KostaGrass

KostaGrass

Пикабушник
Дата рождения: 20 апреля
1КК рейтинг 268 подписчиков 0 подписок 820 постов 438 в горячем
Награды:
Пикабу 16 лет! За разумный выбор 10 лет на Пикабу За победу в шоу «Самый-самый» За поиск настоящего сокровища Отпетый киноман За отличную память Уверенный пользователь ПК За контакт с инопланетным разумом С Днем рождения, Пикабу! За МегаВнимательность За свидание 80 левела За неусыпную бдительность Человек 2.0 За победу над кибермошенниками За победу в продуктовом сёрфинге За страсть к путешествиям За исследование параллельных миров
16931

Не отступать и не сдаваться.

Недавно дочку на олимпиаду отвёз по "окружающему миру". Пока ждал, историю услышал.

Жил был парнишка. Папа застрял надолго в местах отдалённых, мама лишена родительских прав. Воспитывает бабушка. Живут скромно.


Парень старательный, но учёба даётся тяжеловато. И как то раз на весь класс при нём на все лады расхвалили медалиста городской олимпиады по математике. И парнишка тоже захотел оказаться в зените славы. Трезво оценив свои познания, он остановился на предмете "окружающий мир". Неустаннная зубрежка предмета дала ему 1 место в классе. Это был пропуск на городскую олимпиаду.


Там он не попал в призы. Все участники запомнили его, поскольку после окончания олимпиады он подошёл к каждому и долго расспрашивал, какие вопросы попались. Всё записывал в тетрадку. В третьем классе история повторилась. Тот же пролёт, запись вопросов в тетрадь. И вот наконец 4й класс - и парень победитель городской олимпиады. Ему когда грамоту вручали, он крепился, но губы дрожали. Дай Бог ему не растерять это упорство в дальнейшем...

304

Чтобы помнили. Подвиг капитана Нечаева.

«Войдя в прорыв северо-западнее Богучара 17 декабря в 18 часов 30 минут, 24-й танковый корпус прошел с боями около 300 километров, уничтожив по пути... 6700 вражеских солдат и офицеров и захватив огромное количество военного имущества. Утром, 24 декабря, подойдя к станции, корпус с ходу атаковал ее с разных сторон... В это же время танкисты под командованием капитана М.Е. Нечаева ворвались на аэродром, где стояло более двухсот немецких транспортных самолетов, готовых к вылету. Но взлететь им не удалось».

Уже на другой день, 25 декабря, к станции Тацинской стали стягиваться огромные вражеские силы: танки, артиллерия, в небе появилась авиация. Враг атаковал то с севера, то с юга, бросая все больше и больше техники, людей, и, наконец, взял танкистов в плотное кольцо.


День 26 декабря 1942 года был самым трудным. На рассвете гитлеровцы начали круговой штурм Тацинской.

Ко второй половине дня комкор Баданов отдает распоряжение: ввести в бой часть своего резерва. Это были пять экипажей во главе с командиром батальона Нечаевым.

Не знал тогда Баданов, что всего за несколько минут до этого комбат Нечаев был тяжело ранен. Но, получив приказ, он попросил побыстрее стянуть ему рану бинтами и ремнями, чтобы приостановить кровотечение, и cкомандовал: «Вперед!».

Пять танков вихрем понеслись вперед. Вначале они не отвечали на шквальный огонь гитлеровцев, выбирали удобную позицию. Но вот командир отдал приказ вести прицельный огонь, и на заснеженных полях хутора Новоандреевского закипел жестокий бой. Длился он больше часа. На поле дымились семь вражеских танков. Три из них вспыхнули от метких выстрелов самого комбата. Но замерли на месте подбитые и подожженные четыре наши машины. На ходу оставалась одна, командирская. Нечаев не покинул поле боя. Продолжая широко маневрировать, он сдерживал натиск врага, не давая ему углубить прорыв. Но вот и на командирской машине заклинило башню, а при очередном маневре языки пламени охватили броню. Комбат принял последнее решение. Машина взревела еще сильнее, и, вся охваченная пламенем, устремилась на головной танк противника. Фашистский экипаж не выдержал, попятился назад, но уже было поздно. Нечаевская «тридцатьчетверка» с ходу врезалась в бок, и страшной силы взрыв разорвал и свою, и чужую броню...


Отважный комбат Нечаев Михаил Ефимович похоронен в поселке городского типа Тацинский.


Лига Памяти на Пикабу: http://pikabu.ru/community/pobeda

Показать полностью 1
166

Чтобы помнили. "Трефовый Туз".

Этот бой Лиля выиграла с большим трудом. Прилетев к аэродрому, она прошлась над стоянкой, где ожидала ее Инна, и села.

На земле уже знали, что Лиля возвращается с победой, поэтому Инна встретила свою летчицу радостной улыбкой:

— С десятым самолетом тебя, Лиля! Это твой немец выпрыгнул из самолета? Мы видели, как он опускался на парашюте.

— Угу. А где он?

— За ним поехали. Поймают, не убежит.

Она не стала расспрашивать Лилю о подробностях боя, так как видела, что даже удачный вылет не может вывести ее из того молчаливо-сосредоточенного состояния, в котором она находилась после гибели Леши.

Выключив мотор, Лиля откинула фонарь кабины и осталась сидеть в самолете, закрыв глаза. Только теперь она почувствовала, как устала. Нелегко достался ей этот фашист с трефовым тузом на фюзеляже. Дрался он классно, что и говорить!

