Polinka.OMG

Polinka.OMG

Нам юмор строить и жить помогает. Из жизни главвредного редактора
Пикабушница
IdealLaleli
IdealLaleli оставил первый донат
поставилa 51 плюс и 4 минуса
отредактировалa 0 постов
проголосовалa за 0 редактирований
в топе авторов на 346 месте
27К рейтинг 444 подписчика 7 подписок 48 постов 38 в горячем

Всем девочкам посвящается

Любая девочка в любом возрасте периодически хочет на ручки. Она не всегда уверена, на какие именно, но точно хочет. И не верьте ей, когда она крутит пальцем у виска и говорит, что вы совсем долбанулись. Что она взрослая — какие ручки. У неё дети и мама. И посуда немытая со вчера. И собака. А младший вообще хомяка притащил. А заботиться обо всех — ей. И кормить. Хомяк вот на стол насрал. И в собачью миску. И в кресло. Даёшь больше грязи. И грязной посуды. И хомяков. А ещё работать надо. И продукты закончились. А у старшей «2» по математике. У среднего — по русскому. У младшего — по поведению и фингал. И этот чёртов хомяк ещё. Некогда ей.

Вы её не слушайте. Просто подойдите и сгребите в охапку — и на ручки сажайте. И держите крепко, чтоб не вырывалась. Прижмите к груди, как маленькую. И баюкайте. И говорите, что всё хорошо будет. И пусть рассказывает про хомяков, про посуду и двойки. И поплачет пусть. Зато потом как улыбнётся и как скажет вдруг: Вот и весна пришла…

Ручки — они такие, всё лечат.

Особенный город

Нью-Йорк. Каждый помнит его по своему. Мой Нью-Йорк непоследовательный, многоликий…

Я физически ощущаю его ещё в аэропорту. Он повсюду: в воздухе, в лицах людей, в звуках проезжающих багажных тележек, в гомоне репродукторов. И вот чего я никак не могу понять. То ли он искажает моё восприятие, то ли, наоборот, проясняет, но всё вокруг становится как будто чётче, ярче, острее. Как если протереть запотевшее стекло. Во мне столько радости, что хочется делиться ею со всеми. И я улыбаюсь как ненормальная, без остановки. А люди улыбаются в ответ.

Люди. Они в Нью-Йорке особые.

Вот идёт чёрный паренёк. Рваные джинсы, в руках бумажный стакан с кофе, в ушах наушники. Он пританцовывает в такт музыке, слышимой только ему. И вдруг как запоёт — самозабвенно, в голос. Замер, вскинул голову, глаза прикрыл: Aaаh, ah, woooh...

Ему навстречу типичный «белый воротничок». Костюм, дорогие ботинки, портфель Bottega. Он возбуждённо орёт на кого-то в телефон. Вдруг опустил трубку, встал рядом с тем, первым, и подхватил: When I see you again…

А вокруг всё движется, тарахтит, бибикает. Пёстрая людская река растекается в разные стороны. И только эти двое посреди неё, как островок. На пару минут они стали единым целым, слились в общей песне, чтобы затем вернуться в стремительный поток. Как будто два измерения внезапно соприкоснулись, наслоились одно на другое и снова распались на две параллели.

Я люблю этот город. Провинциальный Брайтон Бич, снобистскую 5 авеню, утончённый Гринвич Вилладж, экзальтированные Хеллс китчен и Бродвей, Уильямсбур, Гарлем; утопающие в облаках небоскрёбы, ночные огни, уличных музыкантов, Централ Парк с его большими музеями, большими деревьями и маленькой галереей Neue на углу 5-й авеню и 86-й улицы. Могу долго стоять у Линкольн центра и смотреть — снизу вверх — на летящего Шагала.

Нью-Йорк. Моя любовь. Моя пристань. Моё равновесие.

Среди стекла, металла и камня, в самом сердце этих громадин, живёт душа. Она пульсирует в каждом прохожем, в каждом деревце. Тонет в реке огнями вечернего города. Отражается от крыш всполохами утреннего солнца. Разлетается в небе стайкой птиц. Она, эта душа, и есть Нью-Йорк.

Показать полностью

Чуть не влипла

Зимой 2023 я поехала с подругами в Тунис, чтобы расслабиться, ибо настолько ушатала свою нервную систему за семь месяцев работы без нормальных выходных и с отгулами, чтобы спокойно поработать, что та выдвинула мне ультиматум: либо я шлю всех лесом, либо она шлёт меня. И я расслабилась --- да так, что на обратном пути чуть не влипла.

