mskvremya

Интервью с 34-летним бойцом Центра специального назначения «БАРС-САРМАТ» Николаем Скоробогатовым, позывной «Алабай» – героем СВО, уроженцем Мариуполя

Уроженец Мариуполя с 2014 года числится в розыске МВД Украины. Четыре ранения, 12 лет на фронте. О вере, что рожденный под «градами» сын будет жить в мире, как «не хотел воевать», но увидел разорванного снарядом ребенка, – командир роты разведывательных БПЛА батальона «Сталинград» Центра специального назначения «БАРС-САРМАТ» Николай Скоробогатов с позывным «Алабай» рассказал в Запорожской области в интервью главному редактору «Время МСК» Екатерине Карачевой.

Ты не хотел воевать. Расскажи, как так вышло, что пошел?

-- Не хотел. Честно. Я хотел работать, зарабатывать, развиваться. У меня планы были. Война в планах не стояла. Майдан прошел, Крым уже наш стал. Не буду врать. Ну, где Крым, а где мы – я так думал.

А что изменило?

-- Случай. Поехал с друзьями, они волонтерили в Славянске. И стал свидетелем обстрела поселка Череповка, в районе горы Карачун. Люди получили гуманитарную помощь. Просто воду, продукты. И в этот момент их накрыли «градом».

Я увидел, как отец несет разорванного ребенка. Двухлетнего. Он шел, спотыкался, что-то кричал, но я звука не слышал. У меня звук пропал. За десять минут до этого у меня была жизнь, где войны нет. А тут – кровь, земля, крики без звука.

Я уехал к матери. Не спал всю ночь. Утром встал, собрался. Сказал: «Мама, я на войну». Она стояла, плакала. Я сел в машину и газанул. Даже не обнял. Думал – на месяц. Увидел мать через три года. Вот так я начал.

Позывной «Алабай» – почему?

-- Хотел другой, но он оказался занят. Командир сказал: «Будешь Алабай». И вот уже 12-й год.

Ты сам из Мариуполя, освобождал. Как заходил в родной город?

-- Тяжело. Мы с братом вместе служили, у нас 11 месяцев разницы. Едем, он говорит: «Брат, что они сделали?» А я не знаю, что ответить. Ты знаешь каждую улицу, тут твое детство, твоя школа. А там, где школа, на стадионе – могилы. И ты едешь дальше, потому что у тебя приказ.

Родные оставались в городе?

-- Да. Я был в розыске МВД Украины с 2014-го. Статья – терроризм, предательство. Связи не было. Когда зашли в Мариуполь, месяц искал тетку. Нашел – она уже волонтерила в «Единой России». Сейчас получила жилье. Но до этого я восемь лет не мог к ней приехать. Потому что расстреляли бы.

В Мариуполе в плен много взяли, в том числе азовцев (*). Кого видеть приходилось?

-- Всяких. Один был из Горловки. Свои, донбасские. Воевал за ту сторону с 14-го года. Я ему говорю: «Ты свой дом бомбил». А он: «Мой дом был до того, как пришли вы. После – это не мой дом». Я показал мариупольскую прописку. Он сказал: «Ты хуже москалей. Ты предатель». При разговоре на украинский переходили. Не переубедили. Таких не изменишь. И что бы ты ему ни сказал, он все равно виноватым считает нас. Для него – мы пришли. Ему не важно, что я мариупольчанин. Ему не важно, что из Донецка кто-то. Такая война.

Их вообще можно переубедить? Тех, кому годами прививали ненависть к России?

-- Нет. Это поколение ты уже не вернешь. Его никак не исправишь. Они выросли на новых героях. Им привили ненависть к русским, к России. Как ты их переубедишь? Никак. Они добровольно идут воевать. Поэтому я и говорю: ближайшие три года о переговорах можно даже не мечтать.

«Азовцы» сдавались?

-- Нет. Они шли до конца. Под препаратами или нет – но своих не бросали, бились, чтобы хотя бы мертвого взять. В этом плане уважение.

Я думал, самым страшным было поле в Сартане. А потом, в одном месте 2,5 часа бились с ними, стенка за стенкой. А когда зашли в дом, а там расстрелянные младенцы – это другое. Ты понимаешь, с кем воюешь. У них мозги набекрень.

Что за поле в Сартане?

-- Поселок Сартана, окраина Мариуполя. По полю бегут десятки гражданских. Старики, женщины с детьми. Бегут к нам. А с той стороны – их расстреливают. Сначала из стрелкового, потом из минометов. Как в фильме про Сталинград, только наяву. Наши ребята ползли ночью, вытаскивали. Я помню девушку с грудным ребенком. Он не пискнул, пока несли. А когда оказался у нас – заорал, будто его режут. Много тогда погибло. Очень много.

Как ты смотришь на обмен «азовцев»? Когда их отдали.

-- Мы стояли в колоннах, которые их вывозили. У меня ребята стояли. Взяли и отдали. А как те, кто погибал, чтобы их посадили? Убить их было делом чести. Но мы нашли силы провести их по коридору. И они уехали живыми. А наши – нет. Я до сих пор не знаю, ради чего был тот штурм.

А ночью, один?

-- Плачу. В подвале. Чтобы никто не видел. Командир не имеет права плакать при людях. А ночью – можно. Потом утром встаешь, умываешься холодной водой – и дальше. У тебя люди. У тебя приказ.

Ранения были?

-- Четыре. Первое – осколочное от АГС-а в лопатку. Второе – пулевое в ногу, рикошет. Два серьезных: РПГ залетело в бойницу с 82-й миной – посекло сильно, переломы. Через месяц после восстановления – дрон скинул СВУ, и я снова на больничный. Тогда понял: война перевернулась. Стал оператором БПЛА.

Есть награды РФ?

-- Нет. Не заслужил, наверное. Есть награды ДНР: за освобождение Мариуполя, Георгиевский крест 4-й степени. Медаль участника СВО – ведомственная. Для кого-то это много. Для меня – работа. 12 лет.

А срочку служил?

-- Самое смешное – нет. Откупился. Не служил, но пошел в ополчение. Для меня это работа. Для жены – работа. Для матери – я на работе. Мы так и говорим.

Твой сын родился на войне?

-- Да. В Донецке, в роддоме Вишневского. У жены начались схватки – и начался обстрел. «грады», артиллерия. Рожала под взрывы. Дитя войны. Я тогда подумал: за что ему это? Он же ни в чем не виноват.

Он знает, что ты делаешь?

-- Он знает, что папа служит. Спрашивает: «Папа, какое у тебя оружие? Покажи». Он знает, как выглядит автомат, дробовик. Я не хочу, чтобы он когда-нибудь к этому прикасался. Пускай созидает. Я видел, как отцы хоронят 19-летних сыновей. Я никому такого не пожелаю. Даже противнику.

Как ты думаешь, чем все закончится?

-- Я надеюсь – переговорами. Но на ближайшие три года об этом можно даже не мечтать. Потому что с теми, кто там сейчас, договариваться нельзя. Выросло новое поколение за 12 лет. Они не знают мира. Мы один народ, мыслим одинаково, но им историю подменили. Их герои – Белецкий (**), «Мадьяр» (**). Это они сейчас диктуют моду. Они идут добровольно. Поэтому война эволюционирует.

Чего ты хочешь лично для себя?

