Бубны из пещер, шаманы из скал
Расщелины в скалах считались со времен палеолита ритуальным и сакральным местом для шаманов. В частности, на территории Сибири в них проводился обряд посвящения, именно там шаман получал свой статус и свой бубен.
Также известно, что первобытные охотники часто использовали ущелья или расщелины для охоты, особенно в случае крупной дичи, чтобы минимизировать риски приближения к опасному зверю, более прицельно и сильно кидать копья и дротики, особенно до появления атлатлей-копьеметалок и луков.
Ещё мы знаем, что шаманизм – в известной степени основа всех существующих видов как религий в целом, так и любых мистических представлений и практик. Изображения шаманов находят, в том числе, как раз в скалах, наряду с изображениями представителей мегафауны, на которых охотились ещё первобытные люди.
Шаманский бубен делался из шкуры или внутренностей животных, а они часто забивались именно в ущельях, удобных для охоты. А как мы помним, шаман получает свой бубен именно в расщелине, войти в неё и выйти — это его испытание на пути к статусу шамана.
Наблюдается повторяющийся комплекс опыта у обществ охотников-собирателей: опасный ландшафт, коллективная охота, смерть животного, переход статуса и образ входа в иной мир.
Расщелина, ущелье или тесный скальный проход были прежде всего местом, где человеческая группа могла временно изменить соотношение сил с большим животным. В открытом пространстве бизон, лось, северный олень, тур или медведь обладают скоростью, массой, рогами и возможностью уйти. В узости ландшафта зверя можно направить, задержать, лишить манёвра; охотник получает устойчивую позицию, дистанцию и возможность действовать группой. Для позднего верхнего палеолита использование обрывов, ущелий, тупиковых долин и речных барьеров в загонной охоте отлично засвидетельствовано.
Именно поэтому расщелина могла стать местом не просто убийства, а превращения животного в добычу. Снаружи оно — опасное, сильное, почти «сверхчеловеческое» существо; внутри узкого прохода оно оказывается обречено, пронзено копьями, разделано, превращено в мясо, жир, кость, жилы, шкуру и инструменты. Для охотничьего общества это не просто бытовая операция, а событие, от которого зависит выживание группы. И почти неизбежно оно требует объяснения, благодарности, запрета, ритуала и памяти.
В расщелине животное умирает как зверь и рождается как человеческий ресурс; в той же расщелине человек может умереть как обычный человек и родиться как шаман.
Логика обряда посвящения становится более очевидной. Во многих сибирских и центральноазиатских традициях будущий шаман переживает символическую смерть: болезнь, расчленение духами, исчезновение, уход в нижний или горный мир, получение нового тела и новых предметов силы. Не обязательно буквально в расщелине, и не всегда с бубном — но образ горы, пещеры, отверстия, прохода и внутренности земли чрезвычайно естественен для такого опыта. Скала — не просто декорация, но материальная модель границы миров, одновременно земля, тело, утроба, могила и пасть.
Бубен тогда оказывается не случайным предметом. Он сделан из частей животного — кожи, дерева, жил, иногда с образами животных-помощников. Но важнее другое: он может пониматься как вещь, в которой соединены несколько превращений. Животное погибло; его тело стало материалом; материал стал бубном; бубен стал "транспортом" шамана; шаман через него возвращает группе добычу, здоровье, удачу и связь с теми силами, от которых зависит охота. Это не обязательно означает, что каждый бубен происходил именно от животного, убитого в конкретном ущелье. Но символическая логика "добыча даёт шаману его средство путешествия, а шаман возвращает охоте её смысл и успех" допустима.
Ущелье, пещера или скальная расщелина — это своебразное пространство, которое не принадлежит полностью ни людям, ни животным, но главное — оно позволяет создать локальную арену, где обычные правила игры можно изменить. Для охотника она может быть засадой; для зверя — ловушкой; для ребёнка — страшным местом; для посвящаемого — проходом; для умершего — дорогой; для духа — выходом из камня. Наскальные изображения в таких местах могли быть частью работы с этим пограничным пространством: закреплением памяти об охоте, обозначением права группы на территорию, рассказом о животных, ритуалом, обучением или попыткой вступить в отношения с невидимыми хозяевами местности. Существует теория о связи пещерного искусства с трансом и шаманскими практиками, но она всё еще остается лишь одной из многих конкурирующих моделей.
Итак, выходит близкая к мифологической схема:
Зверь "входит в камень" — в ущелье, ловушку, теснину.
Человек убивает зверя — но тем самым берёт на себя долг перед его силой.
Зверь становится вещами человека — пищей, одеждой, оружием, бубном.
Посвящаемый "входит в камень" — как зверь в ловушку или как мёртвый в могилу. И выходит другим — уже не просто охотником, а посредником между людьми, животными и духами.
Бубен — память об этом переходе, память о грани жизни и смерти. Он одновременно и остаток зверя, и голос грома, указующий путь знак нового статуса.
Охота на крупных животных создавала повторяющийся опыт предельной близости к смерти, коллективного риска, зависимости от ландшафта и необходимости оправдать убийство. А такие ситуации особенно хорошо рождают ритуалы перехода, рассказы о взаимных обязательствах людей и животных. И, разумеется, фигуру того, кто умеет пересекать границу между ними.
Поэтому расщелина могла быть одним из древнейших универсальных образов портала-перехода: одновременно охотничьим приспособлением, природным храмом, телом земли, пастью смерти и источником нового рождения. Не потому, что все культуры унаследовали один и тот же культ расщелины, а потому, что сходные материальные условия снова и снова становятся причиной конвергентной эволюции технологий, демонстрируя сходную символическую мысль.