Hronikltex

Германия — цивилизованная страна, расположенная в самом сердце Европы, континента, который сам по себе является колыбелью и центральным регионом того, что считается самой цивилизованной частью мира: Запада. Германия подарила Баха и Бетховена, философов, таких как Маркс и Гегель, ученых как Эйнштейн, поэтов как Гёте, а также великих художников, архитекторов, инженеров, кинематографистов и так далее. Но эта «бледная мать», если позаимствовать слова Бертольта Брехта, также породила Гитлера. Как это можно объяснить?

Были ли Гитлер и нацизм аномалией, великим и прискорбным исключением в западном мире, который «обычно» уважает права человека, защищает демократические политические системы и принципиально избегает войн? Очевидно, нет. Рассмотрим, например, авторитарный режим Бисмарка в Германии и милитаристские тенденции, проявившиеся во время Франко-прусской войны 1870-1871 годов и Первой мировой войны 1914-1918 годов. В 1920-х и 30-х годах, и даже после Второй мировой войны, в Италии, Испании и многих других западных странах возникли диктаторские фашистские или, по крайней мере, «криптофашистские» системы, имеющие множество сходств с нацизмом Гитлера. И разве во время Второй мировой войны во всех оккупированных Германией странах не было коллаборационистов, которые не видели ничего плохого в Гитлере и его режиме?

В отношении прав человека гитлеровская Германия также не была исключением. В своих колониальных империях британцы, бельгийцы, голландцы, испанцы, португальцы, французы и немцы относились к местному «низшему» населению как к «недочеловекам», используя нацистскую терминологию Untermenschen, и во многих случаях истребляли их полностью или частично. Немцам не нужен был Гитлер, чтобы почти полностью истребить народы хереро и нама в своей колонии на юго-западе Африки, современной Намибии, в период с 1904 по 1907 год, в ходе того, что было названо первым геноцидом XX века. Поэтому Гитлер не был аномалией, «случайностью», как его слишком часто изображают в книгах и документальных фильмах. Гитлер и нацизм идеально вписываются в рамки немецкой истории, как и фашистские режимы Муссолини, Франко или Пиночета в других странах: они идеально вписываются в летопись капиталистической системы, зародившейся в «западном» мире и развившейся за последние несколько столетий в «глобальную систему». Нацизм Гитлера, как и фашизм в целом, являются проявлением капитализма — а капитализм вполне может породить новые формы фашизма.

Гитлер никогда бы не пришел к власти в Германии без поддержки элиты немецкого общества того времени, включая крупных землевладельцев из дворянства, генералов и других высокопоставленных армейских офицеров (чаще всего состоявших в родстве с этими землевладельцами и очень часто носивших фамилии, начинающиеся с «фон», — признак аристократического происхождения), прелатов протестантской и католической церквей, высокопоставленных государственных чиновников, университетских профессоров и — наконец, что не менее важно — ведущих банкиров и промышленников страны. Это были «столпы», как писал гамбургский историк Фриц Фишер (1908–1999 гг.), традиционного немецкого истеблишмента, который еще до Первой мировой войны господствовал в Германии под знаменем монархии и пережил эту войну и последующую революцию относительно невредимым. В 1922 году в Италии эти же социальные деятели уже привели к власти Муссолини. В 1930-х годах они поддерживали Франко в Испании и создавали, или, по крайней мере, поддерживали, фашистские движения во Франции, Бельгии, многих других европейских странах и даже в Соединенных Штатах, как мы увидим позже. Здесь мы сосредоточимся на роли крупных банкиров и промышленников — то есть «высоких финансов» и «крупной промышленности». Мы рассмотрим, как и почему в Германии они сыграли значительную роль в приходе Гитлера к власти и как они жили при нацистском Третьем рейхе и во время «гитлеровской войны».

В течение XIX века промышленный рост был настолько стремительным, что накануне Первой мировой войны Германия стала одним из самых могущественных государств на планете. Это социально-экономическое развитие породило динамичную капиталистическую систему с рядом примечательных характеристик. В основных промышленных секторах, например, возникли гигантские компании, известные как «тресты», которые вели безжалостную конкуренцию или формировали картели и заключали соглашения о доступе к дефицитному сырью, распределении рынков и, конечно же, ценах.