Девоньки, с которыми я прилетела, запасливые и хозяюшки, накупили себе всякого в Москву. И я, насмотревшись на них, тоже напихала целый чемодан, да так, что он еле закрылся. А ирригатор не влез. Ну и пофиг, — рассудила я. — Он же не жидкость. Засунула его в ручную кладь и забыла напрочь.

Для тех, кто с ирригаторами не сталкивался — это такая штука для гигиены полости рта: с резервуаром для воды и отверстием для разных насадок. Работает на батарейках. Включается кнопкой, жужжит и вибрирует.

Первый кордон я прошла, а на втором меня тормознули. Таможенница по-английски не говорит, общается на языке жестов.

Поманила меня пальцем, указала на сумку и изящно провела ладонью по своим красивым длинным волосам. Мол что там у тебя? Плойка? Или фен? Или что?

— Или что, — говорю. И лезу в сумку показывать. Ну а как ещё объяснить?

Достала. Протягиваю ей ирригатор.

— Вот, смотри!

Она взяла его в руки, покрутила, в глазах вопрос: что это за херня?

Я радостно подношу его ко рту, мол, вот же — для зубов!

Не понимает. Хмурится, брови вверх.

И тут я нажимаю на кнопку. До сих пор не понимаю, зачем я это сделала. Видимо рефлекс.

Из дырки, куда насадки вставляются, брызнули остатки воды. В таможенницу. И воды-то немного, но этого хватило.

Она побелела и отскочила от меня метров на 20. Боковым зрением вижу, как из-за стойки ко мне уже ринулись местные хлопцы. Понимаю, что всё, хана. Направляю ирригатор дыркой на себя и ору что есть мочи: NO POLONIUM! WATER!!!!

Таможенница моя, увидев, что я от воды не задымилась и не пошла язвами, подуспокоилась, пошла к хлопцам посовещаться. Вернулась, протягивает руку: дай сюда. Нехотя отдаю ей прибор и мысленно прощаюсь: ну всё, пока-пока, ирригатор.

Смотрю — а они там передают его друг другу, включают-выключают, хихикают.

— Ага, — думаю, — ясно, что вы себе напридумывали. Только вы, бедолаги, никак понять не можете, зачем там резервуар для воды и почему отверстие такое маленькое.

Ирригатор мне вернули, правда, так и не выяснив его истинного предназначения. Оно и ладно — девоньки-то мои в чемоданах везли картошку, лук и огурцы, а в ручной клади — помидоры. На память. И на салат — Старый Новый год же.

Так что да, умом нас точно не понять…

Показать полностью

Операция «Съесть корабль»

Весь в шоколаде – подбородок, щеки, нос. Даже трусы.

Ванька всё утро игрался со своими первыми за сегодня подарками – большой синей ракетой и набором начинающего волшебника. А потом мама с папой уехали в магазин и оставили его за главного. То есть одного.

— Мы недолго! – мама на бегу чмокнула его в голое плечо и хлопнула дверью.

Как был, в одних трусах и в новеньких кроссах с огоньками в подошвах, Ванька рванул к холодильнику. Времени-то мало, а там, на верхней полке, ещё с вечера томился его деньрожденьский шоколадный торт.

Ванька притащил табуретку, залез и аккурааатно вытащил вожделенную коробку.

— Я только одним глазком, – бормотал он, снимая крышку.

Торт был в виде космического корабля – ярко-красный, с синим хвостом, двумя иллюминаторами и открывающимся люком. Внутри два космонавта. Сверху восемь дырочек под свечки.

— Интересно, где у него двигатель? – Ванька задумчиво ходил вокруг торта. И можно ли догрызться до него, до двигателя, без помощи рук? Теоретически, конечно. Но как проверить?

Он наклонился и лизнул корабль прямо в иллюминатор. Потом ещё раз. Попытался укусить, но зубы соскальзывали с гладкого корпуса.

Тогда Ванька открыл люк и достал фигурки.

— Как настоящие! – мальчик восхищенно поводил пальцем по бело-голубым скафандрам. Даже эти крошечные кислородные баллоны за спиной.

Он ещё немного поигрался с космонавтами, а потом вдруг взял и откусил им шлемы. И баллоны тоже.

Теперь пути обратно точно не было – до прихода гостей оставалось два часа. И Ванька продолжил жрать корабль.