-- Чтобы дома было спокойно. Чтобы я звонил и спрашивал: «Как ночь прошла?» А мне говорили: «Да вот кран починить надо». Чтобы не ждать прилета в Курск, Белгород, Донецк. Чтобы не было этой ненависти «все русские – плохие».

Ты веришь, что твой сын будет жить в мире?

-- Очень хочу в это верить. Но, если честно... не знаю. Я 12 лет воюю. Он растет под взрывами. Для него война – это норма. А должно быть ненормально. Я надеюсь, что к его 18 годам всё закончится. Но я так же надеялся, когда ему было ноль. А ему уже скоро в школу.

Если бы можно было вернуться в 2014 год, в тот день, когда ты сел в машину и уехал от матери, – ты бы поехал снова?

-- (Пауза) Мать стояла и плакала. Я не обнял ее. Сиганул и газанул. Думал – на месяц. Если бы я знал все, что будет: Мариуполь, Сартана, расстрелянное поле, похороны друзей, сын под «градами»… Я бы поехал. Но по другой дороге. И мать бы обнял перед отъездом. По-человечески.

Почему поехал бы? Потому что если не мы – то кто? Если не тогда – то когда? А они бы не остановились. Они бы и до Ростова дошли. Я это понял, когда увидел того отца с разорванным ребенком. И когда видел, как расстреливали гражданских в поле.

Так что да. Поехал бы. Только маму бы обнял.

Что скажешь тем, кто в тылу, кто не верит, не помогает и не замечает войны?

-- А что им скажешь? У каждого свой фронт. Я не судья. Но запомните одно: когда оно прилетит к вам – а оно может прилететь куда угодно, даже в Волгоград, даже в Казань, – тогда вы поймете, почему мы тут стоим. Только поздно будет. Лучше помогайте сейчас. Кто чем может. Деньгами, делом, молитвой. Но не будьте равнодушными. Потому что равнодушие – это тоже оружие, только против нас.

Спасибо, Алабай. Низкий поклон.

-- Спасибо. Передавайте привет Большой земле. Скажите им там, чтобы верили в нас. И помогали. Мы свое дело сделаем.

* Бойцы полка «Азов» (признан террористической организацией и запрещен в РФ).

** Являются фигурантами уголовных дел по статье «Терроризм» и внесены в перечень экстремистов и террористов Росфинмониторинга, запрещены в РФ.

Выставление авторских материалов издания и перепечатывание статьи или фрагмента статьи в интернете – возможно исключительно со ссылкой на первоисточник: «Время МСК».

Интервью с 30-летним бойцом Центра специального назначения «БАРС-САРМАТ» позывной «Цербер» – героем СВО, добровольцем из Москвы

Сын офицера, внук двух фронтовиков. Спецназ МЧС, правительство Москвы, Московский уголовный розыск. О том, почему человек с таким послужным списком не мог сидеть в тылу, как попадают в элитное подразделение, что значит «бей врага и жги» и когда наступит мирное время, – начальник штаба разведывательного батальона, заместитель командира батальона «Медведи» Центра специального назначения «БАРС-САРМАТ» с позывным «Цербер» рассказал в интервью главному редактору «Время МСК» Екатерине Карачевой в Запорожской области.

Цербер, расскажите с самого начала, как попали на СВО? Почему пошли?

-- У меня семья патриотичная, отец офицер, оба деда воевали на Великой Отечественной войне. Я сам пошел в армию в 18 лет не дожидаясь призыва, попал в спецназ МЧС, центр спасательных операций особого риска «Лидер». Стал сержантом, командиром стрелкового отделения. После срочной службы меня пригласили в школу разведки, я ее окончил. Потом так сложилось, что пошел работать в правительство Москвы, затем попал в уголовный розыск, дорос до начальника отделения в Московском уголовном розыске.

Когда началась специальная военная операция в 2022 году, я для себя решил: если пройдет год, два, три, пойдет четвертый-пятый год войны, а я буду сидеть в тылу – что я потом скажу детям или внукам? Если ты специалист, который действительно нужен на гражданке – ученый, врач – это одно. Но если нет, то к мужчинам рано или поздно возникнут вопросы.

Когда война закончится, все будут обсуждать, кто воевал, а кто нет. Будучи в полиции, просился в командировки в зону СВО, но руководство не отпускало. Поступило предложение пойти на спецоперацию в Министерство обороны, подписал контракт. После выполнения задач, как раз под окончание контракта, часть была передана в состав добровольческого корпуса, где на боевое слаживание я попал в роту разведки 81-й бригады особого назначения «Медведи», где и остался. В конце 2024 года мы вошли в состав «Барс-Сармат».

Почему отряд назвали «Медведи»?

-- Медведь – это исконно русский символ, олицетворение России: сильный, крупный, своенравный зверь. Удивительно, что до нас такого названия не было. Такое название было выбрано основателем и единственным командиром с позывным – «Джедай». Это легендарный человек, серьезный организатор и руководитель, у которого многим стоит поучиться, собственно – чем я и занимаюсь.

А «Джедай» – он где чаще: на совещаниях или с бойцами на позициях?

-- Он и там, и там. «Джедай» всегда так: он может включиться в любой процесс, резко, оперативно его решить, а потом будет большой разбор. Он и учит этому. Когда в конце мая – начале июня 2025 года нас срочно дернули на прикрытие электростанции, командир выехал с нами. Выдвигались оперативно, даже не дожидаясь оформления документов, так как они делались в пути, потому что был устный приказ.

Потом так же Дмитрий Олегович (Рогозин, начальник Центра специального назначения отряда беспилотных систем «Барс-Сармат» – Ред.) приехал на позиции, спрашивал, что нужно, и находился непосредственно с нами до смены расчета.

С обеспечением проблем нет?

-- Всего хватает. У нас командир, и замы – люди с огромным боевым опытом, нам есть с чем сравнивать. Центр обеспечивает всем необходимым для выполнения боевой задачи. Если чего-то не хватает – сами добудем. Командир всегда найдет, достанет, решит, как и полагается с заботой о личном составе.

Как происходит набор?

-- Есть чат-бот – он информативный, администраторы добавили ряд вопросов, которые мы просили, тот же рост-вес. Вопрос не в чат-боте, а в кандидатах. Бывает, человек кидает анкету: «хочу воевать», есть боевой опыт, фото – крупный здоровый парень. Отправляешь ему инструкции – и он игнорирует, на связь не выходит. Зачем подавал заявку – непонятно. Но это никак не влияет на набор.

Помимо чат-бота, мы набираем людей сами, через «добровольческие каналы». Этот мир – узкий: один человек заходит к нам – и уже человек десять знают и тоже хотят.

Есть ли принципиальная разница между Минобороны и добровольческим корпусом?

-- Как таковой разницы нет. В Минобороны берут всех, и подготовленных, и неподготовленных, потом готовят так как выстроена система подготовки в частях формированиях. Свой личный состав мы же готовим сами и это другой вопрос, что к нам кто-то может не попасть по отбору.

У нас отряд специального назначения и другие задачи. Человек, который идет к нам, должен иметь боевой опыт – Чечня, контртеррористические операции, а лучше уже опыт СВО, потому что спецоперация уже четвертый-пятый год идет. Это основополагающие критерии. Смекалка, ум, боевая подготовка, физическая – это к нам, как, впрочем, в любое спецподразделение – у них такой же отбор.