Руководители этих крупных компаний — иными словами, крупнейшие капиталисты страны — обладали значительным влиянием на авторитарное государство, созданное Бисмарком, которое, следовательно, очень серьезно относилось к их интересам. Но в то же время это государство защищало интересы крупных землевладельцев из дворянства, прусской знати, известной как «юнкеры», к классу которых принадлежал сам Бисмарк и в котором император был первым среди равных. Можно сказать, что немецкое государство до Первой мировой войны — старая добрая «кайзерцайт», как его позже назовут некоторые, — представляло собой партнерство между землевладельческим дворянством и богатой высшей буржуазией; в этом партнерстве аристократия сохраняла за собой политическую власть, в то время как высшая буржуазия, представленная прежде всего крупными промышленниками, обладала экономической властью.

Однако доминирующей идеологией была «феодальная» идеология дворянства с её милитаризмом, культом государственного деспотизма, уважением к иерархии, социальной дисциплиной, христианской религией и так далее, как отметил Никос Пуланцас, добавив, что «либерализм, важный аспект буржуазной идеологии […] капитализма в европейской сфере, никогда не смог прижиться в Германии».

Промышленная революция в Германии также породила огромную массу наемных рабочих, и подавляющее большинство из них вступило в ряды Социал-демократической партии Германии (СДПГ), предшественницы современной Социал-демократической партии Германии. Однако в то время СДПГ все еще была социалистической партией в марксистском смысле этого слова: она не стремилась к скромным реформам в рамках существующей капиталистической системы, а ее программа провозглашала не что иное, как революцию — свержение не только имперской политической системы, но и капиталистической социально-экономической системы. Благодаря своей революционной социалистической программе социал-демократы добились необычайного количества избирательных успехов, в конечном итоге став крупнейшей партией в немецком парламенте, Рейхстаге, члены которого избирались всеобщим голосованием.

Подобно крупным землевладельцам, ведущие промышленники могли считать себя счастливчиками, поскольку, несмотря на всеобщее избирательное право, антидемократическая политическая система, существовавшая при Бисмарке и его преемниках, не позволила СДПГ превратить свои впечатляющие электоральные успехи в политическую власть аналогичного масштаба. Например, правительство подотчетно было не Рейхстагу, а императору. Тем не менее, до начала войны в 1914 году дворянство и высший средний класс продолжали — не только в Германии, но и по всей Европе и в Соединенных Штатах — опасаться, что «народные массы», столь глупые и опасные в их глазах, могут захватить власть.

Это должно было произойти либо посредством насильственной революции, подобной Парижской коммуне 1871 года или той, что потрясла Россию в 1905 году, либо посредством постепенного и медленного, но, казалось бы, непреодолимого процесса демократизации, одним из примеров которого было введение Бисмарком всеобщего избирательного права. На интеллектуальном уровне этот страх перед «опасными классами», «нижними слоями» или «массами» находил отражение в элитарных исследованиях, таких как работы Парето и Ницше. Что касается немецких промышленников, они сожалели о том, что Бисмарк, следуя социал-демократическому направлению, вводит национальную систему пособий по безработице, болезни и пенсиям, в которую работодатели должны вносить финансовые взносы — другими словами, создает в Германии первое в мире «государство всеобщего благосостояния». С точки зрения преимущественно социалистического, а следовательно, теоретически революционного рабочего класса, преимущества, принесенные социальной системой Бисмарка, способствовали созданию своего рода «рабочей аристократии» с корыстными интересами в существующей социально-экономической системе и, следовательно, менее революционной. Руководство СДПГ, партии, которая официально оставалась революционной, постепенно перешло в руки «эволюционных» или «реформистских» социалистов, которые отдавали предпочтение социальным реформам в рамках капиталистической системы, а не революции.

Развитие немецкой промышленности породило не только значительные социальные и политические проблемы внутри Германии, но и международную напряженность. Другие промышленные державы, такие как Великобритания и Франция, обладали обширными колониальными империями и, следовательно, имели доступ к источникам сырья и защищенным рынкам сбыта своей готовой продукции. Германия же, объединившись лишь в 1871 году и, следовательно, появившись на сцене слишком поздно для создания колониальной империи, была вынуждена импортировать из-за рубежа всевозможные жизненно важные сырьевые материалы, такие как нефть, каучук, медь и даже железная руда, и платить за них высокие цены. В результате готовая продукция немецкой промышленности стала дороже и, следовательно, ее экспорт стал более сложным.