Мысленно она снова повела с ним бой… Погнавшись за “юнкерсом”, которого ей удалось сразу же отколоть от группы, Лиля вовремя заметила “мессершмитт”, пикировавший на нее сверху. Прежде чем отвернуть в сторону, она успела послать вслед бомбардировщику длинную очередь из пулемета, однако расстояние между ними было велико, и очередь прошла мимо. Преследовать “юнкерс” дальше Лиля не смогла, так как “мессер”, на борту которого красовался большой трефовый туз, буквально повис у нее на хвосте. Завязался трудный бой.


Лиля всячески стремилась перейти в атаку, но это ей никак не удавалось. Она бросала самолет вниз, резко выводя его из пике так, что темнело в глазах, выполняла сложные фигуры, чтобы занять выгодную позицию для нападения, но противник был опытным и не уступал ей ни в мастерстве, ни в быстроте реакции. Наоборот, Лиля чувствовала, что этот фашистский ас намного искуснее – ей тяжело было состязаться с ним. Однако сознание того, что противник сильнее, только удваивало ее силы.

“Может быть, именно этот убил Лешу…” – подумала Лиля и, стиснув зубы, еще крепче сжала ручку. Выбрав удобный момент, она ринулась на врага, нажав на все гашетки… Не уйти ему! Однако каким-то непонятным образом фашист смог увернуться, и атака оказалась неудачной.

Сражаясь не на жизнь, а на смерть, Лиля напрягла всю свою волю, сосредоточила всю энергию, стремясь к одной-единственной цели – победить! В эти минуты, забыв обо всем на свете, не зная ни страха, ни колебаний, она думала только о противнике, о том, как уничтожить этот юркий, неуловимый “мессер”. Оставалось лишь одно средство – перехитрить врага.

Помощи ожидать было неоткуда: “яки” дрались с численно превосходящим их врагом где-то ниже, в стороне. Противник специально увел Лилю подальше от остальных, чтобы расправиться с “яком” один на один. Краешком глаза Лиля успела заметить, что Мартынюк, который дрался ближе других, вел бой сразу с двумя и ему самому требовалась поддержка…


Поединок затягивался. Чувствуя свое превосходство, немец часто менял тактику, словно вел интересную игру. Вот он, разогнавшись, резко пошел вверх и, сделав переворот, уже намеревался броситься в новую атаку, может быть последнюю. Но Лиля, вовремя разгадав его план, успела развернуть свой истребитель навстречу ему круче, быстрее, чем рассчитывал противник и, пользуясь выгодным положением, не теряя ни секунды, всадила ему в брюхо струю огня из пушки и пулеметов: “Вот тебе, гад!.. Это за Лешу…”

Фашистский самолет беспомощно качнулся, свалился на крыло и стал беспорядочно падать, разваливаясь на части.

Проследив за ним, Лиля увидела на земле взрыв и почти одновременно заметила в воздухе над землей белый купол парашюта. Немецкий летчик успел выпрыгнуть.

Теперь быстрее на помощь Мартынюку, на которого наседали два фашиста. Устремившись прямо с ходу в атаку на одного из них, Лиля дала возможность Мартынюку довольно легко справиться с другим. Оказавшись в единственном числе против двух “яков”, “мессер” поспешил выйти из боя и, набрав высоту, скрылся…

Лиля все еще сидела в кабине, откинувшись на спинку, вся расслабившись, когда услышала голос Инны:

— Лиля, посмотри!

— Что там, Профессор!

— Летчика твоего везут!

— Где?

— Да вон! Видишь, сидит в машине с нашими? Высокий такой. Это он, фашист!


Когда ее ждали специально для того, чтобы показать сбитому фашисту, всякое желание идти на КП у Лили прошло. Но возвращаться было нельзя: все-таки командир вызывал. Нехотя она потянула на себя дверь и вошла.

Немецкий летчик сидел у стола на табурете, сгорбившись, как-то неловко прижимая к себе левую руку. Лиля видела только его спину и затылок со вспухшей красной царапиной на шее.

Мартынюк прохаживался по комнате, а заместитель начальника штаба, который хорошо знал немецкий язык, объяснялся с пленным. Остановившись перед командиром полка, Лиля хотела было доложить ему по всем правилам, но Мартынюк, мотнув головой в сторону пленного, первый произнес:

— Вот, полюбуйся на своего аса! Крепкий орешек!


Немец по-прежнему сидел, не шевелясь, и Лиле захотелось увидеть его лицо. Какой он, ее противник, “трефовый туз”, который собирался убить ее? Она подумала, что ведь могло быть и по-другому. Могло случиться, что не она, а он, фашист, оказался бы победителем. Он хладнокровно убил бы ее и сейчас спокойно ужинал бы у себя дома, покуривая сигарету и хвастаясь новой победой. Ему бы и в голову не пришло, что дрался он с девушкой.

Замначштаба сказал что-то по-немецки, и фашистский летчик медленно и неохотно повернул голову. “Наверное, обо мне”, — подумала Лиля и встретилась глазами с летчиком. Она сразу поняла, что это был опытный, старый волк. Настоящий враг, умный, расчетливый. Уже немолодой, с седеющими висками, со светлыми острыми глазами на загоревшем худом лице. Свежая, вспухшая царапина продолжалась и на щеке, пересекая ее наискосок.

Немец вспыхнул и, презрительно скривив рот, отвернулся. “Не верит”, — догадалась Лиля и, вся сжавшись внутри, выжидательно посмотрела на Мартынюка. Она снова, как и тогда, в бою, почувствовала к нему ненависть. До этого момента ей, собственно, было безразлично, верит немец или нет.

Она сбила его, и все. Самолет его уничтожен, а сам он уже никогда не поднимется в воздух. Этого было достаточно. Что с ним будет дальше, ее не касалось. Так же как не интересовали ее те чувства, которые испытывал летчик.