А был случай, когда кто-то пытался «обмануть» систему?

-- Смешной момент был. Человек прислал свою фотографию, ей там шесть или семь лет давности, и мы его согласовали исходя из его данных и опыта, ну и пришел сюда. Оказался шире, чем на фото. Но мы все равно рассматривали его по профессиональным критериям. Не было такого, что мы ему «отворот-поворот» дали, просто исполнили его «желание по применению» в другом отряде.

А если к вам приходит человек, который где-то «засветился» как «пятисотый», вы это проверяете?

-- Конечно. Для этого мы и проверяем. У нас служба безопасности есть. И Центр «Барс-Сармат» проверяет людей, и мы проверяем по своим каналам. Потому что командир давно на войне, его все знают, он многих знает. Помимо того, что нам предоставляет сведения Центр, – положительные, отрицательные, – мы тоже смотрим.

«Пятисотый» – это ведь отказ от выполнения боевой задачи… – у нас такого нет, мы за все время СВО еще ни от одной задачи не отказались, равно как и не допустили невыполнения.

Девушки в подразделении есть?

-- В 81-й бригаде спецназначения «Медведи» (мы до недавнего времени так назывались) было много девушек: штурмовики, снайперы. Проходили отбор наравне. У нас такого разделения нет, если девушка подготовлена и подходит по критериям – мы рассматриваем. Но нужно понимать: в боевой работе есть моменты, где чисто физически девушка может не справиться, например, оттащить раненого. Поэтому смотрим индивидуально под конкретные задачи.

Как сейчас обстоят дела с беспилотниками? Кто сильнее – мы или они?

-- Мы растем, и враг тоже растет. У них разведка работает, они знают, кто и где. Когда «Медведи» работают серьезно, они это видят. Наш лозунг – «бей врага и жги». Это противостояние, охота друг на друга. Никогда нельзя недооценивать противника. Они растут в профессионализме, как и мы. Но мы своим профессионализмом подтверждаем, что мы для них – опасность.

Качество передачи видео на наших дронах отличное, есть и со звуком. По частотам бывает по-разному: то мы впереди, то они нас догоняют, потом снова мы их обгоняем. Трофейную технику мы ловим, передаем специалистам. Если видят новую технологию, могут взять на вооружение, могут и не взять, если у нас уже есть лучше. Это естественный процесс.

В последнее время стало много прилетов. С чем это связано?

-- Война идет, она не останавливается. Линия фронта огромная. У них пять подразделений БПЛА насчитывается, но таких крупных, как наши два в России, «Барс-Сармат» и «Рубикон» – у них нет. Естественно, когда мы всю весну и лето серьезно работали по ним, они засекли, кто работает. Ну и началось ответное противостояние.

Почему, на ваш взгляд, мы идем медленно? Многие сейчас говорят о затягивании войны.

-- Я с этим не согласен. За четыре года той численностью людей и вооружений мы забрали огромные территории. Посмотрите на карту 23-го, 24-го, 25-го года – продвижение очевидно. И не надо забывать, сколько мы эвакуировали мирных жителей. У нас нет концлагерей для мирных, как у них. Мы берем города с учетом того, что это братский народ, там много людей, которые ждут Россию. Это щадящие методы, о которых говорил президент.

Мы идем таким, как Владимир Владимирович (президент РФ – Ред.) говорил, хирургическим методом, постепенно. И это «постепенно» – посмотрите на территории Запорожской и Херсонской областей, которые уже под контролем наших войск. Луганск, Донецк – тоже не маленькие. Просто представьте масштаб, линия фронта огромная. При таком раскладе мы идем не медленно.

У нас нет мобилизации, а у них – военное положение. Как вы считаете, это преимущество или наоборот?

-- На Украине реально военное положение, на улице забирают насильно, бросают в бой. При обмене телами погибших это все и показывается – 1 к 30.

У нас все добровольцы, мобилизация не проводится, люди идут сами, знают зачем и за что воюют. Второй, третий, пятый контракт… Лучшая подготовка, опытнее инструкторы. Говоря о преимуществе, посмотрите на показатели – все ясно само собой.

Потери есть?

-- Когда бригада была в составе добровольческого корпуса, насчитывала до трех тысяч человек – потери были минимальные, с учетом выполняемых серьезных штурмовых задач. А в составе «Сармата» у нас одна боевая потеря – «Пчела» (Сергей Колыхалов). Высокий специалист, инженер-взрывник, сапер, офицер, прошел Чечню и СВО, это был его третий контракт. Погиб летом 2025-го, выполняя боевую задачу. Он на доске почета у нас.

Как у вас выстроена работа штаба? У вас же много бумажной работы, а вы еще и боевой офицер.

-- Моя должность – начальник штаба батальона, заместитель командира. Бумажной работы много, но есть команда, знающая свои обязанности и с высоким профессиональным уровнем, что позволяет правильно распределять и выполнять возложенные на штаб задачи. На боевой работе нет такого: «это не моя обязанность». Если видишь, что какой-то участник провисает – включаешься и решаешь в моменте, потом разбираешься, но в целом все выстроено и функционирует, как и должно быть.

Чем отличается подход к решению задач здесь, на войне, от того, что было в полиции или в правительстве Москвы?

-- На гражданке в мирное время была такая позиция – при выявленном нарушении сразу разбираться в причинах, тратя время на сбор по данному обстоятельству – выполнение задачи могло затягиваться.

А здесь по-другому. Приведу в пример фольклор – сказ про повозку без колес. Извозчик может ехать на этой повозке, ожидая специально обученного человека, который подойдет и сделает, вместо того, чтобы выйти и прикрутить колеса. Здесь: я прикрутил, сделал, выполнил. Вот и все. Так нас учит командир: решить нужно быстро, задача должна быть выполнена, а уже потом спросить – где был человек, который должен был сделать, и почему его не было. Я такого же склада мышления.

Строгий вы командир?

-- Строгий или нет ответят подчиненные, а вот справедливый точно, от них не раз это слышал (улыбается). У меня все просто: есть обязанности, они должны выполняться. Здесь платят достойные зарплаты, люди пришли охранять свой дом, служить Родине, и я спрашиваю с людей как с «понимающих». Если тебя взяли на эту работу, выполняй. Если командиры должны решать за тебя вопросы, касающиеся выполнения задач, которые ранее были на тебя возложены, то, чем ты занимаешься? Долго ты у нас не задержишься, мы Родину защищать пришли как ни как, и все знали куда идем.

Дома кто ждет?

-- У любого человека есть те, кто его ждет. Про семью особо не говорю, но родные, близкие – они всегда ждут. Мы для этого здесь и работаем, чтобы у наших близких все было хорошо.

Что посоветуете тем, кто хочет попасть к вам?

-- Тем, у кого нет боевого опыта, – быстренько его обрести, показать высокий класс и прийти к нам. А у кого есть боевой опыт – присылайте анкеты, заявки. Всех рассмотрим. Командир лично каждого рассматривает, проводит беседу. Дмитрий Олегович тоже со всеми общается, знакомится.

Что будет с Зеленским после войны, если доживет?

-- Во мне говорит и человек, и тот, кто был на СВО. Как человек – прочитать ему нотации, отругать, отшлепать, в угол на горох поставить. А как человек, который видел, что он организовал, – должен ответить.

