия, как в любой структуре. Я собирал молодежь, занимался спортом, популяризировал ЗОЖ, ну и, конечно, мы «отвечали на беспредел». Если кого-то зажимали, если приходила весть, что наши в беде – мы выезжали. Жестко было.

Помню, зимой 2013-го нас вызвали на «дружбу» (район Кирова – Ред.), двоих наших зажали значительно превосходящие силы оппонентов. Мы выскочили сзади, я выстрелил из ракетницы, начали драку. Эффект неожиданности сработал – они побежали. Тогда казалось, что мы защищаем свою правду.

Когда пришло осознание, что долгое время были на темной стороне?

-- Я никогда не был нацистом. У меня просто не было такого ублюдского сознания. Да, я не любил большевиков из-за истории семьи – у нас она была раскулачена, предки были офицерами, донскими казаками. Но с ребятами из движения я стал расходиться во взглядах еще до 2014-го. А потом грянул Майдан.

Меня тогда начали звать в «Азов»*. Знакомые общие вышли на связь. Говорили: «Молодой, горячий парень, который готов биться за все хорошее против всего плохого». Мотивация простая: «Мы против сепаратистов». Мне было 19 лет, и это казалось убедительным.

Но судьба свела меня с первыми беженцами с Донбасса. Антифашисты кировские познакомили. Я пришел к беженцам, а у них – поминки. Семью расстреляли укробоевики. За их «Русскость». Я тогда понял: это та же «бредь», только с другой стороны. Это был переломный момент. И сказал скинам прямо: «Мне с вами – не по пути». Надеялся уйти тихо.

Отпустили?

-- Нет. Для них мой уход был предательством. Сначала были угрозы, потом все перешло на другой уровень. Однажды ночью они пришли к моей тете и стали требовать, чтобы я вышел. Она им сказала, что мы не общаемся, что я из семьи ушел. Они начали угрожать. Но она женщина с характером, не испугалась, пригрозила вызовом полиции. Они ушли.

Они задели мою семью, и я начал их искать. А однажды пришел в свой подъезд и увидел надпись, выцарапанную на стене: «Витя умрет!» и рядом – свастика. Старый дом еще, немцы строили, штукатурка мягкая. Это было уже открытое объявление охоты на меня.

Снова пошел к антифашистам. Да, к тем, кого раньше считал противниками. Объяснил ситуацию, рассказал про разницу во взглядах, про угрозы семье. Они меня выслушали и сказали: «У тебя взгляды здравого антифашиста. Поможем».

Что вам дал этот опыт?

-- Он окончательно утвердил меня в правильности моего выбора. Я увидел, что правда не бывает односторонней. И что иногда ради защиты своей семьи и своих принципов нужно идти на неожиданные союзы. Этот период закалил меня и научил смотреть на вещи глубже. Я удалил свою старую страницу в соцсетях, оборвал контакты и начал свой путь заново.

Но этот путь на фронт привел не сразу…?

-- Да, в 2015-м я получил два года. На меня напали из-за моей позиции, попытались «объяснить», что к чему. Я не стал биться, потому что понимал – бессмысленно. Достал нож, сказал: «Ребята, еще шаг – буду резать». Один разбил бутылку, я ударил… Получил срок за причинение вреда здоровью. Освободился в 2017-м.

Тюрьма – это отдельный опыт. За мной закрепили статус – «склонный к экстремизму». Но именно там, как ни парадоксально, окончательно сформировался мой пророссийский взгляд. Раньше мне было плевать на политику. А там я увидел все изнутри.

После освобождения было тяжело. Никуда не брали на работу. Работал охранником, потом в ковидной реанимации, потом друзья позвали в стоматологический центр, делал КТ-снимки. Мы с 2018 года с ребятами, готовились к конфликту. Мы знали, что он будет. Создали группу, назывались «Атаманская сотня Хлынов», изучали тактику, ездили на сборы, готовились, знали, что придется Родину защищать.

С начала СВО вы были в первых рядах?