Но теперь, когда она увидела на его лице презрение, ей захотелось доказать ему, что это она, Лиля, победила его. Не кто-нибудь, а именно она! Замначштаба опять оказал что-то немцу, и тот весь побагровев, сердито ответил ему.

— Понимаете, Литвяк, недоволен он! – произнес саркастически и в то же самое время возмущенно замначштаба.

– Видите ли, считает, что мы над ним просто смеемся…

Лиля сдержанно молчала. Командир полка повел головой, словно удивляясь, как это можно не верить: ведь Литвяк отличный летчик!

— Ты поговори с ним, — попросил Мартынюк. – Пусть знает, с кем дрался, кто его сбил. А то кичится, видите ли, своими наградами! Вся грудь увешана! Лиля молча согласилась с командиром полка: пусть знает фашист.

— Садись. Расскажи, как шел бой.


Она села на стул и увидела на груди у летчика несколько наград. “Ничего себе, нахватал за наши сбитые самолеты, гад! Сейчас я ему докажу…”

Сняв шлемофон, Лиля тряхнула волосами и нарочно расстегнула комбинезон так, чтобы немец мог видеть два ордена на гимнастерке. Теперь можно было хорошо рассмотреть его. На худощавом лице надменное, высокомерное выражение, хотя чувствовалось, что держится он настороже. Левая рука, перевязанная наскоро носовым платком, видимо, сильно болела, потому что он все время осторожно придерживал ее, стараясь делать это незаметно.

Мартынюк кивнул Лиле, продолжая ходить по комнате, и она, мрачно посматривая на немца, негромким голосом начала подробно рассказывать, как завязался бой, как вел себя противник, упоминая о таких подробностях, которые никому не могли быть известны, кроме них двоих.


Сначала летчик слушал то, то переводил ему замначштаба, с напускным равнодушием, опустив глаза и скептически поджав губы, будто хотел заранее предупредить, что все попытки обмануть его напрасны – он все равно не поверит. Казалось, он даже слушал невнимательно, пропуская многое мимо ушей. Но по мере того, как Лиля приводила все новые и новые подробности боя, выражение его лица менялось. Наконец, он настороженно поднял голову, все еще ни на кого не глядя, бросил быстрый, проницательный взгляд в ее сторону и, уже не пытаясь скрыть своих чувств, посмотрел на Лилю растерянно и смятенно. Потом опустил голову, сразу как-то обмяк, осел, сгорбился еще больше и слегка прикрыл глаза ладонью здоровой руки. Теперь он поверил, и это поняли все, хотя немец не произнес ни слова.

“Трефовый туз” сидел подавленный и жалкий.

Лиля поднялась. Она больше не могла смотреть на побежденного фашиста, который был ей противен. “Может быть именно он убил Лешу…” — опять подумала она.


Мартынюк подошел к ней и хотел что-то сказать, но внезапно немец вскочил, повернулся к Лиле и, выпрямившись, остался так стоять перед ней.

Действительно ли он, оказавшись побежденным, признал Лилино превосходство или просто сделал вид, Лиля так и не поняла. Да, собственно, она и не добивалась уважения с его стороны.

— Ну вот, — довольно произнес Мартынюк.

– Он сам попросил показать ему того русского аса, который в бою показал отличное мастерство и сумел победить его.

— Я пойду? – спросила Лиля.

— Иди, Лиля. Облегченно вздохнув, она вышла, не оглянувшись.


Подробнее о главной героине здесь: http://pikabu.ru/story/chtobyi_pomnili_lidiya_litvyak_nebo_n...


Лига Памяти на Пикабу: http://pikabu.ru/community/pobeda

Показать полностью 4
699

Чтобы помнили. "Мёртвая коробочка". Из воспоминаний Юрия Никулина.

Летом 1944 года мы остановились в городе Изборске. Под этим городом мы с группой разведчиков чуть не погибли. А получилось так. Ефим Лейбович, я и еще трое наших разведчиков ехали на полуторке. В машине — катушки с кабелем для связи и остальное наше боевое имущество. Немцы, как нам сказали, отсюда драпанули, и мы спокойно ехали по дороге. Правда, мы видели, что по обочинам лежат люди и усиленно машут нам руками. Мы на них не обратили особого внимания. Въехали в одну деревню, остановились в центре и тут поняли: в деревне-то стоят немцы.


Винтовки наши лежат под катушками. Чтобы их достать, нужно разгружать всю машину. Конечно, такое могли себе позволить только беспечные солдаты, какими мы и оказались. И мы видим, что немцы с автоматами бегут к нашей машине. Мы мигом спрыгнули с кузова и бегом в рожь.

Что нас спасло? Наверное, немцы тоже что-то не поняли: не могли же они допустить, что среди русских нашлось несколько идиотов, которые заехали к ним в деревню без оружия. Может быть, издали они приняли нас за своих, потому что один немец долго стоял на краю поля и все время кричал в нашу сторону:

— Ганс, Ганс!..

Лежим мы во ржи, а я, стараясь подавить дыхание, невольно рассматривая каких-то ползающих букашек, думаю: «Ах, как глупо я сейчас погибну…» Но немцы вскоре ушли. Мы выждали некоторое время, вышли из ржаного поля, сели в машину, предварительно достав винтовки, и поехали обратно. Почему наша машина не привлекла немцев, почему они не оставили засады — понять не могу. Наверное, оттого, что у них тогда была паника. Они все время отступали.

Нашли мы свою батарею, и комбат Шубников, увидя нас живыми, обрадовался.

— Я думал, вы все погибли,- сказал он.- Вас послали в деревню по ошибке, перепутали…

Так мне еще раз повезло.


