FreeSkif

Холодный свет и гул ламп. Блестящая поверхность кафеля. Матовые стекла в дверях. Разлетающиеся эхо по длинным гулким коридорам. Холод нержавейки столика на колесиках. Тепло керамики чашки. Аромат клубники с нотками хвои. Прохлада стен, просачивающаяся через халат и свитер.

Облокотившись на стену, закрыв глаза и держа кружку уже не молодой мужчина говорил с с собеседником. Не глядя на реакцию, не смотря слушают его или нет, лилась речь и случайный слушатель, окажись он у этого импровизированного чаепития - может и удивился бы, но...

... и ты представь, наслушавшись чужих советов - решить, что ты осознанное, проработанное, многомудрое. Что любой проект теперь по плечу! Знание и мудрость - это книжка и личный опыт, но нет же ж! И ведь говорил, столько раз говорил, но кто послушает? Не торопись! Не надо! Замедлись, ползи как черепаха. Твои метания сделают только хуже, твое тело, твоя психика, твои, черт бы их побрал, меридианы. Что там ещё можно перегрузить? Да что угодно! Этому всему нежному, размягченному, нетренированному - не надо давать рывком силовую нагрузку. Не надо перед собой и другими выпендриваться, что ты ого-го! Да, первое время ты будешь двигаться со скоростью старой бабки, это будет раздражать, но ведь в этом и есть смысл. Дай своей нагружаемой системе привыкнуть и через месяц таких регулярных медленных нагрузок ты поймёшь, что можешь брать на себя много больше, а пульс не подскакивает, как бешеный. Но кто ж послушает...

Собеседник задумчиво смотрел в холодное отражение ламп на поверхности чашки. Потом так же молча протянул открытую ладонь и со столика в ладонь, лениво, словно нехотя, прыгнула ложечка, которую он тут же схватил. Помешивая парящий напиток - он произнес только одно: "... но кто же послушает...".

За полночь в дверь затарабанили с такой силой, что Никодим подскочил и схватился за ружье. Дела шли так плохо, что в любой можно было ожидать кого угодно, а в ночи добрые люди не ходят. Липкий, холодный пот покрыл лоб, а тулуп всё никак не хотел налезать и хозяин, плюнув, накинул его на плечи. Сердце стучало, как кузнец молотом, пока он шел к двери. Магазин не приносил дохода и люд начал уже шептаться, что хозяину впору бы плюнуть и закрыться. А где закрывшийся магазин - там и есть чем поживиться. Лишний мешок муки или соленья в зимнюю пору будут подспорьем в любом доме.

Сглотнув липкую слюну и вздохнув он скинул крючок и толкнул дверь. За дверью была темнота и лютый холод. Чертыхнувшись, нащупав выключатель - он включил свет и охнул. За дверью стоял человек в обмерзшей шубе, с непокрытой головой, со свисающими с седых косм сосульками. Шуба блестела коркой льда, лицо стянула тонкая ледяная маска. Уже поднимая ружье на непрошенного гостя - он охнул. Витеб. Старый мужик с окраины села, чья дурная слава даже местных мальчишек заставляла разбегаться и зыркать из укромных мест. Старухи всегда плевали Витебу вслед и качали головой. Пусть Никодим и приехал не так давно по меркам села, но успел нахвататься слухов, да и Витеб иногда заходил в его магазин. Брал немного муки, немного крупы и уходил, молча рассчитываясь и никогда не споря. даже когда Анька, сощурив свои бесстыжие глаза обсчитывала его вдвойне, а то и втройне. Народ, при входе Витеба в магазин, над дверьми которого красовалась цветастая вывеска “Лавка” зыркал зверем и всегда молча выходил, так что никто не говорил и слова. Да и не сказал бы. Витеба недолюбливали.

Кашлянув еще раз и приосанившись, но не ставя ружья на пол хозяин сощурился. “Витеб, ты чего по ночам шляешься? Мороз за 40, да еще и с непокрытой головой! Замерзнешь, кто тебя хоронить будет? Земля промерзла!”, - предательский голос едва не дал петуха.

Полуночник переступил с ноги на ногу, колыхнувшись всем телом. Хриплый голос прозвучал как из колодца: “Дверь прикрой. Хату застудишь, беды не оберешься потом.”.

Руки задрожали, лоб снова покрылся противным потом. Остекленелые глаза смотрели прямо, не моргая. Переступив еще раз с ноги на ногу ночной гость продолжил: “С рыбалки я шел. Лёд треснул. Ушел под воду и затащило под лёд. А мне рано уходить. Пусти к себе в дровник. Обузой не стану”. И тишина. Только деревья трещат от мороза.