В двери заскрежетал ключ.

— Эй, именинник! Мы дома!

Первым в кухню вошёл папа и застыл с пакетами в руках.

— Алён, ну-ка иди сюда!

На столе валялась мятая коробка. Под столом сидел перемазанный Ванька с недогрызенным куском хвоста и несчастными глазами.

— Вань, ну как ты мог??

Но День рождения – светлый праздник и сплошная индульгенция. Поэтому всё пошло по плану, разве что свечи именинник задувал в салате Оливье.

Показать полностью

Страшный страх

Сцена, рампы, театр юного актёра. Мне семь и я на сцене. Мама привела. Маме хочется раскрыть в ребёнке потенциал и помочь социализироваться. А у ребёнка в анамнезе социофобия, воображаемые друзья и немного мизантропии, пока не очень выраженной в словах и поступках. Но всё впереди.

Я застыла и, кажется, даже дышу внутрь. Людей слишком много, свет слишком яркий. Чей-то голос по ту сторону света просит басню, а я продолжаю стоять и молчать. Для меня важна связь между звуком и картинкой, лицом и голосом. Но лица не видно за светом рамп.

— Про ворону и лисицу знаешь?

— Знаю..

— Ну давай, не бойся.. ну?... вороне где-то бог… ну что же ты?

А меня как будто парализовало — из-за света, из-за этих безликих голосов и от того, что все они чего-то от меня ждут. Со мной так всегда, когда вокруг много людей. Мне с ними некомфортно. Теперь мама наверняка расстроится.

С музыкальной частью я справилась без проблем. Крошечная мягонькая тётя в чёрном костюме села за рояль, наиграла нехитрую мелодию. Ободряюще улыбнулась: «можешь напеть?» Я напела, это не сложно. Она захлопнула крышку рояля и пальцами пробарабанила ритм. Снова попросила повторить. Это ещё проще: мама часто так делает, когда о чём-то задумывается. У неё сильные и ловкие пальцы — пальцы гитаристки. Мне нравится следить за тем, как чётко и выразительно они выстукивают разные ритмы. Я сразу же пытаюсь повторить. Пальчики ещё детские и так звучно у меня не получается, но ритм я всегда воспроизвожу безошибочно.

Вышли из театра. Мама молчит, я понуро плетусь рядом. И вдруг меня будто прорвало:

— Вороне где-то бог послал кусочек сыра… На ель ворона взгромоздясь, позавтракать было совсем уж собралась…. Мартышка к старости слаба глазами стала, а у людей она слыхала…. и тд. и тп.

Я тараторила без остановки, басню за басней. 

Мама вздохнула: «Что же ты там-то молчала?» Я пожала плечами. А она просто обняла меня и рассмеялась.

В этот театр мы больше не вернулись. Но странное дело — ступор ушёл. Страх сцены при этом никуда не делся, просто с тех пор он больше меня не парализует. Наоборот, я начинаю говорить, говорить, говорить — всё подряд. Во мне как будто включается автопилот. И страх потихоньку отступает.

Показать полностью

Ростом не вышел

Рыжий перерос меня годам к 10, а в свои 15 просто переставляет с места на место, чтоб лишний раз не делать крюк, обходя в коридоре. Смотрит умильными глазами и удивляется, как это я вообще хожу и не падаю с такими маленькими ножками.

Во мне 160 коротеньких сантиметров. Это на шесть сантиметров больше, чем в маме и на девять, чем в прабабушке. Среди женщин моей семьи я практически Гулливер. Все мужчины выше 185 кажутся мне представителями другой расы. Я не чувствую себя с ними хрупкой и беззащитной. Я чувствую себя гномом. C тех пор как ковид выгрыз мне участок мозга, отвечающий за память, и часть зрения, отвечающую за возможность видеть всё высокое и далёкое, я и лицо-то не всегда могу разглядеть как следует. Не говоря уже о том, чтоб запомнить. И как вообще запоминать то, что туманно?

Я полезла в генеалогию семьи и произвела замеры. Выяснила, что в моём прадеде было около 190 см, тогда как в прабабушке 151. В живых я их не застала. Когда впервые увидела их совместные фото — задумалась: как же они взаимодействовали с таким перепадом высот? Особенно меня интересовало, как у них получился дедушка, прастихоспади. Воображение у меня буйное, и оно рисовало мне чудовищные картины. Тьфу.