-- Да. 24 февраля мы уже сидели на чемоданах. Снаряжение было собрано. Сразу поехали. 26 марта я был уже в Ростове. 28-го подписал контракт на 6 месяцев через «Редут», но мы были отдельным добровольческим подразделением «Ветераны» Добровольческого Корпуса МО РФ.

Командир бригады, когда меня увидел, спросил: «Славянскую тему двигал?» Я говорю: «До 14-го года». Он: «А чего прекратил?» – «Потому что они за Украину топят». Он посмотрел и говорит: «Вижу по тебе – свой пацан». Так я попал в подразделение.

Надеялся попасть на Азовсталь в Мариуполе, чтоб встретить и в глаза посмотреть некоторым из своих бывших «соратников», но не сложилось.

Где в итоге оказались?

-- В Харьковской области. Там у нас организовалась разведгруппа из 8 человек, мы с товарищем, позывной «Кэп», стали старшими группы.

Что за задания выполняли?

-- Разведка, наведение огня, однажды нашли схрон с украинской формой, и – почти два месяца переодевались и ходили в тыл врага.

Ничего себе, и как?

-- Находили вражеские схроны с продовольствием и боеприпасами. Себе забирали то, что было нужно для пропитания, а остатки минировали.

Как-то раз мы прямо с позиции ВСУ унесли вражеский гексакоптер диаметром три метра. Просто подошли, взяли и быстрым шагом пошли в сторону позиций. Думали, по нам огонь откроют, но все обошлось. Потом его отправили в Питер для изучения.

Однажды устроили засаду на машину, перевозившую медикаменты на танковую позицию. Украинцы сначала подумали, что мы – свои. Мы сыграли эту сцену до конца. Водителя взяли в плен – он только тогда и понял, что происходит.

Что стало с водителем?

-- Он думал, что мы свои, начал: «Слава Украине!»**. Я ему в ответ: «Слава Украине в составе России, мальчик». Он обмяк на глазах. Но я не дал ребятам его тронуть. Водила оказался гражданским, гумпомощь ВСУ вез.

Я ему тогда свое стихотворение прочитал – «Я оккупант» (внизу материала – Ред.). Он расплакался. Я объяснил ему: «Вам в уши нассали, что вы какая-то высшая нация. Это не так. Вы такие же русские. Ваш «украинский» – это суржик, смесь малоросского диалекта с польским. Вас разделили, чтобы властвовать».

После всех процедур – кто, да что – он остался в Изюме, работал санитаром в госпитале с нашими ранеными, насколько знаю.

Как вас раскрыли?

-- Мы понимали, что нас рано или поздно спалят. Мы не скрывались от этого, мы просто выжимали максимум из того времени, что у нас было. Наводили столько артиллерии, минировали столько троп, что в конце концов противник начал анализировать: откуда в его, казалось бы, безопасном тылу, такие проблемы. Когда они сложили два и два, по нам начали работать целенаправленно. Но эти полтора месяца дали нам колоссальный опыт и показали, что правильная легенда и хладнокровие решают все.

Вы упомянули, что у вас есть особенность – при чувстве страха не можете бежать назад.

-- Да, это такая моя черта, она мне на фронте помогала. Я не могу через себя переступить, чтобы побежать. Если приказ на отход – это одно. А так – только вперед. Была ситуация на Харьковском направлении: союзное подразделение получило разведданные о прорыве тысячи боевиков (по их словам) на наши позиции. Они прибежали к нам: «Уходим!». А я говорю: «Мы с моими парнями не уйдем». И остались. Позиции удержали.

Как ранило?

-- Это была минно-взрывная травма. Нас бросили на чужую задачу, не нашу. Нужно было сменить союзное подразделение.На выполнении этой боевой задачи все и произошло. Я только успел прокричать ребятам: «В укрытие!», сам упал. Отполз немного вперед. Прилетело. Помню, как меня подбросило в воздухе и ударило об землю, отказали ноги.

Что помните дальше?