“Пьянь. Навыдумывал. А чёрт бы с ним, замерзнет - пусть”, - метались мысли в голове. Не зная как отвадить, Никодим махнул рукой: “Иди! Только через улицу, лезь в окошко, дверь в дровник замело.”. Где-то в селе заскулила от мороза дворовая собака.

Утро пробилось янтарным светом через покрытые ледяными узорами окна. Вспоминая вчерашний кошмар, Никодим тряхнул головой и натянув тулуп, шапку и рукавицы, чертыхаясь через сугробы зашел в дровяник и охнул. Покрытая льдом шуба, непокрытая голова, смерзшиеся космы и бесцветные, покрытые льдом глаза. “Замерз. Не сон. Людей надо. Не самому же его отсюда вытаскивать”, - метались мысли. Никакого сострадания, только липкий страх. Груз бытовых проблем за месяца выжег всё сострадание и жалость. Тем внезапнее было, когда человек, проведший на лютом морозе ночь поднял голову: “За добро платить добром. Слыхал я, торговля у тебя идет не шибко. Слыхал, попа ты хотел приглашать уже. Лавку освятить. Всё так?”. Хозяин только и смог, что кивнуть. Не отрывая застывшего взгляда гость продолжил: “Будет тебе помощь. Попа не приглашай. За лавкой у тебя каморка есть, дощатая. Там до весны побуду. Твое дело - сходить в мой дом ночью. Под длинной лавкой доска березовая, темная. Её в сторону отставишь, руку просунешь. Промеж битого стекла тетрадка лежит там. Принесешь. В избе огонь не зажигай, беды не оберешься. Сделаешь?”. Никадим только и смог, что кивнуть. Горячий пот лился по спине так, что уже не хотелось никаких дров.

Прошел лютый-январь. Появилось солнце. Мороз еще был крепок, но лица людей стали будто светлее. Запирая вечером лавку и проследив. чтобы бойкая на язык Анька отошла подальше - тушил свет, зажигал свечу, отпирал заднюю дверь и впускал в лавку Витеба. Тот морщился от тепла, оставлял после себя лужи растаявшего снега и ходил промеж полок с принесенной тетрадкой, останавливался у мешков с мукой, крупами, сахаром. Раскачивался, закончив обход и уходил в свой дощатый сарай.

Никодим слушал, но не запоминал. Один раз Витеб сказал ему, что худа людям не будет. Что шепчет на прибыль. И действительно дела шли в гору. Жизнь торгаша налаживалась.

На скале́ было тепло и покрытое мурашками тело отогревалось после весеннего моря.

Внизу, в метрах тридцати - нарезало круги тело в полосатом купальнике. Ещё прошлым летом я приметил эти ягодицы, занимающиеся какой-то фигнёй.

Раз за разом, взмах за взмахом, пятьдесят метров в одну сторону, пятьдесят в другую. Механически, повторяя один и тот же гребок, поворачивая голову под одним и тем же углом. Это было ди́ко. Это было странно.

Плыть в море, особенно в скальном - это не плыть в бассейне. Где-то надо приостановится, где-то смотреть, что под тобой, где-то и вовсе лечь на спину и продышаться перед нырком. Сходу налететь животом на острый булыжник - мало приятного.

А я наблюдал. Ровно, отточено, механически. Прикидывая расстояние, взмах, скорость - техника отточена. Разница видна гла́зом, на прямой она уделает меня в первой трети стометровки. Впрочем это было не важно.

Резкий выпрыг ногой и я лечу с высоты третьего этажа в море. Бум! Фыркают вокруг пузырьки воздуха. Расступаются метровые водоросли, открывая морское дно. Тело привычно извивается и загребанием рук отправляет себя в нужную сторону, привычно переходя в кислородосберегающий режим.

Уже вечером, перед небольшим костерком со шкварчащими на горячих камнях черными ракушками мидий, под теплый бриз и горячий песок - я любовался звёздами.

Развитие тела спо́ртом это хорошо. Но море может дать много больше, чем тренировку техники. Ритм штормовых волн. Тренировки дыхания и привычку к давлению. Заплывы на километры без критической усталости. И бесконечный релакс после, обсыхая и греясь, под перекус из морских глубин.

Спорт - это хорошо, но он отсекает всё это. Превращает солёные воды, огромный мир в беговую дорожку. Спорт это хорошо, пока спорт не превратится в самоцель. Пока не наступит саморазвитие ради саморазвития. Это просто тупик, где всё заменят цифры.