Есть у меня знакомая ростом 161 см, с 34 размером ноги и двухметровым бывшим мужем. Мне иногда кажется, что их общая дочь сразу родилась высокой.

— Как же вы этсамое?

— Ну как, неудобно. У меня хронически болела шея, у него — ноги: он каждый раз приседал, чтоб меня поцеловать.

Итак, 190 vs 151. Я взяла лист и начертила две вертикальные прямые в масштабе 1 к 10. Короткая прямая — прабабушка, длинная — прадед. Пририсовала им головы, торсы и остальное. Но этого мне показалось мало — масштаб не тот — я залезла на табуретку и проделала всё то же самое у стены, с рулеткой и линейкой. Сквозь эту наивно-абстрактную мазню неявно проступили инкарнации обоих моих пра-родственников. Кривые, но зато в полный рост.

…Вот тут у неё голова, где-то на уровне его груди. Приблизительно. Вот тут у него колени. Тоже приблизительно. Художник я, конечно, хреновый, но для наглядности сойдёт.

Чтобы её поцеловать, ему бы, действительно, пришлось присесть или поднять её повыше. И я представила, какие накаченные ноги он себе наприседал. И руки наподнимал. Она хоть и была маленькой, но даже небольшим весом можно отлично прокачать себе бицуху. Это я вам как спортсмен ответственно заявляю.

Недавно моя 180 сантиметровая подруга жаловалась, как ей с её ростом трудно подобрать мужчину нужного размера. А тут ещё конкуренция в виде таких как я. Интересовалась, зачем нам высокие, мы же можем и средних брать, и совсем коротких. Мол, у вас хоть выбор есть. Это ж счастье-то какое. Благодаря ей, я пересмотрела свою зависть к высоким женщинам. Им тоже нелегко, несмотря на бесконечно длинные ноги. Потому обращаюсь с просьбой к тем, кто как и я ростом не вырос: давайте проявим гуманность в выборе и оставим высоких в покое. В конце концов, маленькие мужчины тоже достойны внимания и любви))

Показать полностью
Истории из жизни
Серия Всякое

Как вырастить разбойников?

Кто-то грызёт ногти, кто-то — губы, а ребёнок моей подруги обгрыз диван.

Я люблю этого парня. Он всегда знает, чего хочет, и ест не из любви к еде, а из вредности. Я бы легко поверила, что именно он вдохновил Остера написать «Вредные советы», не будь они настольной книгой моего детства.

Помню, поехали мы как-то все вместе на море: я с Рыжим и подруга с сыном.

Первые пару дней мы купались, валялись на солнце и пили местное вино. А вот наши дети не пили, не купались и не валялись. Они быстро сколотили из местных мальчишек банду и принялись самозабвенно изводить окружающих. Как этот боевой интернационал между собой общался, мы не понимаем по сей день. Думаю, слова всё же переоценивают.

В нас отовсюду полетели жалобы: ваши дети то, ваши дети сё.

Мы пробовали играть в «моя не понимат», «кажется я оглох» и «это вообще не наши дети». Параллельно испытывали на детях воспитательные приёмы: нравоучали, ругали, шантажировали, подкупали, запирали.. Не сработало. Мы поняли, что из отеля их надо уводить. Но куда?

Сходили на разведку. Неподалёку обнаружился небольшой ТЦ и развалины какого-то древнего поселения. Одурев от радости, мы потащили туда наших цветочков — мол, вот вам мумии, клады и таинственные лабиринты. А ещё тонны мороженого с шаурмой. Но какое там. Камни их сразу не заинтересовали, ТЦ быстро надоел. А обезглавленная банда тем временем тосковала без своих вожаков.

И мы сдались — пусть сами разбираются. В конце-то концов, мы сюда тоже отдыхать приехали. После обеда, по-тихому, мы стали уезжать вдвоём с подругой, оставляя отель этой парочке на растерзание.

Возвращались затемно, мимо ресепшена пробирались ползком. Завидя нас, менеджер тут же начинал орать из-за стойки: «Ваши дети опять!..»

А что там ещё наши дети опять — мы знать не хотели.

И вот однажды мальчики прорыли туннель — от моря через весь пляж и вокруг — по периметру. Получилась глубокая траншея с болотом внутри. Рыли они долго и привлекли к работе тех детей, кто мог держать лопатку или копать руками. То есть всех.

Почему никто не обратил внимания сразу? Да божечки!