Он актер, и очень высокооплачиваемый. Президент РФ говорил: предатель должен быть наказан, я полностью согласен. А Зеленский – настоящий предатель: жил у нас, работал, всем улыбался, а теперь говорит и делает такое. Я доверяю нашему руководству – оно не обидит наших граждан, наших солдат и тех, кто уже погиб… Зеленский и весь этот режим – ответит.

Какого результата мы в итоге достигнем?

-- Дойдем до того рубежа, где начнется мирное время. Режим рухнет, его перестанут поддерживать. И снова будем жить мирно, единым народом. Нацистов будем выдавливать каленым железом. Победа будет за нами. По-другому не может быть.

Выставление авторских материалов издания и перепечатывание статьи или фрагмента статьи в интернете – возможно исключительно со ссылкой на первоисточник: «Время МСК».

Интервью с бойцом Центра специального назначения «БАРС-САРМАТ» Игорем Решетовым, позывной «Погранец» – героем СВО, добровольцем из Дружковки

О том, как уроженец Дружковки в 2014-м уехал «на пару дней» из Москвы на Донбасс, как под минами рассказывал маме про «шумный» перфоратор… О войне, которая началась в 2014 году, – герой СВО, 54-летний Игорь Решетов с позывным «Погранец», первый военный комендант Ясиноватой, боец Центра специального назначения «БАРС-САРМАТ», рассказал в интервью главному редактору «Время МСК» Екатерине Карачевой на одной из баз в Запорожской области.

Почему именно «Погранец»?

-- Служил в пограничных войсках, в отдельном отряде спецназа. Сначала при Советском Союзе, потом на Украине. В 2014-м мы были в Славянске, выбирали позывные. Там же все – «Тигры», «Волки», «Медведи». А я сидел, думал: ну, буду «Погранец»…

В Славянске вы оказались в самом начале. Как это произошло?

-- Я в Москве жил, у нас с товарищем своя фирма была по реставрации дерева. Началась вся эта тема, Крым прошел. Я говорю товарищу: «Ну, съезжу быстренько домой, все сделаю и назад». Вот до сих пор возвращаюсь. (Усмехается).

Приехал домой, а там уже блокпосты стоят. Походил недельку на эти блокпосты, стал старшим. Потом смотрю, ребята начали куда-то исчезать. Спрашиваю: «Где этот? Где тот?». Отвечают: «В Славянск уехали». Я, конечно, повозмущался: «Что ж молчали?» А потом и сам собрался. Приехал, там были стрелковские ребята (Игорь Гиркин (Стрелков) возглавил бойцов во время боевых действий в Славянске в 2014 году – Ред.), представился, получил оружие – и вперед.

Дружковка, откуда вы родом, дала много ополченцев?

-- Наш город, именно весной 2014-го, дал наибольшее количество ополченцев. К маю Донецк дал порядка 800 человек, по документам. А из Дружковки с населением 40 тысяч – 4,5 тысячи, из них около пары сотен девчонок зашло.

Помню, как первые трофеи появились. У нас же оружия не было. Ехал парень по трассе между Дружковкой и Добропольем, его колонна боевиков ВСУ остановила. Говорят: «GPS не работает, проводи до Краматорска». А он наш, из этих, как тогда говорили, «сепаратистов». Он говорит: «Да, я провожу, следуйте за мной». И повел. Нам по телефону отбивается: «Встречаем колонну». Мы подогнали бензовоз, колонну заблокировали. Ребята вышли с битами и вилами – разоружили. Так у нас первые автоматы появились. Правда, многое тогда отправили Стрелкову в Славянск.

Родители в Дружковке остались? Их не трогают?

-- Не хотят уезжать, старые люди. Дом не оставят, сидят под обстрелами. В 2015-м СБУ приходило, в подвал кидали. Они красавцы у меня, стойкие.

Я ж, когда уходил, маме сказал, что еду в Макеевку реставрировать кое-что местному бизнесмену. Сижу уже под минами, мать звонит: «Что там гремит?» Говорю: «Да тут молдаване перфораторами долбят, стену валят» (смеется). Потом, конечно, узнала.

Из Славянска ушли в Донецк?

-- Славянск – это самое начало, война началась в 2014 году, а СВО – это продолжение. В Славянске я собирал вот такие ручки-ножки детворы, которые минами порвало. Для меня это – война с первого дня.

И там были первые перемирия, во время которых украинская сторона в открытую проводила ротацию. Перед нами проходят части, нам запрещают стрелять, а они прямой наводкой бьют по городу. Мы смотрим на это дело. Было обидно до невозможности.

В июле 2014-го из Славянска ушли, он до сих пор под оккупацией.

Потом был батальон «Восток» и Ясиноватая?

-- Да, уехал в Донецк, в батальон «Восток», там дружковских много было. Стал замкомвзвода, через неделю – командиром взвода. На Саур-Могиле повоевал. Потом стал первым военным комендантом Ясиноватой. Город был разрушен практически полностью. Инфраструктуры не было: ни света, ни газа, ни воды, магазины закрыты, транспорт не ходит. Ничего не работало от слова вообще.

И вы восстанавливали?

-- Восстановил газ, запустил хлебозавод. На складах нашел почти 50 тонн муки, разыскал хозяина хлебозавода – он пек хлеб бесплатно. Я людям буханку в руки давал бесплатно.

Вскрыли все магазины, людей в первую очередь накормили, выдавали пайки. Это не «гумка» была, просто вскрывали супермаркеты. Сухой закон объявили, мародерство пресекал жестко. Водку выливал, бутылки разбивал.

Организовал бесплатное медобслуживание. Вскрыли аптеки, все медикаменты загрузили в машину, привезли в больницу. Собрал врачей и сказал: «Человек приходит на прием, назначаете лечение, он спускается на первый этаж, получает лекарства – бесплатно». «Скорую» запустили. Расставили баки с технической водой от пожаров.

Сходил в депо к главному инженеру, обосновал, что мне нужно 600 литров дизеля в сутки – не мне, а на город: «скорую» заправить, трактор для копки могил, хлеб развозить, генераторы для бомбоубежищ, Дом престарелых, перинатальный центр. Все это заработало и поддерживалось.

Похороны организовал. Был трактор, делали бесплатные гробы, кресты, венки. Хоронили тогда в среднем по 10-15 человек в сутки.

Мусор начал гнить на жаре – организовал уборку. Объявлял субботники: вы собираете мусор во дворах, я приезжаю с мусоровозом и привожу гуманитарку. Нашел водителей, они работали за еду.

Эвакуацию сделал. Вскрыл АТП (автотранспортное предприятие – Ред.), взял четыре автобуса – в первую очередь в Донецк везли стариков, женщин с детьми. Эвакуация была жесткая: мужчины – есть место, зайдешь, нет – иди помогай городу.

Воду дал уже потом. Сначала пожарные развозили, чтобы унитаз смыть. Потом запустили нормальную воду.

Я считаю, это самое большое дело, что я совершил за эту войну. Не бои, не подбитая техника. Это обычная работа. А тут я действительно помог. Спустя 12 лет приезжаю в этот город, меня узнают, помнят.

После Ясиноватой вы вернулись воевать. Было серьезное ранение?