А ведь неподалеку от нас во ржи лежали убитые наши ребята, пехотинцы. Мы потом, когда вернулись вместе с батареей, захоронили их. И только у двоих или троих нашли зашитые в брюки медальоны. Николай Гусев называл их «мертвой коробочкой». Медальон был из пластмассы и завинчивался, чтобы внутрь не проникла вода. Такую коробочку выдали и мне. В ней лежал свернутый в трубочку кусок пергамента с надписью: «Никулин Ю. В. Год рождения 1921. Место жительства: Москва, Токмаков переулок, д. 15, кв. 1, группа крови 2-я».


Коробочки выдавали каждому. И часто только по ним и определяли личность убитого. Неприятно это чувствовать, что всегда у тебя медальон «мертвая коробочка». Вспомнишь, и сразу как-то тоскливо становится.


Лига Памяти на Пикабу: http://pikabu.ru/community/pobeda

Показать полностью 2
2861

По дороге на работу.

Утром произошло. По дороге на работу. До этого с подобным встречался только в YouTube.

Проезжаю троллейбусную остановку. А у нас тупая конечная ветвь есть. Тролики с обеих сторон стоят прямо на обочине. И если их много реально мешают иногда разъехаться. Ну, да не в этом дело.

У меня привычка нехорошая. Я, если не уверен, не обгоняю. И на красный не езжу. Извините, воспитание в СССР плохое было. Вот и подъезжая к остановке, вижу троллейбус, и, памятуя о наших пешеходах, которые обходят его, как сзади, так и спереди, сбрасываю до 40. Чем вызываю гнев несущегося сзади счастливого обладателя Дэу Нексиа. Но здоровый по#уизм на моей стороне и я не разгоняюсь. В этот момент, едущий по встречке Лексус, вдруг выскакивает на мою полосу, чем вызывает уже мой справедливый гнев. Естественно торможу. И вдруг картина. Из-за троллейбуса боком ко мне под остановившуюся машину подпрыгивает и падает мужик. Хотел на капот, а упал на асфальт. Я выхожу, чтобы выразить своё «фу» этому бедолаге, но меня опережает водитель Лексуса. Оказалась, это девушка. Мужик-жертва, увидел её, и под достаточно жёсткий пендель в зад с её стороны с тихим – ойбляопятьона! – сорвался в утро. )))

Оказалось, этот тип из тех, кто таким видом вымогательства занимается. Девушка из Лексуса живёт рядом. И он под неё уже прыгал. Не столько пострадал, сколько она напугалась. Поэтому увидев его, она не стала моргать фарами. Как она мне объяснила, подумала, что я бы не понял что к чему. А вот на встречку вильнуть рискнула.

А мы говорим «баба за рулём…» и т.д. Не все.

Спасибо девушка! )))

Показать полностью
43

Житель ВКО заткнул кровоточащую рану в сердце тряпкой и пошел в гости.

Житель ВКО заткнул кровоточащую рану в сердце тряпкой и пошел в гости.

В Зыряновске в одной из квартир жилого дома произошла драка между выпившими мужчинами. В результате инцидента, мужчина ударил собутыльника ножом в область сердца.

Трое мужчин начали выпивать в ходе застолья. Мирно начавшийся разговор вскоре перерос в ссору между гостями, сообщает Times.kz.


В ходе скандала вновь прибывший взял со стола кухонный нож и ударил им мужчину, которого видел впервые, в область сердца.

Раненый, видимо, пребывая «под наркозом», как будто ничего не почувствовал. Увидев кровь, он заткнул рану первой попавшейся тряпкой и вышел из квартиры.


Тем временем раненый, как выяснится, побрел к своей знакомой, держась рукой за сердце. Увидев, что с ним, женщина вызвала «скорую». Удивительно, но в суде чуть не зарезанный до смерти, сказал, что претензий к обидчику не имеет.

"Мужчина признан виновным в совершении преступления, причинившего тяжкий вред здоровью, ему назначено наказание в виде ограничения свободы сроком на 3 года", – сообщили в пресс-службе Зыряновского районного суда ВКО.


С осужденного также взыскана в пользу государства сумма, затраченная больницей на лечение пострадавшего в размере более 100 тыс. тенге.

Показать полностью 1
2081

Чтобы помнили. "Хатынь"- символ трагедии белорусского народа.

Ни на одной географической карте не найти сегодня этой белорусской деревни. Она была уничтожена фашистами весной 1943 года. Хатынь (возможно, от белор. хата − дом) — бывшая деревня Логойского района Минской области Беларуси — стала символом трагедии белорусского народа, скорбной страницей истории времен Великой Отечественной войны. В память погибших 2 230 000 жителей Беларуси — каждом четвертом.


22 марта 1943 года озверевшие фашисты ворвались в деревню Хатынь и окружили ее. Жители деревни ничего не знали о том, что утром в 6 км от Хатыни партизанами была обстреляна автоколонна фашистов и в результате нападения убит немецкий офицер. Но ни в чем не повинным людям фашисты уже вынесли смертный приговор. Все население Хатыни от мала до велика — стариков, женщин, детей выгоняли из домов и гнали в колхозный сарай. Прикладами автоматов поднимали с постели больных, стариков, не щадили женщин с маленькими и грудными детьми. Сюда привели семьи Иосифа и Анны Барановских с 9 детьми, Александра и Александры Новицких с 7 детьми; столько же детей было в семье Казимира и Елены Иотко, самому маленькому исполнился только один год.

В сарай пригнали Веру Яскевич с семинедельным сыном Толиком. Леночка Яскевич вначале спряталась во дворе, а затем решила надежно укрыться в лесу. Пули фашистов не смогли догнать бегущую девочку. Тогда один из фашистов бросился за ней, догнав, расстрелял ее на глазах у обезумевшего от горя отца. Вместе с жителями Хатыни в сарай пригнали жителя деревни Юрковичи Антона Кункевича и жительницу деревни Камено Кристину Слонскую, которые оказались в это время в деревне Хатынь. Ни один взрослый не смог остаться незамеченным. Только троим детям — Володе Яскевичу, его сестре Соне Яскевич и Саше Желобковичу — удалось скрыться от гитлеровцев.