Представьте, что вы на пляже. Прямо перед вами море, вокруг белый песочек, сверху солнце, а под попой удобный шезлонг. И ежеминутное «Мам, помоги. Ма-ам, пошли! Ну ма-а-ам!» А тут ребёнок в зоне видимости, ковыряется в песке с другими такими же и не пристаёт! Да какая разница, что он там роет?

В общем, когда тоннель обнаружили, было уже поздно: строительство завершено, строители разбежались. К нам в номера пожаловала делегация из администрации с претензиями. Деваться некуда: пришлось закапывать.

Что было дальше? Дальше наш отпуск закончился. Нас провожали фанфарами и фейерверками, швыряли в нас цветы и пожелания никогда не возвращаться.

«Детей надо баловать — тогда из них вырастают настоящие разбойники», — однажды сказал Шварц. Помните? Ну так вот, не надо. И так вырастут.

Показать полностью
Истории из жизни
Серия Родня

Ленин против Пушкина

Своё детство я помню рвано. Помню гуманитарную помощь из консервов и сухого молока — бабушка делала из него самые вкусные на свете конфеты. Помню магазины с пустыми полками и длинные очереди. За чем стоим обычно выясняли в процессе. Главное — застолбить место, а остальное... Тогда, в эпоху тотального дефицита, нужным было всё — от трусов любого размера до шапок из шерсти гиппопотама.

Ещё помню книги. Много книг. Из них состоял мой мир, они подарили мне воображаемых друзей и определили будущую профессию.

Но лучше всего я помню бабушку. Она, как большая лампочка с мягким жёлтым светом, излучала тепло и спокойствие. Помню, случились у меня как-то вши, и я сидела дома. Только я, мои вши и бабушкино собрание медицинских справочников. Я нашла в них про чесотку — читала, чесалась и ждала бабушку. Думала, что вот она вернётся, и всё плохое из моей жизни сразу улетучится: и вши, и дроби, и тусклое осеннее небо. Бабушка приходила, мыла мне голову, вычёсывала частым гребнем дохлых вшей на двойной тетрадный лист в клетку, варила бульон с клёцками и помогала с математикой. И небо за окном светлело. 

Атмосфера в нашем доме была, прямо скажем, идеологически неустойчивой. Растили меня как попало. Кто такой Ленин я не знала: портрет отечественного вождя революции впервые увидела в детском саду и сразу же решила, что это Пушкин. Неудивительно. В нашей читающей семье крупным теоретикам марксизма предпочитали классиков от литературы.

Видимо поэтому на книжной полке прямо над моим письменным столом торчал бюстик Пушкина с бакенбардами и кудрями. И как ни старалась я поймать задумчивый взгляд его гипсовых глаз, он романтично глядел куда-то мимо.

С чего я решила, что этот лысый, лобастый человек с бородкой похож на великого поэта всея Руси, не пойму до сих пор. Но мне было пять и хер теперь разберёшь.

Оказавшийся не Пушкиным Ленин был лишь началом пути. Если соберусь когда-нибудь писать свою версию трилогии «Хождение по мукам», обязательно включу туда «Детский сад» и «Школу». Скажу лишь, что в неканоническом смысле сад стал моим чистилищем, пройдя которое я могла бы претендовать на приобщение к лику мучеников. Но в советском государстве такое не приветствовалось. Пришлось выбирать путь воина и учиться совсем не по-ленински драться мешком для сменки, предварительно напихав в него учебников.

Вообще я поняла одно: то, что закладывается в детстве, не выпилить никаким психологам и психиатрам. Оно остаётся в нас навсегда, живёт себе где-то в глубинах наших душ и потихоньку отравляет жизнь нам и нашим близким. Простите за лирическое отступление в патетику.

Бюстик Пушкина, кстати, остался, переехал с нами в новую квартиру и Рыжий в детстве думал, что это Путин. Такая вот идеологическая инверсия:)

Показать полностью
Истории из жизни
Серия Родня

Реквием по человеку

Ваня умирает.

Ваня умирает.

Ваня умирает.

Какой-то бред. Мне надо выплюнуть это из себя. Пробую, как всегда, текстом — на условную бумагу.

Позавчера звонила в больницу.

— Пациент в реанимации. Состояние крайне тяжелое.

— Он в себя приходил?

— Извините, но это всё, что мы можем сказать.

Полезла гуглить про крайне тяжелое, хотя в целом и так понятно. Но мне не нужно в целом.

Крайне тяжелое (предагональное) состояние — умеренная или глубокая кома, фубо-выраженные симптомы поражения дыхательной и/или сердечнососудистой систем.