Это противоречие между быстро растущей производительностью и ограниченными рыночными возможностями требовало срочного решения, и, по мнению многих немецких промышленников, это решение заключалось в войне, призванной обеспечить Германии то, что было необходимо ее национальной промышленности: источники дешевого сырья и рынки сбыта в виде территориальной экспансии в заморских колониях, но прежде всего в самой Европе. Это привело к агрессивной внешней политике, направленной на то, чтобы Германия и её промышленность «заняли место под солнцем», как выразился кайзер. «Тот факт, что Германия оказалась в ситуации, когда ей нужно было найти рынки сбыта для своей промышленной продукции и свой капитал для инвестиций […] несомненно, является одной из причин Первой мировой войны», — писал французский историк Шарль Беттельхайм, который ещё в 1945 году, в год окончания Второй мировой войны, опубликовал превосходную экономическую историю нацистской Германии.

Немецкие промышленники ожидали многочисленных преимуществ от «Великой войны», разразившейся в 1914 году, как показал Фриц Фишер в 1960-х годах в своем новаторском исследовании «Griff nach aer Weltmacht». Победа — поражение было немыслимо! — обеспечила бы новые рынки; конкуренты во Франции и за рубежом были бы устранены; Германия получила бы колонии и доступ по бросовым ценам к необходимым сырьевым материалам, таким как каучук, и к невероятно дешевой рабочей силе — например. В салонах ведущих немецких промышленников горячо надеялись на великую патриотическую войну, которая также стала бы мощным средством против неприятной социалистической «болезни», поразившей немецкий народ; война раз и навсегда изгнала бы призрак революции из Германии.

Эта война могла бы стать «контрреволюционным противоядием», великая война могла бы также послужить для того, чтобы пресечь столь опасаемую великую революцию в зародыше — в это твердо верили многие политики, промышленники и интеллектуалы аристократии и высшей буржуазии до 1914 года — не только в Германии, но и в Великобритании, Италии, России, Соединенных Штатах и других странах. Однако Великая война закончилась не триумфом, а унизительным поражением. Более того, она спровоцировала столь опасаемую великую революцию, по крайней мере, в России, где в 1917 году большевики начали масштабное социалистическое предприятие. В Германии тоже вспыхнула революция, но она была жестоко подавлена армией по приказу лидеров социал-демократов, таких как Фридрих Эберт. Таким образом, в 1918-1919 годах СДПГ формально похоронила революционный социализм, от которого она начала отказываться в пользу «эволюционного» социализма задолго до начала Великой войны. Еще в 1914 году СДПГ, как и большинство других социалистических партий Европы, отказалась от идеи международной «пролетарской» солидарности. Однако одних лишь репрессий было недостаточно для ослабления революционного давления. Чтобы противостоять разрастающемуся «рабочему раю» в России, где пролетарии получили значительные социальные выгоды, необходимо было ввести демократическую и «либеральную» политическую систему, основанную на всеобщем избирательном праве — которое уже было принято Бисмарком, — а также на подотчетности кабинета министров Рейхстагу и на «пропорциональном представительстве». Кроме того, необходимо было предложить еще более масштабные социальные преобразования, чем те, что были при Бисмарке, такие как восьмичасовой рабочий день и страхование по безработице.

В «новой» послевоенной Германии, демократической и либеральной «Веймарской республике», активная роль была отведена доселе бесправным социалистам и — что еще серьезнее в глазах консервативной элиты! — новообразованным коммунистам из Коммунистической партии Германии (КПД). Эти коммунисты, в отличие от социал-демократов, оставались верны идеалам революции и социалистического интернационализма и черпали вдохновение у большевиков. Партии (верхней) буржуазии, отстаивавшие интересы традиционной немецкой элиты, такие как Немецкая народная партия (ННП), преемница Национал-либеральной партии (НЛП), которая поддерживала Бисмарка до войны, и Немецкая национал-народная партия (ННП), обе твердо консервативные, не смогли противостоять очень популярным социалистам и коммунистам на выборах, и, несмотря на свое название, им удалось завоевать лишь очень небольшой сегмент «народа».