Когда все население деревни было в сарае, фашисты заперли двери сарая, обложили его соломой, облили бензином и подожгли. Деревянный сарай мгновенно загорелся. В дыму задыхались и плакали дети. Взрослые пытались спасти детей. Под напором десятков человеческих тел не выдержали и рухнули двери. В горящей одежде, охваченные ужасом, люди бросились бежать, но тех, кто вырывался из пламени, фашисты хладнокровно расстреливали из автоматов и пулеметов. Погибли 149 человек, из них 75 детей до 16-тилетнего возраста.

Деревня была разграблена и 26 дворов сожжены дотла. Две девушки из семей Климовичей и Федоровичей — Мария Федорович и Юлия Климович — чудом смогли выбраться из горящего сарая и доползти до леса. Обгоревших, чуть живых их подобрали жители деревни Хворостени Каменского сельсовета. Но и эта деревня вскоре была сожжена фашистами и обе девушки погибли. Лишь двое детей, из находившихся в сарае, остались живы — семилетний Виктор Желобкович и двенадцатилетний Антон Барановский.



Когда в горящей одежде, охваченные ужасом люди выбегали из горящего сарая, вместе с другими жителями деревни выбежала Анна Желобкович. Она крепко держала за руку семилетнего сына Витю. Смертельно раненая женщина, падая, прикрыла сына собой. Раненый в руку ребенок пролежал под трупом матери до ухода фашистов из деревни. Антон Барановский был ранен в ногу разрывной пулей. Гитлеровцы приняли его за мертвого. Обгоревших, израненных детей подобрали и выходили жители соседних деревень. После войны дети воспитывались в детском доме г.п. Плещеницы.

На земле белорусской деревни Хатынь создано единственное в мире «Кладбище деревень», на котором символически похоронены 185 белорусских деревень, разделивших судьбу Хатыни (186-я невозрожденная деревня — это сама Хатынь). Могила деревни представляет собой символическое пепелище. В центре — пьедестал в виде языка пламени — символ того, что деревня была сожжена. В траурной урне хранится земля деревни, пережившей трагедию Хатыни и также, как и Хатынь, не возрожденной. На могиле написаны название деревни и название района, в котором стояла деревня.


Лига Памяти на Пикабу : http://pikabu.ru/community/pobeda

Показать полностью 4
428

Чтобы помнили. Война глазами девушки.

Бомбили Киев на рассвете 22 июня 1941 года. Под эту бомбежку попала и я. Мне тогда не было еще и восемнадцати. Июнь в университете, как и сейчас, — самая напря­женная пора: идут экзамены. Все знают, что 22 июня было воскресеньем. А в поне­дельник нам предстоял очередной экзамен, и ранним утром я уже не спала: дорожила каждой минутой для подготовки. В ком­нате общежития на третьем (последнем) этаже было открыто окно, легкий ветер шевелил занавески, солнце просвечивало через ветви деревьев, росших у стен до­мов. Тишина; на аэродроме, видневшемся сквозь листья, еще не прогревали двигате­ли самолетов. Я сидела у самого окна, чи­тая учебник. И даже усиливавшийся гул авиамоторов (настолько он был привы­чен), доносившийся с запада, не отвлекал внимания. Поэтому шок от взрыва первой бомбы был неописуем. Шарахнуло так, что весь старинной кладки кирпичный дом затрясло, как картонную коробку. Подпрыгнул стол, упала книжная полка, взметнулись занавески, лопнуло оконное стекло. Осколки бомбы чудом не попали в комнату, а вонзились рядом с открытым окном в стену здания. И пошло-поехало! Девчата, попадав на пол, от страха визжа­ли, инстинктивно закрыв головы руками.


Сначала подумали, что идут учения. Но потом увидели на расположенном неподалеку военном аэродроме взрывы, маши­ны «скорой помощи» не успевали увозить раненых и убитых… А в небе я заметила самолет с крестами на крыльях и фюзеля­же. И тогда мы поняли: это война. Вместе с девчатами вышли на улицу, немецкий летчик заметил и дал по нам, студенткам, очередь из пулемета. К счастью, никого не задело. С того дня бомбежки Киева не прекращались ни на один день, вплоть до взятия столицы Украины фашистами в сентябре 1941 года…

Вой моторов, взрывы бомб, горький гу­стой дым пожаров (даже солнца не было видно) — длилось это будто вечность. Хотя часы показывали, что первый налет был скоротечным, всего 30 минут. Когда пре­кратилась бомбежка, аэродром полыхал: горели гражданские и военные самолеты, бензохранилища, здание аэровокзала, ка­зармы, многие дома. Отовсюду слышались крики и стоны людей. Студенты кинулись помогать раненым (в общежитии, куда не попали бомбы, раненых и убитых не было), тушили пожары, растаскивали об­ломки. Затем военные все организовали и студентов отослали восвояси.


Несмотря на воскресенье, всем обще­житием мы отправились в университет (транспорт в этот день работал в городе с перебоями — бомбили и железнодорожный узел, и речной порт, и мосты через Днепр, и заводы, и воинские части, и многое дру­гое). Уже после обеда университет был за­полнен сотнями ребят и девчат. Толком никто нам ничего сказать не мог, ректорат отправил студентов по домам. А в поне­дельник экзамен не отменили! И хотя все нервничали, время от времени поглядыва­ли на окна в аудитории (не летят ли?), сдавать математику пришлось. Я тогда по­лучила пятерку. Запомнила этот экзамен на всю жизнь. Ничего удивительного: он отметил перелом в моей судьбе, стал для меня точкой отсчета всех выпавших на нашу страну горестей и бед.