-- 22 января 2015-го брали поселок Красный Партизан. Получил пять пулевых: оба легких, сердце, шея. Эвакуация была дикая. До Донецка 20 км, а везли почти 4 часа. Сначала на танке вывезли метров за 100, перекинули в какой-то «Жигуль». Обезболили, мне хорошо стало, я начал вставать и рваться назад воевать, а у самого кровь изо рта хлещет. Потом перегрузили в обшитый железом «Урал». Водитель с перепугу повез не по трассе, а по буеракам, там бочка с солярой опрокинулась, я в ней искупался с головой.

Потом реанимобиль, больница. 11 дней реанимации, а на 22-е сутки я сбежал обратно в окопы. Скучно было в госпитале. Потом к лету стало плохо, поехал в Москву, из легких откачали почти три с половиной литра жидкости. Подлечился и вернулся.

Как вы оказались в «Барс-Сармат»?

-- До этого был долгий путь. Был в 11-м полку, в Донецком аэропорту, на Авдеевской промзоне командиром роты до 2020 года. Потом был в «Каскаде» (МВД ДНР). В их составе, уже на СВО – Мариуполь, «Азовсталь» отбивали, дальше – под Угледар.

Про «Азовсталь» расскажите.

-- Мы зашли со стороны моря, заняли девятиэтажки, потом взяли террикон, который нависает над заводом. Это высота, оттуда вся «Азовсталь» как на ладони, бери и кушай. Мы перекрыли движение, держали их в подвалах завода. Никакого перемещения не давали. Однажды азовцы (*) на скорой к промзоне подъехали и начали своего раненого вытаскивать – автомобиль жаль, но по ним без сожаления отработал.

Просидели на том терриконе почти месяц

Под Угледаром чем занимались?

-- У меня была зона ответственности от Волновахи до Старомайорского, больше 100 км, и «свободная охота». Где проблемы с танками или дотами – я приезжал, отрабатывал. Набрал молодежи, обучил. Так натренировал, что потом приезжали инструкторы из опытных подразделений. Посмотрели 15 минут, как мы работаем, и остались на недельку-другую потренироваться с нами. Мои ребята ставили рекорды по дальности: сняли легковую машину с 7,5 километров. Второй контрнаступ Украины как раз на нас шел – отбили.

Что было потом?

-- Нас расформировали. Такое бывает, когда задачи меняются. Я ненадолго в бизнес ушел, магазины открывал в Донецке. Год продержался – плюнул. Пошел в «Барс-20».

Как в «Барсе-20»?

-- Там было тяжело. О командирах – промолчу. Условия суровые: без ротации, литр воды в день на человека. А тебе этой водой надо умыться, помыться, чай сварить и картошку сублимированную запарить. Ничего другого нет. Раненые у меня по неделе в окопах лежали – вывезти не могли. После такого сказал: «Фу». Решил зиму пересидеть дома.

Но в итоге подписали контракт с «Барс-Сармат». Почему?

-- Созванивался с «каскадовцами», а они тут. Говорят: «Заходи, у нас тут сказка». Ну, я и зашел. Пару недель как здесь. И правда, такого отношения я давно не видел. Напоминает «Каскад» – людей ценят, воспитывают специалистов. Потому что за свою войну я понял: грамотный командир – это тот, у кого потерь нет. Я командиром взвода стал в июле 2014-го, а первого бойца потерял только зимой 2016-го. У меня был свободный набор, ко мне мечтали попасть, потому что знали: «у него потерь нет».

Что скажете тем, кто только собирается на фронт?

-- Вот что скажу с высоты опыта – первые ребята, которые приезжали в 2014-м, они не за деньгами ехали. Они действительно хотели бороться. Нам в Славянске, когда первые деньги предложили – мы на командира посмотрели, как на больного. «Ты чего? Отдай нуждающимся, у них кушать нечего». Мы не за деньги. Я первую зарплату только в августе 2014-го увидел. И то – на обеспечение потратил, свои же добавлял и в минус уходил.

Слишком много ребят погибло, которые реально шли по зову сердца. Бывает, передергивает, когда вижу 30-летнего парня перед камерой: «Мой дед воевал, и я решил бороться с фашизмом». А сейчас отмени выплаты – некоторые, наверное, задумаются. Таких я на дух не переношу.

А почему ты, родной, в 2014-м не пришел? В 2015-м? Не знал? Не следил за тем что происходит? Решил идти на фронт – иди, а дополнительно желать ничего не буду.

Оглядываясь назад, как вы оцениваете все, что произошло с 2014-го года?

-- Тогда было тяжело. Было ощущение, что мы остались одни, и от этого было очень больно. Сколько людей с 2014 года положили. Мы примерно знаем, какие там цифры. Потом, спустя годы, видишь, как все обернулось. Для меня это – одна война. С 2014 года. Я здесь буду до Победы. Дружковку освободим, хочу обнять своих стариков-родителей…

06.02.2026 год, Игорь Решетов, «Погранец»

Умереть от тоски позабытым и нищим,

О, желания странные, есть ли в вас суть?

Мы все больше теряем и заново ищем

И уже не находим утерянный путь.

И печальный ответ колобродит у входа,

Раскрываются двери, а там – пустота.

И мы снова тоскуем и ищем свободы,

Приспособившись верить, что все это так.

Одного не пойму: неужели на свете

Растеряли любовь, словно бисер в траву?

На паршивых помойках голодные дети

Тоже ищут чего-то, чего не пойму.

Я и сам не дурак. Ни к чему оправданья

Несусветному бреду с названием «Жизнь».

Обложив бытие неоправданной данью,

А хотел бы с размаха на все положить…

И закрыться в тоске, и читать свои книги,

И не видеть позора мирской суеты,

Постигая все то, что монахи воздвигли,

Перейти за границу последней черты.

* бойцы полка «Азов» (признан террористической организацией и запрещен в РФ).

Выставление авторских материалов издания и перепечатывание статьи или фрагмента статьи в интернете – возможно исключительно со ссылкой на первоисточник: «Время МСК».

Интервью с ветераном СВО из Кирова Владимиром Козиным позывной «Молодой», ушедшего на фронт в 72 года

Ветеран СВО Владимир Козин из Кирова с позывным «Молодой» учился воевать с ядерным оружием, чтобы за две недели дойти до Ла-Манша. А спустя полвека, в 72 года, оказался в окопах под Клещеевкой. Сейчас он вернулся с фронта и пошел работать на завод, потому что «лежание на диване – плохой пример». О том, как начинал в «норах» и почему снова ушел бы на фронт прикрывать товарищей, 75-летний «Молодой» рассказал главному редактору «Время МСК» Екатерине Карачевой.

Владимир, большинство ваших сверстников думают о здоровье, даче, внуках. Что заставило вас в 72 года поехать на фронт? Был ли какой-то решающий момент?

-- Там было три момента. Первая причина – я оказался «не у дел». По жизни я вел очень активную жизнь: был мастером, технологом, создал кооператив, фабрику. А потом – провал в бизнесе. Хотел устроиться на завод – не берут. Иду в июне 2023 года с сыном по улице, а у здания администрации стоит шатер с рекрутингом. Зашли. Я говорю сержанту: «Хочу на фронт». Он: «А сколько вам?» – «72». Он ответил: «Знаете, я не могу вам отказать. Приезжайте завтра в военкомат».

Прошел комиссию за два дня – абсолютно здоров. Подписал контракт. Семья не знала, всех поставил перед фактом.

А другие причины?