-- Эвакуация на машине заместителя командира бригады, с позывным «Пехота». Далее военный госпиталь в Изюме и командира, который уже там ждал – сделал все, чтобы я попал на эвакуацию. Потом отключка. Очнулся уже в госпитале. Вернее, я очнулся... прямо во время операции. Лежу на боку, во мне всякие зажимы, а я ничего не чувствую. На соседнем столе лежит мой товарищ «Сват», ему ногу разорвало. Вижу его, и начинаю... ржать. Не сдержался. Командир наш там же, он в халате, смотрит на меня, сам улыбку сдерживает. А врачи в панике: «Не зови его, он начинает ползти на голос!». Затем, меня снова вырубило.

Говорили, у вас было две клинических смерти?

-- Да. Первый раз – сразу после взрыва, на поле. Ребята меня оттащили, начали откачивать. Второй – когда бронежилет снимали, видимо, организм не выдержал. Затем пневмоторакс. Врачи потом говорили, что я был в состоянии, несовместимом с жизнью. Результат – нет почки, селезенки, части легкого, открытая черепно-мозговая травма, компрессионный перелом позвонка.

Как проходило лечение?

-- Сначала госпиталь в Изюме, потом Белгород. Там мне легкое подпаяли и удалили остатки почки с селезенкой. Затем вертолетом в Москву, в Бурденко. Там уже третью операцию делали, осколок из позвонка доставали.

Что было самым тяжелым после ранения?

-- Осознание, что ноги не работают. Что стопа висит. Чувствительность нулевая. Нервы перебиты. Врачи говорят, шанс на восстановление есть, но минимальный. К тому же, одно за другим цеплялось – и ковид там подхватил, и гнойный менингит… Иммунитет совсем рухнул на тот момент.

Что не дало сломаться?

-- Мысль, что надо возвращаться. Я же почти сразу, как на ходунки встал, обратно купил билет. Два с половиной месяца в госпитале, затем дома лечебная физкультура – и рванул обратно. Как раньше воевать не мог, но стал инструктором по БПЛА. Надо было ребятам передавать опыт.

Что почувствовали, когда снова оказались в зоне СВО?

-- Что я на своем месте. Да, на тросточке. Да, нога не слушается. Но я был нужен. И это главное.

Виктор, мы много говорили о работе в группе. Были и задания, где вы действовали в одиночку?

-- Да, на том же Харьковском направлении. Основная работа – наблюдение. Я запускал дрон, вскрывал позиции противника, искал технику, огневые точки, живую силу. Фиксировал координаты и передавал артиллерии или штурмовикам. Пару раз приходилось корректировать огонь наших вертолетов по ночам, помогать авиа-корректировщикам. Сидишь в темноте, слышишь гул наших вертушек, ведешь их визуально на цель, смотришь в тепловизор и сообщаешь корректировщикам, они уже своему командованию.

Как обеспечивали безопасность?

-- Маскировка и скрытность – главное оружие. Мою позицию никто не должен был заметить. Связь – только в определенное время для передачи данных. Со мной был водитель, но он находился на удаленной точке, чтобы в случае чего я мог быстро эвакуироваться. Но на задании – абсолютно один.

Что было самым сложным в таких вылазках?

-- Осознание полного одиночества. Ты один на нейтральной полосе. Никто не прикроет, не подстрахует. Любой шорох, любой пролет дрона, и ты думаешь, что тебя обнаружили. Напряжение колоссальное. Но при этом – адреналин и чувство ответственности. От твоей работы зависит, придут ли наши ребята на подготовленную позицию или напорются на укрепившийся опорник.

Были моменты, когда чуть не раскрыли?

-- Постоянно. Их дроны-разведчики все время в воздухе. Главное – не шевелиться, когда они рядом. Бывало, пролетит – и сердце замирает.

О потерях ВСУ..., слышала, вы видели километры тел боевиков?

-- Да. Это было в окрестностях Изюма в так называемом «Шервурдском лесу». Яр, который на картах значится как-то иначе, но все военные знают его под этим названием. Нас перекинули туда на задачу, и то, что я там увидел, не забуду никогда. Это было похоже на сцены из фильмов про Апокалипсис.

Ты идешь по лесу, по бывшим позициям ВСУ и их трупы кругом... Они везде. Не эвакуированные, не захороненные. Украинская сторона их не забрала. Они просто остались там гнить. Запах стоял такой, что не передать.

Как думаете, почему их не эвакуировали?

