...Пригодилось Афины реченье. Побуждаемы сердцем, феаки Одиссею корабль снарядили до цветущей Итаки любезной. Возвратился герой, брег целует, обливаясь слезами, как будто мать покойную снова увидел. Успокоившись чуть, в дом свой старый устремляет шаги сын Лаэрта и, пресветлые боги, что зрит он?
Разоряют его чужеземцы! Ни коней, ни собак, ни покоя, только наглая свора проглотов вкруг сидящей, склонившись над станом, поседелой увядшей царицы!...
«Нет, — сказала ему хитроумность, — ты как знаешь, но тут без Афины, как без гладкого камня в уборной».
Одиссей покивал ей сурово, но лишь только собрался взмолиться, как обрушилась буря на остров. И из бури богиня явилась разъяренная, страшная ликом.
— Ах, мерзавец! Ведь так я и знала, ни во что ты вменишь свое слово! Снова будешь пищать, недостойный, докучать мне делами своими и позорить меня меж богами! Я и так на Олимп златозданный не решаюсь давно появиться. Мне ли, деве, терпеть Афродиты или Геры лилейнораменной злонамеренные насмешки?! Мол, у смертного я на посылках, не иначе — влюбилась, бедняжка!
Павши ниц, ей герой отвечает:
— Смилуйся, всеблагая Афина! Хитроумность...
— В Аид хитроумность! И тебя заодно с нею тоже. Если б мойры тебе не судили, что владеть благосклонностью будешь ты богини великой покуда, трех молений твоих не исполнит, то сейчас ты купался бы в Стиксе, с мрачным Цербером лобызался!.. А теперь — попроси и будь проклят!
Содрогнулись колена и сердце у знававшего битвы героя. Прошептал он:
— Благая богиня, трепещу я, а если и смею твой покой возмущать, то виною лишь страданье мое. Ты послушай...
— Знаю все! — отвечает Афина. — Прореки лишь мне внятно, что хочешь? Покарать ли соперников дерзких? Возвратить ли богатство Итаке?
— Что ты, нет! — Одиссей восклицает. — Покарать я и сам их сумел бы. У меня старый лук есть, и руки ратный труд не забыли покуда. А богатства... богатств мне не нужно. Все, чего я желаю — покоя. Но куда бы я стоп не направил, всюду — девы, и браки, и ложа. Даже в дом свой не мог я вернуться, чтоб и тут мне не выйти женатым! Многомудрая, сжалься, помилуй, сделай так, чтобы эта... царица... как ее бишь... не помню... она чтоб меня как-нибудь не дождалась. С женихом ль утекла на чужбину, в дом отца ли вернуться решила — что угодно! Прошу...
Разрыдался пред Афиной отважный воитель. Ну а та, пораженная просьбой, на него с удивленьем взирала, и светлели прозрачные очи, вместе с ними светлело и небо, и улыбка нежданная губы непривычные к смеху кривила.
Тихо молвила дщерь Эгиоха:
— Вот теперь понимаю я, смертный, чем привлек ты богини вниманье... В дом свой шествуй и не опасайся вновь застать там своей Пенелопы. На грядущее же сговоримся, что меня пустяками тревожить ты не станешь. Но коли еще раз поразить вознамеришься просьбой — что ж, рискни. Или исполню, или в бездну Аида низвергну — так и так будет мне развлеченье... Если б знали, — вздохнула Афина, — как скучны для бессмертных столетья, то из смертных, наверно, никто бы на Олимп своей волей не рвался.
Шлем поправила и воспарила.
Долго вслед ей смотрел сын Лаэрта. А потом на плечо тюк свой взбросил и отправился радостный к дому, предвкушая заслуженный отдых.