-- Вторая – у меня молодые дети. Лежание на диване – плохой пример. Третья – сын, ему уже 21 год, сказал: «Папа, это мне идти надо». А я ему: «Твоя задача – образование, профессия, семья. Вот и занимайся». Он, кстати, после моего ухода снял квартиру, подготовился, сдал ЕГЭ и сейчас учится в Питере на режиссера.

Не было страха, что можете не вернуться?

-- Знаете, страха не было вообще. Даже в окопах. То ли возраст, то ли какое-то осознание прожитых лет. Был момент – на передовой от роты 12 человек, я 12-й. Отпусков, замены нет. У меня был принцип: «Делай, что должно, и будь что будет». И все. Никакого страха.

Вам дали не «теплое место», а сразу в штурмовую роту?

-- Я попал в 12-ю роту. Каждая третья в батальоне – штурмовая. Вот и я оказался в штурмовой. Война есть война. Теплые местечки все заняты, а место в окопах – для всех есть. В окопах я был наравне со всеми, невзирая на возраст. Война всех уравнивает.

Помните свой первый серьезный штурм?

-- Как раз весной, снег растаял. Задача была не брать высоту, а разведать и выявить огневые точки. Работали под Клещеевкой вместе с бойцами подразделения «Ахмат». Их было шесть человек в засаде, и нас двое. Мы прикрывали их, держали оборону на фланге. Они открывали огонь, провоцировали противника на ответ, а мы помогали фиксировать и передавать координаты выявленных целей для артиллерии или авиации. Задача была – «ослепить» врага и понять, откуда он бьет.

Что было самым сложным в быту?

-- Физически тяжел был бронежилет. На один штурм я пошел без него – понял, что с ним точно не выберусь из затопленного окопа, а без него – есть шанс. А так… холод, сырость. Вначале жили в «норах», а не в блиндажах. Окопная свечка – и свет, и тепло. График был: 20 дней в окопах, 2 дня на помывку. Плотно.

Как оцениваете снабжение и поддержку гуманитарной помощи?

-- Очень сильно выручала. Просто огромное спасибо тем людям, кто ее собирает и отправляет. Нам это очень помогало. Проблем с питанием не было, государство обеспечивало. Но гуманитарка – это то, что реально поднимало быт и дух. Теплые вещи, термобелье, хорошие сапоги, медикаменты, какие-то лакомства. Без этой помощи было бы в разы тяжелее. Это была настоящая поддержка от страны, от наших людей.

А что из гражданской жизни пригодилось на фронте?

-- Опыт. У нас в основном были «возрастные», 50 плюс-минус. И жизненный опыт очень сильно помогал. Например, на полигоне разместили в брошенной пятиэтажке, зима. Мы, возрастные, сразу смастерили буржуйку, пробили отверстия, вставили трубу – и отопление сделали. Молодежь до этого не додумалась бы.

Чем взрослые бойцы отличаются от молодых?

-- Пониманием последствий. В госпитале видел парня, 20 лет с небольшим. Пошел в штурм в легких берцах. Отсиживался под разбитой техникой, ноги отморозил, теперь инвалид. Я же сразу, как попал на передовую, пошел на склад гуманитарной помощи за зимними сапогами с чулком – спасение в окопах. Пришел в «нору» после боевого задания, чулки снял, высушил. Молодые не думают, что будет дальше, а подсказать им некому.

Вы были ранены?

-- Нет, по болезни попал в госпиталь. Воспаление, а потом и онкологию обнаружили. Подлечили, стабилизировали. Сейчас у меня трубка в животе, поэтому уже не годен. Но если был бы здоров – пошел бы снова на фронт.

Как вас экипировали? Говорят, в начале СВО было сложно со снаряжением.

-- Я попал в бригаду, которая формировалась на базе ЛНР. Вооружение было очень разномастное. На полигоне выдали по списку: на четверых – автомат Калашникова, пулемет Калашникова, винтовку Мосина образца 1943 года и гранатомет. С российскими частями, особенно с десантниками, сравнения не было – у них экипировка и вооружение были на порядок лучше, можно было позавидовать. Так что, с «мосинкой» я на передовую и прибыл.

Вы в 1971 году учились в военном училище. Там готовили к другой войне?

-- Абсолютно. Нас, ракетчиков, готовили к войне моторов, ядерных ударов, мы рассчитывали зоны поражения для танков, мотопехоты. И цель была другая – две недели для того, чтобы идти к Ла-Маншу, захватить всю Европу. Вот какая война должна была быть по планам. Никто про окопы вообще не говорил. А эта война – другая. Совсем.

С чем можно сравнить то, что вы увидели, может с Великой Отечественной?

-- Как небо и земля. Самый показательный момент: жара, 40 градусов. Лежим под кустом, а рядом тренируются операторы БПЛА. И вдруг коптер летит на меня, сбрасывает груз… бутылку с водой! Прямо в метре. Они меня видят, а я их – нет. Вся война теперь – дроны, артиллерия. Пулевых ранений в госпитале почти не видел, только осколочные.

Быстро привыкли?

-- Ко всему привыкаешь. Идешь, видишь оторванную ногу в берце… и говоришь себе: «Нет, это муляж. Не гони». Думал в тишине о семье, конечно. А так… погибают в основном в первые дни-недели. По неопытности. На минах. Не там шагнул.

А вам как удалось пройти больше года без ранений? Повезло?

-- Мне вначале помог командир бригады, полковник. Когда нас распределяли после полигона, он строй обходил, спрашивал. …Увидел меня, спросил: «Боец, тебе сколько лет?» Я говорю: «72 года». А он: «Ты 51 года? У меня отец 51 года, но его не взяли добровольцем». И тут же говорит начальнику штаба: «Запомни, этот боец – мой крестный отец». Вот это и помогло. Меня сначала оставили при роте, в обеспечении, не сразу на передовую. Это дало время втянуться, осмотреться, понять немного что к чему.

Изменила ли СВО отношение к простым вещам: горячей еде, тишине?

-- Я и раньше не был избалованным. Охота, рыбалка, горные лыжи… А вот крысы… С ними отдельная история. Жили вместе. Окопную свечку украсть могли в мгновение. Я приспособился: резал пластиковую бутылку пополам, складывал в нее вещи – они не могли утащить. А так тащили все, что видят.

Вы вернулись к мирной жизни. Чем занимаетесь сейчас?

-- Мне повезло, взяли на мой родной завод – кировский «Маяк». Работаю мастером производства на участке точной сборки. Обучаю ребят. Изделие у нас уникальное, такое больше никто не делает.

После возвращения – кажется ли что-то другим, может странным, необычным?

-- Люди в целом хорошие, отзывчивые, особенно к участникам СВО. Но вот бюрократия… Я до сих пор не могу сняться с воинского учета. Военкоматы документы теряют, приходишь, а тебе говорят: «сегодня неприемный день». Страна воюет, заводы в три смены работают, а эта машина… Она отдельно живет, какой-то своей жизнью.

На заводе у нас – планы увеличиваются, нужны люди. Но беда в том, что молодежь часто приходит совершенно не готовая. Их ничего не интересует. Говорю: «Ребята, пройдитесь по цеху, посмотрите, что делают». Нет, не идут. У всех телефоны в руках, клиповое мышление. А вот мужчины за 40, особенно те, кто с СВО вернулся, – с ними очень просто. Они понимают, зачем пришли и что надо делать.