Следующих экзаменов уже не было. Немцы шли на Киев. Юноши-студенты массово направились в военкомат. А дев­чат отослали на окопы. В районе Ирпеня, в двух десятках километров на запад от Киева, тысячи женщин рыли противотанковые рвы, траншеи и блиндажи для пехоты, артиллерийские укрытия. Сообщить домой, в Мироновку, я ничего не могла.

Немецкая авиация бомбила педантич­но, по нескольку раз в день. Прятались мы кто где мог: в лесу, в канавах, в тех же недорытых рвах и окопах. Там первый раз я была контужена. Но Бог миловал, тогда осколками не зацепило.

Кормили на окопах неплохо. Армей­ские полевые кухни обеспечивали горячий приварок. Жители близлежащих сел и де­ревень приносили свежее моло­ко, хлеб, овощи. А председатели колхозов отпускали мясо.


С первых дней июля все чаще разда­вались сигналы воздушной тревоги. Все больше женщин гибло от бомбежек, все тревожнее становилось на душе. И когда в августе с запада донеслись первые, едва слышные звуки артиллерийской канона­ды, поступил приказ на эвакуацию в Киев. Поздним вечером подошли машины, и ко­лонна отправилась на восток.

8 марта 1942 года ЦК ВЛКСМ призвал девушек-комсомолок встать на защиту Ро­дины и отправиться на фронт. Насильно никого не забирали, только добровольцев. Меня сначала брать не хотели, но по­сле визита к первому секретарю горкома партии я своего добилась. И оказалась в Сталинграде. Казармы и штаб зенитно-артиллерийского полка, в который меня определили на службу, поначалу распола­гался в жилом пятиэтажном доме, жильцы которого уже были эвакуированы. Хотели меня оставить при штабе, но я просилась на передовую. И меня, «красноармейца Пилипенко», направили в девичью коман­ду, обслуживающую прибор управления зенитным артиллерийским огнем (ПУА-ЗО). Поначалу не было у меня ни обмундирования, ни оружия.


Однако армия есть армия. Через некото­рое время начальник штаба сказал, что за­бирает меня под свое прямое руководство, а в ответ на протест заявил, что солдаты в армии возражать командиру не имеют права. Определили меня на службу в 6-й отдел штаба Сталинградского Краснозна­менного корпусного района ПВО. Почерк у меня был каллиграфический, закончен­ный первый курс университета считался тогда более чем приличным образованием, и назначили меня на должность началь­ника секретной части полка. Звучит по нынешним временам, конечно, громко. От меня требовались исключительная пун­ктуальность и внимание. В ведении моем были секретные и наградные документы, помещение нельзя было оставить без при­смотра ни на секунду; ключи от кабинета и печать всегда были при мне. Привычка не выпускать их из рук была настолько силь­ной, что до сегодняшнего дня я ни разу не потеряла ни перчаток, ни зонтика, ни лю­бой мелочи, которую держала в руках. Но поначалу приключались разные истории. Помните фильм «Место встречи изменить нельзя», сцену, где Жеглов прячет от Ша­рапова папку с «делом», оставленную тем на столе? Что-то похожее было и у меня. Командир научил меня на всю оставшую­ся жизнь…

Наш зенитный полк не только сбивал немецкие самолеты, но и участвовал в ис­треблении вражеских танков, которым, правда, занимались не только зенитки. Мы тоже сидели в окопах, причем прак­тически безоружные. Уничтожали танки бутылками с зажигательной смесью, про­званными в народе «коктейль Молотова». А далеко ли я, девчонка, могла такую бу­тылку бросить? Но что было делать, ка­тастрофически не хватало всего: оружия, боеприпасов, одежды, продуктов… Зато был приказ Сталина: «Ни шагу назад, за Волгой земли для нас нет!» Точно знаю, что на моем счету два подорванных танка. Может, и больше, только разве в таком аду можно разобрать, чей именно «коктейль» попал фашистам?


Рядом с позициями зенитчиц, в лож­бинке между двумя сопками, стояла «ка­тюша», периодически покидавшая укры­тие для залпа. Немцы ее очень боялись. Экипаж — два человека: водитель и офи­цер, с высшим образованием. На вооружении полка был еще маленький деревянный самолет, носящий громкое «имя» — ночной бомбардировщик «По-2». Несмотря на свою тихоходность (130 км/ час), его пилот (тоже женщина, между прочим) умудрилась уничтожить новей­ший по тем временам немецкий истреби­тель «Мессершмитт — 109 Ф», развивавший скорость более 550 км/час. «Мессер» по­гнался за нашим самолетом, но летчица опустилась на предельно малую высоту и юркнула за сопку. Фашистский ас не со­владал с управлением и врезался в землю. Женщине засчитали его как сбитый вра­жеский самолет. Фашисты ненавидели эти невзрачные бипланы, хотя и называли их презрительно «рус фанер».


Самые ожесточенные оборонительные бои наши войска вели в августе-сентябре 1942 года. В это время ночей в Сталин­граде не было: круглые сутки — зарево от пожаров, немецких осветительных ракет и орудийных залпов. В конце битвы оказа­лось, что в городе не осталось ни одного целого дома. Но самым тяжелым было те­рять сослуживцев, с которыми только что ела из одного котелка. На моих глазах по­гибла самая близкая подруга, Зина, с ко­торой бок о бок бились с танками. Как-то мы с девчонками пошли к источнику спо­лоснуть ноги — ведь целый день в сапо­гах в жару. Откуда ни возьмись — немец­кий бомбардировщик. Я успела нырнуть в укрытие, а остальных бомба разорвала в клочья… В другой раз опять уцелела толь­ко чудом: снаряд упал в полутора метрах и… не разорвался!

