Забытая история: как 100 лет назад Россия стала мировым лидером по... свободной кооперации
Картинка начала XX века в голове у среднего человека всегда одна: царь, городовой, бесправный крестьянин, лапти. Потом революция, и большевики вытаскивают страну из тьмы.
Картинка неполная до степени вранья.
Потому что параллельно с самодержавной вертикалью в России за двадцать лет выросла горизонтальная экономика такого масштаба, что в 1916 году экономист Туган-Барановский написал: по числу кооперативов Россия занимает первое место в мире, и такого темпа не знала ни одна страна. Это не публицистика. Это арифметика, которую потом аккуратно вычистили из учебников.
Что было
К 1 января 1917 года в России работало около 47 тысяч кооперативов. Структурно:
- 25 000 потребительских обществ (магазины в складчину);
- 16 500 кредитных товариществ (народные банки на местах);
- 6 000 сельскохозяйственных обществ;
- 3 000 маслодельных артелей;
- плюс ещё несколько тысяч производственных и кустарных.
Сколько в них состояло людей — вопрос, на котором надо остановиться. По прямым членским книжкам — около 14 миллионов. С членами семей, которых кооператив фактически кормил, — около 24 миллионов. Туган-Барановский в 1916 году с полным охватом давал и вовсе 84 миллиона — больше половины населения империи. Какая бы цифра ни была точнее — речь о феномене, втянувшем в орбиту от шестой части до половины страны.
И главное — что это вообще такое. Кооператив — добровольное хозяйственное объединение, где никто никому не начальник. Каждый вкладывает пай, имеет один голос независимо от размера пая, и получает долю не как дивиденд, а пропорционально участию. Звучит скучно. На практике это была машина, которая позволяла крестьянину Тамбовской губернии без связей, без столичного образования и без залога получить кредит под 8–10% годовых вместо 50% у местного ростовщика. Купить плуг по оптовой цене. Сдать масло не перекупщику за копейки, а напрямую в Лондон по биржевой котировке.
Без помещика. Без государства. Без партии.
Как сибирские артели вышли на мировой рынок
Самый зрелищный кейс — Союз сибирских маслодельных артелей, созданный в 1907 году в Кургане Александром Балакшиным. К 1917 году в Союз входило 1410 артелей, а его доля в общесибирской заготовке масла достигла 93%.
Это была не лавочка. Союз открыл контору в Берлине в 1912 году, в 1913-м — представительство в Лондоне, потом в Копенгагене и Нью-Йорке. Масло из Курганского уезда уходило в Англию, Германию, Швецию, Бельгию — в том числе Карским морским путём.
Премьер Столыпин в «Записке» 1910 года писал прямым текстом: весь рост экспорта масла из России — заслуга Сибири, и именно ей страна обязана приливом 47 миллионов рублей золота в год.
В 1912 году в Москве заработал Московский народный банк — всероссийский кредитный центр всей кооперации. Акции рисовал Иван Билибин, тот самый. К 1916 году оборот банка достиг 1,2 миллиарда рублей. Филиалы — по всей империи, отделение в Лондоне, агентство в Нью-Йорке. 69,6% акционерного капитала принадлежало мелким кредитным учреждениям, 12% — потребительским обществам. То есть это был банк, принадлежащий тем, кто им пользуется. Сегодня этому в курсах MBA посвящают отдельные.
Чаянов
Главное теоретическое имя за всем этим — Александр Васильевич Чаянов. Экономист, профессор, в 1917-м — товарищ министра земледелия Временного правительства (две недели), позже — исследователь крестьянского хозяйства мирового уровня.
Он сформулировал то, что тогда было революцией. Крестьянское семейно-трудовое хозяйство — не отсталая форма, обречённая раствориться в крупном капитале, а самостоятельный устойчивый уклад. И путь модернизации деревни — не превращать крестьянина в батрака на агрозаводе, а собирать его в горизонтальные кооперативные цепочки: производство остаётся семейным, а закупка, переработка, сбыт и кредит выносятся в кооператив.
Эту схему сегодня используют Дания, Нидерланды, Канада. Молочная Новая Зеландия — это по сути один огромный кооператив Fonterra.
Что было дальше
После Гражданской большевики кооперацию сначала разнесли вдребезги, потом, упёршись в пустые полки, опомнились. В 1923 году Ленин в работе «О кооперации» признал её одной из основ экономической политики. Известно, что перед написанием статьи он заказал в библиотеке книги по кооперации, и среди них была работа Чаянова 1919 года.
В годы НЭПа кооперация быстро восстановилась. Казалось, у страны снова есть шанс модернизироваться через ту самую горизонтальную схему, которую она уже один раз построила.
Дальше — по датам.
1927 год. Чаянова публично шельмуют, навешивают ярлык «неонародника и идеолога кулачества».
1928 год. Снимают с поста директора Института сельскохозяйственной экономии.
21 июня 1930 года. Арест. Дело полностью сфабрикованной «Трудовой крестьянской партии» — несуществующей подпольной организации, которой вменяли подготовку госпереворота. По тому же делу — Кондратьев, Макаров, Минин, Рыбников. Практически весь цвет советской аграрной науки.
Январь 1930 года. Постановление ЦК «О темпе коллективизации». Кооперативы — кредитные, потребительские, сельскохозяйственные — либо насильно сливаются в колхозы, либо ликвидируются. Слово «артель» формально остаётся: лучшей формой колхоза официально объявляется сельскохозяйственная артель. Но содержание меняется до неузнаваемости. В дореволюционной артели крестьянин входил с паем и выходил с паем, мог уйти. В колхозной — земля, скот и инвентарь обобществлялись принудительно, выйти было нельзя.
Кооператив по форме, госхозяйство по сути.
3 октября 1937 года. Военная коллегия Верховного суда СССР приговаривает Александра Васильевича Чаянова к расстрелу. Приговор приведён в исполнение в тот же день в Алма-Ате.
Зачем нам это знать
Не для того, чтобы сказать «как было хорошо в царской России» — там хватало нищеты, неграмотности и крепостного похмелья. И не для того, чтобы повторить советский тезис «капитализм был тупиком, спас только колхоз» — он строится на стирании из истории целого экономического уклада, который существовал и работал.
Важно другое. У России за двадцать лет до 1917 года был накоплен опыт массовой самоорганизации без государства, без партии, без идеологии. Десятки тысяч контор, своя банковская система, свой экспорт, свои теоретики мирового уровня. Это не интеллигентская мечта — это реально работавшая инфраструктура с миллионами участников.
Этот опыт был уничтожен дважды: физически — в коллективизацию и Большой террор; и культурно — через школьную программу, в которой о Чаянове и Московском народном банке не было ни строчки.
Самоорганизация — не свойство «других народов» и не привозная технология. У нас она была. В невероятных масштабах.
И её можно вспомнить.