Если бы ваш ровесник сейчас раздумывал – ехать или нет, что бы сказали?

-- Флаг ему в руки. Решать ему.

А что молодым, кто подумывает о контракте?

-- Молодым… Это должен быть очень осознанный выбор. Поймите: я прожил жизнь. У меня дети выросли, я все успел. Если погибну, ничего не изменится. А молодой парень, не дай бог, погибнет или станет инвалидом – вся жизнь под откос. Если есть сомнения – не делайте этого.

Что пожелали бы тому, кто все-таки решился?

-- Относиться с тем же принципом: «Делай, что должно, и будь что будет». Это снимает многие страхи.

Каким вы хотите видеть будущее России, ради которого пошли?

-- Сильной, независимой страной, чтобы мы гордились, что здесь родились. У нас есть все, чтобы быть первыми. Европа? Да на кой черт она нам сдалась? У них только евро на бумажке, а у нас – все. Надо только закончить Победой. Других шансов у нас нет. Только Победа.

Наши читатели не узнали бы историю героя СВО Владимира Козина, если бы не помощь Фонда «Защитники Отечества» Кировской области.

Выставление авторских материалов издания и перепечатывание статьи или фрагмента статьи в интернете – возможно исключительно со ссылкой на первоисточник: «Время МСК».

Интервью с бойцом Центра специального назначения «БАРС-САРМАТ» с позывным «Роналду» о футбольном прошлом, взрослом решении и защите неба

Он мог бы бить по воротам в Испании, а бьет по украинским дронам в зоне СВО. 20-летнему москвичу с позывным «Роналду» пророчили футбольное будущее, но он подписал контракт с Родиной, уйдя добровольцем в Центр специального назначения «БАРС-САРМАТ». Главный редактор «Время МСК» Екатерина Карачева встретилась с бойцом подразделения, чтобы узнать: зачем проверять себя на прочность, если вся жизнь впереди.

Почему Роналду?

-- Это мой кумир. Я занимался футболом 14 лет.

Где играл?

-- В Испании. За юниорскую команду «Атлетико Мадрид» — это топ-3 испанского чемпионата. Жили в спортивном лагере, нас полностью обеспечивали, перелеты оплачивали. Когда вернулся в Россию, играл за юниорские команды «Зенита» и «Химок».

И вместо продолжения карьеры ты пошел на фронт?

-- Я решил учиться, поступил в колледж в Москве. Но нужно было решить вопрос с армией. Увидел, что вместо срочной службы можно подписать контракт и пойти на СВО. Подумал: это лучший способ помочь стране и заодно проверить себя на прочность. Хотелось превзойти ровесников, сделать шаг, который осилит не каждый.

Ну и как, проверил?

-- Думаю, да. Уже несколько месяцев я здесь, в мобильной огневой группе. Моя задача – сбивать вражеские дроны. В отряде «БАРС-САРМАТ» все друг другу братья. Попросишь кого угодно помочь, подсказать – никто не откажет.

Уже можешь по звуку определить, какой дрон летит?

-- Конечно (улыбается). Разведка идет тихо, а боевой – тяжелый, на нем висит взрывчатка, поэтому он шумит сильнее. Нам передают информацию, какой примерно дрон может появиться, плюс ориентируемся по звуку.

Сбивал уже?

-- Сбивали. Иностранного производства.

Как часто бывают атаки?

-- Периодами. Неделю их много, неделю – одна-две штуки. Противник подгадывает погоду: им нужно безветрие, чтобы дрон долетел. А мы на посту всегда (подмигивает).

Первый выход помнишь?

-- Да, это был Новый год, в ночь на 1 января 2026 года. Мы приготовили ужин, ждали. Дроны летели по другому направлению, наши напарники работали по ним, а мы были наготове на своей линии.

Мама как отреагировала, когда узнала, что подписал контракт?

-- Сказал ей за три месяца, пока оформлял документы. Переживает, конечно, но ответила: «Ты уже взрослый, это твое решение».

У тебя, я знаю, семья уникальная: и врачи, и авиастроители.

-- Да, почти все родные по женской линии – стоматологи, мама и бабушка – врачи. А мужская половина, кроме дяди, он хирург – связана с авиацией: дедушка был летчиком-истребителем, дядя работал в «Аэрофлоте», отчим занимается производством оснастки для самолетов. И все они меня поддерживают, гуманитарную помощь сюда отправляют.

Авиация или стоматология: что выберешь после службы?

-- Мне ближе авиация. Хочу в московский МАИ, развиваться в теме беспилотников или производстве оснастки для самолетов. Но там будет видно.

Что скажешь ровесникам, которые ищут способ избежать армии?

-- Кто «хочет избежать» – это вообще о другом… а для тех, кто собирается служить – есть выбор: «срочка» рядом с домом, или контракт на СВО. Я свой выбор сделал. Каждый мужчина должен пройти через это, доказать себе, что он на что-то способен. Поступками. Год пролетает быстро, когда занят делом. И на душе становится спокойно от того, что помогаешь стране.

О чем мечтается на позиции?

-- Люблю Алтайский край. Хочу после службы собрать друзей и поехать туда, в горы. И обязательно съездить в монастырь в Дивеево под Нижним Новгородом. Это мое место силы. Поблагодарить Бога за все.

Главное правило в жизни?

-- С детства помню: «Дорогу осилит идущий».

Фото: «Время МСК»

Выставление авторских материалов издания и перепечатывание статьи или фрагмента статьи в интернете – возможно исключительно со ссылкой на первоисточник: «Время МСК».

Интервью с ветераном СВО из Кирова Игорем позывной «Шмель», подписавшим уже пятый контракт, а также его супругой – Любовью

Кавалер двух орденов Мужества, доброволец Игорь Суходоев, позывной «Шмель», из Кирова подписал уже пятый контракт и снова уехал на СВО. На «гражданке» он водитель, возит грузы по области, а между рейсами – помогает доставлять гуманитарку для своих на фронт. Главный редактор «Время МСК» Екатерина Карачева побеседовала со Шмелем и его супругой Любовью, когда все вместе доставляли гуманитарный груз бойцам на передовую.

БОльшую часть последних трех лет Шмель командует артиллерийским взводом на одном из направлений. О том, почему Шмель снова и снова возвращается на фронт, как Любовь с сыном ждут его каждый раз из командировки, почему пятилетний сын Толя твердо знает: «папа – главный» – в эксклюзивном интервью по дороге на передовую («Время МСК»: Незримый фронт волонтеров России – репортаж из колонны с гуманитаркой).

«Просто уехал»: первый контракт и артиллерийское призвание

Игорь, давай начнем с самого начала. Как ты оказался на СВО?

-- В 2022 году просто сел и уехал. Никто не мобилизовывал. Созвонился с ребятами, которые уже были там, с ополченцами еще с тех времен. Поехал в «Редут».

Но у тебя не было военной специальности?

-- Нет. Я знал кое-что об артиллерийских прицелах, интересовался. А потом научился уже на месте. Когда приехал, сначала помог с АГС-ами – их много было у мобилизованных, но никто не умел с ними работать. Посмотрел, наладил. У нас даже орудий поначалу не было – считались штурмовым подразделением. А когда я показал, что можно делать с АГС, все захотели. Обучал людей работать на минометах. Потом стал замкомвзвода, затем командиром взвода огневой поддержки.