Вообще Бог меня миловал. За всю войну я была ранена только один раз и трижды контужена. Частичная глухота, как память о самой серьезной контузии, сохранилась до сих пор. И вся моя семья осталась жива, даже муж старшей сестры, который воевал на «катюше», приводив­шей фашистов в ужас. Только есть раны телесные, и есть раны душевные. И труд­но измерить, какой шрам остался на сердце, когда нашли мы трех наших зенитчиц, которые попали в руки немцев. Убили их, конечно, но перед этим надругались как только могли, груди отрезали, звезды на телах повырезали, глаза выкололи…


А сейчас нам говорят про «толерантность». Знали бы мы тогда это слово и следовали бы ему — войну бы не выиграли. Держа­лось все на ненависти к врагам, на любви к родным и земле своей, на терпении, а не на терпимости. Ведь никому не было дела до того, что ты женщина, что тебе 20 лет. Ты солдат. И женщины-фронтовики сполна разделяли с мужчинами все тяготы войны. По приказу главнокомандующего вместо фронтовых ста граммов нам был положен шоколад. Но я его ни разу не ви­дела. А в Сталинграде, бывало, дадут одну баночку консервов на двоих (причем не мясных — овощных), и все — иди, воюй. Но мы не жаловались, понимали, что сей­час всем тяжело.


На войне я вообще все стала чувство­вать и видеть по-другому. Там не скроешь ни подлости, ни трусости. Уверена: все, кто через фронт прошел, кто честно вое­вал, достойны звания Героя. И, как чело­век, который к наградам самое прямое от­ношение имел, точно знаю: подвигов было совершено в сотни раз больше, чем вру­чено орденов и медалей. Ведь как опреде­лялось, кому награду вручать? Приходит разнарядка на подразделение: один орден, пять медалей. А заслуживают этих наград все двадцать, кто после очередного боя живым остался, и те, кто из него не вер­нулся. И вот тогда проверяют анкеты — не «замаран» ли в прошлом, смотрят, сколько прослужил, давно ли предыдущую медаль получил… Так многих героев их награды и не нашли.



Очень тяжело вспоминать это время, я редко о нем рассказываю, потом всю ночь не сплю, плачу… Вот говорят, не верь­те, мол, тем, кто хвастает, что на войне ему страшно не было. Удивительно, но в Сталинграде я не чувствовала страха, это правда. Только всю ту же злость, что привела меня на фронт, и ненависть. На­верное, она тоже бывает созидательной. А страх появился потом, когда все закончи­лось. После войны я сказала об этом маме, и она воскликнула: «А почему ты тогда седая с войны пришла?» Я не знала, что ответить.


Лига Памяти на Пикабу:http://pikabu.ru/community/pobeda

Показать полностью 5
637

Чтобы помнили. Война глазами мальчишки.

22 июня 1941 года. Наша семья – отец, мама, сестра Галя и я – живет под Ленинградом, ныне это город Всеволожск, а тогда – пригородная станция железной дороги, идущей к Ладожскому озеру. Мне одиннадцать лет, сестре – тринадцать. Воскресенье: отличный солнечный день. Ура! Мы едем в зоопарк. У зоопарка из репродуктора прозвучал тревожный голос с обращением к советскому народу: «ВОЙНА!» Родителям уже не до зоопарка. А я ликую: «Уж мы им зададим!». Весь июнь и до июля я и другие мальчишки – соседи играли в войну. Отец и мама работали на Ржевке, на оборонном заводе, и домой приходили поздно, усталыми. Затем стали приходить поочередно: через день – два. Отец имел бронь на заводе (хотя был простым рабочим) и на фронт отправлен не был.


В июле появились странные люди-беженцы: оборванные, с мешками за плечами, с детскими колясками, некоторые с велосипедами, тележками, загруженными нехитрыми пожитками. В основном, это женщины, старики, дети – грязные, голодные, изможденные, просящие хлеба, картошки или чего другого. «Зачем и куда они бегут?»

В июле часто стали появляться немецкие самолеты, завязывались воздушные бои, почему-то, в основном, над Румболовскими горами (высокие холмы на окраине Всеволожска). Мальчишки с замиранием сердца и восторгом смотрели на воздушную карусель из самолетов. От нашего дома разобрать, какой самолет наш, какой немецкий, было невозможно, но любой сбитый самолет мы, естественно, считали немецким. Однажды, видим: летят два самолета в сторону Ленинграда. Из облаков вынырнул третий и оказался между ними. Пулеметные очереди, он камнем падает, но не горит. Очевидно, был убит летчик. Самолет врезался в дом, стоящий от нашего за три дома. Там, к счастью, никого не было. Дом и самолет сгорели, а все, что осталось от летчика, на другой день увезла команда красноармейцев.

После этого случая, как-то сами по себе, наши игры стали прекращаться. Начали все больше и больше появляться заботы взрослых. Надо идти стоять в очереди за хлебом, топить плиту, готовить еду, носить воду и т.д. В редкие часы появления в доме отца – вместе занимались заготовкой дров на зиму…

В августе мы получили письмо из деревни от деда. Он писал, что уже совсем близко немцы и они с бабушкой остаются, потому что жалко бросать дом, да и умереть лучше дома, чем где-то на дороге. Я тут же отписал письмо в деревню, в котором убеждал деда, что это слухи, распространяемые паникерами, и не надо им верить.


В сентябре появилось новое слово – «БЛОКАДА» — тогда еще никто не представлял последствий этого. Появились карточки на хлеб и продукты, а это – преддверие голода. Потеря карточек, особенно на хлеб, уже в октябре для большинства людей означала, практически, смерть.