К счастью (для них), они нашли союзников в лице реформистской социалистической СДПГ, нескольких «либеральных» мелкобуржуазных партий и крупной (и консервативной) Католической центристской партии, предшественницы нынешнего ХДС (Христианско-демократического союза). Кроме того, в Веймарской республике профсоюзы также имели значительный голос. Работодатели с большой неохотой были вынуждены учитывать требования своих работников относительно заработной платы, рабочего времени и т. д., и на них ложились «социальные отчисления», которые они категорически не хотели платить. Вот как немецкий историк Людольф Гербст описывает отношение промышленников к Веймарской республике:

«Они жаловались на социальную и фискальную политику […] заработная плата была слишком высокой на их вкус, рабочее время слишком коротким […] Они сетовали на тенденцию к созданию социального государства; они даже говорили, что живут в государстве, контролируемом профсоюзами […] Им не нравилась демократия, и они продолжали предпочитать монархию […] Они были убеждены, что [Веймарская] политическая система оказывает пагубное влияние на конкурентоспособность немецкой промышленности».

Добавьте к этому тот факт, что Германия не приобрела никаких колоний, даже потеряла территории и рынки, и что, согласно условиям Версальского договора, подписанного Веймарской республикой, она все еще должна была выплачивать военные репарации Франции и Бельгии. Германия подвергалась финансовому истощению, последствия которого, естественно, ложились на плечи промышленности.

Поэтому неудивительно, что немецкие промышленники ненавидели демократическую и либеральную Веймарскую республику и мечтали об авторитарном и милитаристском режиме, предпочтительно во главе с «сильным лидером», разделявшим их видение. Такой диктатор навязал бы немецким рабочим необходимую железную дисциплину и был бы готов, когда придёт время, развязать войну, которая бы осуществила экспансионистские мечты крупной промышленности. Они горячо надеялись, что такая война приведёт к полному уничтожению Советского Союза, страны, которая олицетворяла революцию и служила источником вдохновения и руководства для стремящихся к революционным действиям рабочих в их собственной стране. Но где же они могли найти такого «сильного лидера»?

Некоторые считали, что могут положиться на армию. Генералы, в основном дворяне, представляли интересы крупных землевладельцев, которые ненавидели демократию и социализм так же сильно, как и промышленников. Притом настолько, что в 1920 году два высокопоставленных офицера, Вольфганг Капп и Вальтер фон Люттвиц, совершили государственный переворот, поддержанный большинством воинских частей. Однако «путч Каппа» провалился, потому что социал-демократы (СДПГ) и коммунисты (КПД) организовали всеобщую забастовку, которая парализовала страну. Путчисты бесславно ушли в изгнание, а армия отступила в казармы. Таким образом, установление диктатуры оказалось не таким простым, как предполагалось изначально, и даже приобрело рискованный характер, поскольку совместное вмешательство СДПГ и КПД могло спровоцировать настоящую революцию.

Промышленность, демократия и диктатура

Именно в травматическом контексте поражения Германии в Первой мировой войне, революции в России и, в самой Германии, шатающейся Веймарской республики, бывший фронтовой солдат Адольф Гитлер ворвался на историческую сцену. Он возглавил крайне правую партию, изначально незначительную, которую он окрестил Национал-социалистической немецкой рабочей партией (НСДАП), совершенно неадекватным и в корне вводящим в заблуждение названием.

Во-первых, ни сам Гитлер, ни его ранние соратники по партии, ни, позднее, лидеры НСДАП, не были рабочими. Гитлер был сыном австрийского таможенника, «своего рода мелкого деятеля», относительно состоятельного человека. В 1920-х годах в Мюнхене Гитлер жил в «значительном материальном достатке», получая значительную финансовую поддержку от чрезвычайно богатых благотворителей, о которых будет рассказано позже. В начале 1930-х годов он лично вошел в небольшой клуб немецких мультимиллионеров. Он владел недвижимостью в Берлине, Мюнхене и на Берхтесгаде, престижной коллекцией произведений искусства, включавшей работы Кранаха и Дюрера, и был гордым владельцем «большого Мерседеса» — роскошного автомобиля, предпочитаемого банкирами и промышленниками. Как и ведущие деятели промышленности и финансов, он также имел «большой штат». Таким образом, Гитлер никогда не был рабочим; будучи мелкобуржуазного происхождения, он сумел вписаться в высший класс.