«Ад в замкнутом пространстве»: труба под Авдеевкой

Одна из самых ярких и тяжелых операций – та самая «труба» под Авдеевкой. Что это было?

-- Это была водопроводная труба, затопленная, длиной около трех километров. Ее нашли случайно возле наших позиций. Готовили операцию в абсолютной секретности – знали всего несколько человек. Долго выкачивали воду, измеряли, проходили. Местами она была продавлена, приходилось подкапываться. Протянули связь, подготовили выходы... Это был психологический ад. Представь: ты в замкнутом пространстве, над тобой враг и осознание, что, если что – все внутри могут погибнуть. Половина психологически не выдерживала.

Нашу вылазку тогда отменили, трубу законсервировали. Но опыт пригодился – операцию провели, когда я был уже «в отпуске» между контрактами. Это привело к освобождению Авдеевки. Опыт же использовали для следующих таких операций («Время МСК»: Авдеевка освобождена от нацистов вооруженными силами России).

На Курском направлении, говорят, западных наемников много было?

-- Да всяких хватало. Под Каучуком работали вместе с 810-й бригадой морпехов. Мы выехали на позицию, я на броне сидел, смотрю – стоит человек, не наш. Оружие бросил, руки поднял. Сам сдался. Выбора, видимо, не было. Мы его скрутили, связали, 810-й отдали. Румын оказался.

Что говорил? Зачем пришел?

-- Да ничего толком. Лопотал по-своему. Ребята морпехи потом с ним работали, русскому учили... Я только ножик у него затрофеил. Хороший ножик, с отверткой, с зажигалкой, ремкомплект. В аэропорту с ним не пропустили, номера там какие-то были, боевой, видимо.

Почему он снова и снова возвращается на фронт: «это как вахта»

Ты несколько раз возвращался домой и снова уезжал. Несколько дней назад подписал уже пятый контракт. Почему? Тебя «не отпускает»?

-- Не то, чтобы не отпускает... Это работа. Мне нравится артиллерия. Все эти расчеты, тысячные, прицелы – это мое. Я делаю это хорошо и понимаю, что приношу пользу. Как вахта. Когда идешь добровольцем на полгода, это психологически легче, чем быть «привязанным» надолго. Отработал – поехал домой. Отдохнул – можешь снова. Многие так делают: кто-то любит зимой ездить, кто-то летом.

А были те, кто не выдерживал?

-- Конечно. У нас в Новоселовке случай был. Приехал парень, после срочки, в спецназе служил, отжимался хорошо, на полигонах бегал... А тут – реальность. Мы сидели в трубе под перекрестком, по нам работали танки, минометы. Эхо по трубе гуляет – жуть. Он в панику впал, бегает взад-вперед, трясется. Наш пулеметчик «Раптор» ему говорит: «Да не парься, один фиг мы все сдохнем» и смеется. А тот еще быстрее бегать начал (смеется). В итоге после первого же обстрела он сказал: «Я лучше гуманитарку буду возить». 500-й, ушел. А если бы он сразу на год контракт подписал, мучился бы сам и людей подводил.

Но это же не просто работа – это риск для жизни. Ты понимал, на что идешь?

-- Конечно. Но я шел осознанно. Особенно после того, как ВСУ в Курскую область зашли. Это уже принципиально наша земля.

«Пока не распишемся – никуда не поедешь»: история жены Любы

Любаша, а как ты встречала каждую такую новость?

-- Первый раз он просто поставил перед фактом. Уехал и сказал: «Все, я контракт подписал». Я была в шоке, очень расстроилась. Второй раз, в феврале 2023-го, было еще хуже. Он вроде дома, суетится, а потом в День защитника Отечества звонок: «Я с пацанами». Спрашиваю: «Где?» А он: «Контракт подписал». Я тогда очень обиделась. Повесила трубку. А потом думаю: что делать? Взрослый человек. Если он так решил, мне остается только принять. Третий раз я уже сказала: «Пока не распишемся – никуда не поедешь». Вот так мы и поженились.

Игорь, а история со свадебным платьем цвета «мультикам» для Любы – это твоя идея?

-- Да (смеется). Я сам заказал его в ателье в Кирове. Нашел расцветку камуфляжа, скинул, говорю: «Хочу такое платье». Они сделали. Планировали сыграть свадьбу, когда я был в отпуске, даже хотели на БТРе до ЗАГСа доехать. Но не сложилось по срокам. Расписались. Теперь платье висит в шкафу.

«Открытка для папы»: жизнь между разлуками

Любаш, а как живется, когда муж на фронте?

-- Первые контракты – это был сплошной туман. Работа, дом, постоянная мысль: как он там? Пока на связи – легче. Когда он был в артиллерии, могли часто общаться по видео. Я ему даже открытки «Доброе утро» в соцсетях отправляла. Подсадила его (улыбается). Если не отправишь – он звонит: «А где открытка?» А самое страшное – когда связь пропадает. Он предупреждает: «Не буду на связи». И вот ждешь этот срок. Если звонка нет – начинается паника.

Сын Толя как относится к тому, что папа – на войне?

-- Гордится. Всем говорит: «Мой папа защитник, он на войне». Он его очень ждет. Игрушки у нас в основном папа покупает – балует его. Толя на него очень похож: и характером, и даже повадками – придет, куртку бросит, как папа. Любит считать, математика – это у него от отца.

А у вас в семье кто главный? Этот вопрос возникает?

-- (Люба смеется) Был у нас с Толей разговор на эту тему. Объясняла ему, что глава семьи – тот, кто все проблемы решает, деньги зарабатывает, важные решения принимает. Говорю: «Ты пока этого не можешь, значит, не ты главный». Он тогда сделал вывод: «Значит, папа главный, а ты — нет». Теперь у нас такая присказка: если папа дома, Толя говорит: «Папа главный». А как только папа уезжает в рейс на грузовике или на фронт, Толя мне заявляет: «Мама, сегодня папы нет, так что ты – главная. На сегодня». Вот такой у нас временно исполняющий обязанности главы семьи (смеется).

«Будем жить»: планы, которые ждут своего часа

Люба, а какой ты видишь вашу жизнь «после»?

-- Мы уже участок в Кирове получили – Игорю дали, как участнику СВО. Будем строить дом. Небольшой, уютный. Он говорит, одноэтажный до 100 квадратов, не больше, чтобы по этажам в старости не лазить. А что будет дальше... Не знаю. Вижу, что его тянет обратно. Значит, так надо. Я научилась принимать его выбор. Главное – чтобы возвращался.

Игорь, а ты сам веришь, что вернешься с этого, пятого контракта и скажешь: «Все, хватит»?

-- (Задумчиво) Не знаю. Пока есть силы – буду ездить. Это моя работа. А там... как сложится.

Между контрактами Игорь возвращается к своему «бафику». Грузы по области, развозы, логистика. Но и здесь его путь часто лежит на СВО – только уже в качестве водителя, везущего гуманитарку своим парням. Не выходит из круга: кабина грузовика, артиллерийский КПП, снова кабина, снова КПП. «Это моя работа», – говорит он и про одно, и про другое. А дома его уже ждет вердикт сына: «Папы нет, мама – ты главная. На сегодня»...

Выставление авторских материалов издания и перепечатывание статьи или фрагмента статьи в интернете – возможно исключительно со ссылкой на первоисточник: «Время МСК».