Первого умершего от голода и холода во Всеволожске я увидел в начале октября. Помню, мы с ребятами пришли к открытию магазина за хлебом и увидели лежащего на ступеньках скорчившегося мертвого человека. Постепенно стали привыкать к трупам, лежащим на улицах. Сначала их убирали в тот же или на другой день, а потом трупы до марта месяца никто и не убирал. Их постепенно заносило снегом, так они и лежали до весны.

С конца октября прекратилась учеба в школе. Часть ребят уехали в эвакуацию (в основном те, у кого на Большой Земле родственники), остальные сидели по домам, коротая голодные дни и ночи. Как жили другие ребята – соседи зимой 1941/1942 года – не берусь описывать, так как мы ни разу не встречались за всю зиму. Только весной 1942 года смогли посчитать наши ряды. Но до весны было еще далеко, а у нас с сестрой одна задача: ежедневно ходить в магазин и с боем, среди таких же голодных и чуть живых людей, пробиться к продавцу и получить свои граммы хлеба. Обычно около прилавка толпилась достаточно большая группа людей (дети, женщины, старики, или, точнее, то, что от них осталось), и если, получив от продавца хлеб, не успеешь спрятать его, то он будет вырван из твоих рук кем-нибудь: это я видел не один раз. Человек, вырвавший хлеб, не убегал. Он наклонялся, и, пока его били, старался засунуть его в рот и проглотить. На побои не обращал внимания и не сопротивлялся. Что значат любые побои по сравнению с безумием голода…


Домой родители приходили один-два раза в неделю, и утром уходили опять на завод. Отец побыл последнее время дома в ноябре, и после этого мы с сестрой уже его не видели. Он оставался на заводе, работал и там же, в цеху, жил.

Преодолеть пять-семь километров от Ржевки до дому он уже не мог. Пригородные поезда давно не ходили.

Всю зиму спасали дрова, которые отец с лета запас. Печь мы топили регулярно, и в комнате было относительно тепло. К соседям не ходили, просить что-либо было безнадежно. В долг давать было уже нечего, а у кого и было что-нибудь – берегли для своих родных. Как оказалось весной и соседей-то вблизи выжило, вместе с нами, три семьи: Сорокины (соседи, жившие наискосок через дорогу) и Соснины (домов через десять от нас). Открывать дверь в дом на чей-либо стук или просьбу родители категорически запретили (боялись ограблений и убийств, поскольку такие случаи зимой были нередки)…

К январю в доме были съедены: горчица, кофе, несколько кусков дуранды (жмых), столярный клей, олифа и вообще все, что имело вид съедобного.

Однажды пришла мысль спуститься в подпол и посмотреть – нет ли чего там. К нашей радости были обнаружены несколько кустов корней георгинов, выкопанных с осени, положенных на зиму в подпол, чтобы не замерзли. Корни георгинов имели форму клубней до 10 сантиметров и диаметром до трех сантиметров. Не помню, за сколько времени, но георгины были съедены. По вкусу корни георгина напоминали свеклу с приторно сладким вкусом.


Какая-либо информация о событиях на фронтах, в Ленинграде или вообще где-либо, у нас отсутствовала. Радио у нас в доме не было. Дни месяца мы знали по талонам на хлеб, а новости – из разговоров в очередях за хлебом да из того, что рассказывала мама…

Мама всегда приносила вести от отца. С каждым разом они были все печальнее. В феврале он уже лежал в стационаре при заводе: не мог ходить и стоять.

Шестого марта 1942 года мама пришла рано вечером и сообщила, что вчера (5 марта) отец умер, а сегодня, с утра, его свезли в братскую могилу на Охтинское кладбище. В связи со смертью отца ее отпустили с работы, чтобы его похоронить (свезти на кладбище) и побывать дома. Поминать было нечем. Посидели, поплакали, и утром мама ушла на завод.


Мы с сестрой выжили благодаря заботам отца и мамы. Отец обеспечил нам тепло в доме, мама – уход за нами, поддержку питанием, повседневной заботой, несмотря ни на какие трудности. Хотя она физически дома бывала нечасто, мы чувствовали ее присутствие постоянно, и постоянно ждали ее прихода. Это нас дисциплинировало, заставляло выполнять ее указания, а не сидеть без дела и ждать смерти.

Мы давно уж перестали обижаться на когда-то появившееся обидное слово «дистрофик», значение которого сначала не понимали, а потом привыкли и не реагировали на него. Люди умирали, и никого это уже не удивляло. Человек шел, падал, и если у него не было сил подняться, то он так и умирал здесь же, на снегу. Редко находился «кто-то», который пытался помочь упавшему…


После смерти отца, в какой-то из мартовских дней, я пошел с мамой на завод попытаться устроиться на работу. Дорога до Ржевки казалась бесконечной. Вот и завод. Пришли, как я помню, в отдел кадров. Как работник, выглядел я, безусловно, комично. Мне было неполных 12 лет, росточком был маленький, шапка на голове больше, чем сама голова. Измученный дорогой, худющий, жалобно смотрящий из-под нависшей на глаза шапки, я, сколько было «металла» в голосе, заявил, что пришел заменить умершего отца (я верил в это и говорил вполне сознательно). Как и следовало ожидать, на работу меня не приняли, и пришлось проделать трудный путь обратно домой.


Наступил апрель: таял снег, с дорог и канав убирали трупы, появились первые зеленые травинки, которые тут же съедались, светило солнце и все понимали: самое страшное позади…


Присоединиться к Лиге Памяти на Пикабу можно по ссылке:http://pikabu.ru/community/pobeda

Показать полностью 4
Отличная работа, все прочитано!