Мы давно в разводе, почти не общаемся. Всё, что нас связывает — Рыжий, наш сын, и он лучшее, что могло случиться с нами обоими. По крайней мере для меня это так. Для Вани много лет было как-то иначе, с сыном он почти не общался, но мне сейчас на это всё равно. Мои воспоминания тёплые и светлые. Их столько сразу, что невозможно отбиться — всё лезут и лезут.

Когда мы познакомились, Ваня был чист и светел: высшего образования не имел, книжек не читал, искусством не баловался. Моим друзьям наш внезапный дуэт казался мезальянсом. В их кругу Ваня чувствовал себя неловко, как будто не к месту. Они умно шутили, цитировали классиков. Но потихоньку он втянулся: зачитал, увлёкся историей. В свободное время брал металлодетектор и катался с ним по российским городищам — всё мечтал найти клад. В итоге собрал большую коллекцию монет, которой хватило бы на парочку кладов. Про каждую монету мог рассказать целую историю. Попутно восстанавливал старинные горшки и сосуды — терпеливо подбирал черепок к черепку, бережно подгонял друг к дружке, склеивал почти бесшовно. Часами просиживал в исторической библиотеке, изучая старинные карты и документы.

Он жил в каком-то своем мире.

Он не был идеальным мужем. Не был идеальным отцом. Не был идеальным сыном. Но он был нашим неидеальным сыном, отцом и мужем.

После нашего с ним развода снова женился. Новая жена родила ему дочь. Потом села на соли. Потом подсадила его. Я до сих пор не могу понять, как такое могло произойти.

Он всегда был против наркотиков. Всегда. Говорил, что слишком многие из его окружения передохли от этой дряни. И что он не готов больше никого терять. И что трава — тоже наркотик. И ему плевать, хотите дуть — дуйте, но подальше от него.

Столько воспоминаний сразу, невозможно отбиться — они всё лезут и лезут.

Он редко пил. Поэтому кто в компании трезвый водитель? Ваня. Но однажды он взбунтовался: что я не человек? тоже хочу выпить! И выпил. И тут же захмелел. И захлопнул дверь, а ключи остались в квартире и мы ночевали в машине, тк запасные нам везли из загорода и довезли только к утру.

Помню, как внезапно у него начались сильные приступы — он думал, что сердце. Куча анализов, снимков, МРТ. Едем с ним на эскалаторе, он понурый, на меня не глядит. Вот, говорит, связалась с инвалидом. Оказалось — спина. Один сеанс у мануальщика решил проблему навсегда.

Помню, как поехала с ним на эти его поиски клада в Тверскую область на Рыбинское водохранилище. Нам обещали дом, баню, шашлыки. А там лес, палатки и дождь. Наша палатка — самая большая, самая мокрая и с комарами. Внутри всё хлюпает. Ночь, а Вани нет. Бродит где-то вдоль воды с металлодетектором, ищет. А я брожу без металлодетектора, с фонариком, ищу Ваню.

Помню, как он ненавидел Москву. И однажды летом в самую жару он уехал загород, а я осталась. Потому что мне с утра на работу. И мы всю ночь переписывались. Он присылал мне стихи, из которых я помню всего лишь строчку: …воздух чистый и прозрачный, только Кот без Кошки мрачный…

Он всегда называл меня Кошкой. Даже после развода.

Врач позвонил в тот момент, когда мы с деньрожденческим Рыжим, полным надежд и праздника, уже стояли перед входом в рестик. Сказал, что Ваня в глубокой коме и уже из неё не выйдет — полиорганные нарушения и повреждения мозга слишком серьезные.

И я стою на пороге в отупении и не знаю как держаться. За что держаться. И это я — богатырь, который всё всегда преодолеет, со всем справится.

И богатырь как-то совсем не по-богатырски пошла поревела на скорую руку в тубзике, промокнула глаза туалетной бумагой, пальцем вернула ресницы в стоячее положение и вернулась за стол — к сыну. Потому что нельзя раскисать. Не сейчас.

Вернулась домой. Позвонила его сестре и маме. Рассказала. Потому что богатырь и нельзя раскисать. Не сейчас.

Теперь сижу, пишу всё это и не знаю КАК рассказать Рыжему. А рассказать ему должна я — сама. Потому что богатырь. Потому что нельзя раскисать. Не сейчас.

Но я просто не знаю как.

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!