-- В основном, у них нет такого как у нас, понятия – «своих не бросаем». Для их командования эти люди – расходный материал. Когда идет мощное наступление, артобстрелы, им просто некогда, или невыгодно рисковать живыми ради мертвых. Проще прислать новых мобиков. У них отношение к собственным солдатам как – к пушечному мясу.

Что чувствовали, глядя на это?

-- Смешанные чувства. С одной стороны, это враг. С другой – люди. Многие из них – такие же молодые пацаны, которых бросили в эту мясорубку. И их же собственное командование бросило их после смерти.

И когда я видел, как наши ребята, рискуя собой, пытаются под обстрелом вытащить тела наших погибших, чтобы предать их земле, – я понимал разницу между нами. Для нас – солдат, даже погибший, – это герой, которого нужно похоронить с почестями. Для них – это просто отработанный материал. И это фундаментальная разница.

Что для вас эта война?

-- Я пришел сюда не за деньгами. Мы в 22-м даже не знали, будут ли нам платить. Помню, сказал тогда: «Как все закончится, главное – на обратный билет дайте». Деньги – это приятный бонус, фантики. Я шел, потому что был уверен в своей правоте. Это моя земля, земля моих предков. И я защищаю свой народ.

Что пожелаете тем, кто только собирается на фронт?

-- Прежде всего – подумать. Если гонитесь только за деньгами – это самый большой бред. Рисковать жизнью за 200 тысяч? Не стоит оно того. А уж если подписали контракт – будьте добры, несите службу достойно. Не будьте предателями и дезертирами.

Берегите себя и берегите тех, кто рядом. Вам придется доверять им свою жизнь, а они будут доверять свою вам. И помните: вы идете не за фантиками, а за идеей. За своей землей, за своими людьми. Если эта идея в вас не живет – лучше не ходить. Вы берете на себя огромную ответственность. Не перед контрактом, а перед своей совестью, народом и страной.

Виктор, каково это – вернуться с войны в родной город после фронта?

-- Сложно. Ты возвращаешься вроде бы домой, но чувствуешь себя чужим. Там, на фронте, все просто и понятно: свой-чужой, черное-белое. А здесь... Здесь люди маски носят. Не в прямом смысле, конечно. Имею в виду, что не поймешь сразу, кто перед тобой. Там человека видно сразу, по поступкам.

С какими главными трудностями столкнулись?

-- Неприятие гражданской суеты. Мелочные проблемы, которые здесь кажутся важными, для меня они просто смешны после того, что видел.

Чем сейчас занимаетесь?

-- Работаю. Пытаюсь найти себя. После госпиталя работал в сельхозакадемии, готовил операторов БПЛА. Сейчас перехожу на новую работу. Параллельно получаю высшее образование. Хочу быть полезным, что-то менять в жизни родного города, помогать людям.

А как насчет спорта?

-- Да, фонд «Защитники Отечества» Кировской области помогает, пригласил на соревнования. В этом году съездил на турнир по стрельбе из лука, занял восьмое место, хотя до этого особо не стрелял. Потом по стрельбе из винтовки – шестое. Двигаюсь в этом направлении. Если дают возможность – почему бы и нет? Это дисциплинирует, помогает держать себя в форме.

А что с семьей, с личной жизнью?

-- С мамой все хорошо, слава Богу. А так... в процессе. (Улыбается).

На фронт тянет?

-- Постоянно. Это не проходит. Любого, кто нормально служил, тянет обратно. Там братство, там все по-честному. Там остались ребята, командиры. Если что-то случится, если буду нужен – конечно, поеду. Но пока понимаю, что там и без меня справляются.

Какая цель в мирной жизни?

-- Найти свое место. Не потеряться. Не дать этой гражданской жизни себя проглотить. Остаться полезным. Получить образование, получить ресурс, чтобы реально помогать – и ребятам, вернувшимся с фронта, и вообще людям. Война рано или поздно закончится, а жизнь продолжается. И к этой жизни надо как-то приспособиться, найти в ней новый смысл. Обязательно найду...

Как считаете, чем закончится эта война?

-- Мы будем биться до конца. Цели СВО будут достигнуты, чтобы ни случилось. Войны начинаются и заканчиваются в кабинетах, а мы – исполнители. Наше дело – делать свое дело честно.

«Оккупант» – Виктор Платунов, «Дон»:

Я – Оккупант. От переднего края

До последних границ городов.

Пока малых детишек стреляя,

Восхваляют сорвиголов.

Оккупант городов украинских.

Да я горд и почту за честь,

Защищать всех родных и близких,

Коих нашим народам не счесть.

Я пришел из России Великой,

Самой щедрой и доброй страны.

Нам пришлось стать народом «Безликим»

Чтоб безликими не были Вы.

И стою на земле своих Предков,

Я – потомок донских казаков,

Пока вы, затянув «Ще не вмерла»,

Забываете память отцов.

И готовы сжигать всех «неверных»…

Раз для Вас это новый джихад?

Извини – не пойму уж наверно.

Невозможно такое принять.

Да, путь мой долиною смерти,

И зла на нем – не убоюсь.

Я сжал автомат, и не верьте,

Если скажут о том, что сдаюсь.

Оккупант, хоть рожден был поэтом,

И поэтому буду в строю,

Оккупантом, идущий по Свету,

Я Поэтом в атаку иду.

Наши читатели не узнали бы историю героя СВО Виктора Платунова, если бы не помощь филиала фонда «Защитники Отечества» Кировской области.

* «Азов» – организация, признанная террористической и запрещенная на территории РФ.

** «Слава Украине» – запрещенное в России приветствие укронацистов

Выставление авторских материалов издания и перепечатывание статьи или фрагмента статьи в интернете – возможно исключительно со ссылкой на первоисточник: «Время МСК».

Интервью с сапером «Эспаньолы» с позывным «Матроc» – героем СВО, добровольцем из Санкт-Петербурга

Доброволец из Санкт-Петербурга о том, что привело его на фронт, о буднях сапера, о принципах добровольческого движения, и о том, почему на войне нет места одиночкам – сапер с позывным «Матрос», несущий службу в добровольческой бригаде «Эспаньола», рассказал главному редактору «Время МСК» Екатерине Карачевой.

Матрос, стандартный, но важный вопрос: что привело тебя на СВО? Что стало той самой точкой невозврата?

-- Все началось еще в 2014 году. Я тогда работал в Сочи, занимался системами противопожарной защиты. Майдан, вся эта оранжевая революция... Мониторил ситуацию ежедневно. Понимал прекрасно, что людей просто тряхнули, они повелись на эту шляпу. Видел, как относились к «Беркуту», да и к русским людям в целом. Тогда в голове уже начало зреть понимание, что надо ехать. Но были обстоятельства: маленький ребенок, объекты, учеба в институте... Все откладывалось. Потом я познакомился с людьми из Донецка, с Харцызска, узнал правду из первых уст. Новости – это одно, а когда тебе рассказывают те, кто там жил... После 24 февраля 2022 года вопросов уже не было. Даже не обсуждалось. Единственное, о чем думал – как подготовить финансовую подушку для семьи.

А почему именно «Эспаньола»? Был же выбор.

-- Рассматривал и «Спарту», и «Вагнер». Но от ребят, футбольных фанатов (я сам «Зенит»), узнал про «Эспаньолу». Закинули удочку, сказали, что люди ждут. Поехал и ни разу не пожалел.

В чем принципиальное отличие добровольческих подразделений от регулярных частей?

-- Главное – люди. У нас инструктора на КМБ – это те, кто прошел не один штурм, понюхал пороха, как говорится. Они реально воюют и могут научить. А в некоторых частях... при всем уважении, офицер может быть капитаном, но на передовой не был. Армия, по-настоящему, существует только на войне. Одно дело – махать руками перед зеркалом, и совсем другое – выйти на ринг и получить в бороду.

Второе – отсутствие «синьки». Это ключевой момент. Человек напился – он выбыл из строя на недели. Ему надо прийти в себя. Какой в нем смысл? В «Эспаньоле» с этим строго. Мы здесь воюем, а не в запой играем.

Ты сапер. Это осознанный выбор?

-- Да. Во-первых, мой дед сапером всю Великую Отечественную прошел. Во-вторых, моя гражданская специальность – системы противопожарной защиты. Огонь, возгорание, микроэлектроника... Подрывное дело – это во многом то же самое. Мне было проще вкатиться. Война сильно изменилась, сейчас не просто «нажал – взорвалось». Нужно думать, изобретать.

Что самое главное в работе сапера?

-- Внимательность. Абсолютная. Две одинаковые мины на одном пятачке дадут два разных взрыва. Каждый взрыв уникален. Или вот прилетает «полька»... По звуку ты за полсекунды должен понять, упадет она в тебя или в двухстах метрах. Ты всегда на фокусе, всегда в тонусе. Расслабился – все, тю-тю.

Страшно было?

-- Страшно всегда. И это нормально. Если адреналин не идет – лучше не выходить, убьют. Первый раз на позициях в декабре было очень непривычно. А потом... привыкаешь.

Сталкивался с тем, что новости не совпадают с реальностью?

-- (Смеется). Как-то ко мне журналисты приставали: «Сколько снарядов уничтожили?». А я кто, счетовод? Кому надо – те пусть считают. Они в итоге выпустили сюжет: «Эспаньола уничтожила тысячи снарядов в Мариуполе». А зачем эта фраза? Люди и так понимают, что отряд молодец. Я им сразу сказал: «Вы все перевернете». Так и вышло.

А с финансами в добровольческих подразделениях порядок?

-- В «Эспаньоле» – да. Командир сразу сказал: «Если ты за деньгами – тебе не сюда. Ты приехал воевать». Но деньги, конечно, нужны, семью кормить. Вначале, помню, в декабре получил первую зарплату – 28 тысяч. Жена звонит: «Я что-то не понимаю». Я ей: «Я тоже пока не понимаю». Потом разобрались. Все честно. Штаб огромную работу делает по документам, ветеранским удостоверениям. У нас подход: черное – это черное, белое – это белое.

Как СВО изменила тебя и твое отношение к жизни там, в тылу?

-- Мировоззрение поменялось кардинально. Раньше смотрел новости: вот наши модернизировали, вот достигли... Другой канал включишь – убило, порвало. Это все было где-то там, далеко. А здесь – ты в этом живешь.

На гражданке многие живут, как жили. И если они могут себе это позволить – значит, мы здесь делаем все правильно. Значит, нас хватает. Я не за тем сюда приехал, чтобы все там ходили хмурые и думали только о войне. Пусть живут. Но часть «друзей», конечно, отсеялась. Пишут: «Как дела?». Ну, какие дела? Что я им расскажу? То, что для служебного пользования? Вот и отвечаю: «Нормально». И все. Общаться особенно не о чем. Я здесь своей жизнью живу.

Самый тяжелый момент за все время?

-- Первая потеря. Друг, позывной «Сухарь». Дружили 20 лет... Вот это было тяжело. Слезы текли. Потом... потом привыкаешь. Это ужасно звучит, но ты привыкаешь прощаться. Ты понимаешь, что они ушли, делая свое дело. Здесь не так тяжело, как когда на гражданке узнаешь, что друг детства умер от передоза. А здесь – погиб боец.

Что для тебя есть Родина, ради которой ты здесь?

-- Это не государство с его бюрократией. Это земля моих предков и моих потомков. Это семья, близкие, даже те, кого я не знаю, – они свои, потому что мы – один народ. Я служу в армии не государству, а Родине. Вот это и есть та самая земля, которую надо защищать.

Каким ты видишь окончание этой войны?

-- Она дойдет до Киева? Не знаю. Но Одессу, Николаев – заберем обязательно. Нам нужен выход к морю и буферная зона, чтобы прекратились обстрелы Белгорода, Ростова, Крыма и других. Но добивать Украину до конца нельзя. Кто-то же должен платить по тем счетам, которые они набрали у Запада. Пусть платят. А пока... это отличный полигон для испытаний.

Выставление авторских материалов издания и перепечатывание статьи или фрагмента статьи в интернете – возможно исключительно со ссылкой на первоисточник: «Время МСК».