Во-вторых, Гитлер никогда не был социалистом. На самом деле, он испытывал глубоко укоренившуюся неприязнь ко всему социалистическому. Но он понимал, что дух времени был антикапиталистическим и что социалистическая позиция, отождествление себя с рабочими и революционный жаргон будут полезны ему для привлечения избирателей. В то время значительная часть мелкой буржуазии также была в общих чертах социалистами, антикапиталистами или «антиплутократами». Гитлер не был ни демократом, ни защитником народа, а «популистом», который утверждал, что защищает интересы народа и говорит от его имени. Он был демагогом, манипулировавшим народом, и весьма талантливым. Но, столкнувшись с промышленниками, банкирами, крупными землевладельцами и высокопоставленными военными, которые, как и он сам, не хотели иметь ничего общего с социализмом, он ясно дал понять, что целью его партии является не что иное, как «искоренение марксистского мировоззрения», как он написал в меморандуме, адресованном промышленникам 22 октября 1922 года. Гитлер часто заявлял о своей решимости «искоренить марксизм», прекрасно зная, как отмечает немецкий историк Вольфганг Моммзен, что эта риторика льстила немецким промышленникам.

Таким образом, Гитлер начал заручаться поддержкой нескольких представителей немецкой элиты, например, известного генерала Людендорфа и Фрица Тиссена, главы картеля Vereinigte Stahlwerke AG. Тиссен, один из самых влиятельных людей в Рурском регионе, промышленном центре Германии, встретился с Гитлером в октябре 1923 года и тут же предложил ему крупную сумму денег. Будущий фюрер и его партия также пользовались щедростью издателя Юлиуса Лемана. Например, в период с января по апрель 1922 года НСДАП получила от этого источника 10 000 рейхсмарок (РМ). Гитлер действительно становился салонным, «достойным приема в салоне».

Салон, часто проводимый женщиной, задававшей тон, представлял собой «главную форму светского общения для элиты». Авторитарные, расистские и антисемитские идеи царили там задолго до того, как Гитлер ввёл свои собственные. В 1920–1922 годах Гитлера принимали, среди прочих, в салонах вдовы промышленника Карла Альбрехта Хекмана, семьи Брукманнов, состоятельной семьи печатников и издателей, и господина Бехштейна, известного производителя фортепиано. Последний подарил ему «смокинг и лакированные туфли» — разумеется, для ношения в салонах, а не на собраниях «рабочих» его партии. Гитлер имел возможность носить свой смокинг не только в Мюнхене, но и в Берлине, например, при посещении господина Борсига, производителя локомотивов, или Эмиля Ганссера, одного из руководителей компании Siemens, оба из которых входили в его «ближний круг светских знакомых».

В те годы, в начале 1920-х, Гитлер также получал финансовую поддержку от крупного международного бизнеса, например, от некоторых швейцарских бизнесменов и банкиров, как мы подробно расскажем позже. И он установил свой первый контакт в Соединенных Штатах с Уильямом Байардом Хайе, корреспондентом миллиардера Уильяма Рэндольфа Херста.

Гитлер был чрезвычайно амбициозен и столь же нетерпелив, и он переоценил поддержку и симпатию, которыми пользовался у влиятельных людей на этом раннем этапе своей политической карьеры. 9 ноября 1923 года, вдохновленный походом Муссолини на Рим в октябре 1922 года, он предпринял попытку государственного переворота в стиле Каппа в Мюнхене, стремясь установить диктатуру под своим руководством. Но его «Пивной путч» провалился, главным образом из-за отсутствия поддержки со стороны армии, чьи лидеры все еще помнили уроки прошлого путча. Гитлер был арестован, но получил лишь годичный тюремный срок, что говорит о том, что судьи Веймарской судебной системы — одного из столпов немецкой элиты — также сочувствовали Гитлеру. Этот вынужденный «отдых» дал ему время, чтобы написать «Майн Кампф». Он усвоил урок из опыта: к власти он мог прийти только через избирательную урну. Однако для проведения избирательных кампаний и победы на выборах, как и сегодня, требовались очень большие суммы денег. Следовательно, Гитлеру требовалось сотрудничество богатых и влиятельных людей Германии. После освобождения в декабре 1924 года, восстановления и реорганизации его временно запрещенной партии, и при поддержке его друга Тиссена, Гитлер теперь сознательно и систематически искал поддержки у крупных промышленников. Он надеялся привлечь их на свою сторону так же, как и Тиссена, а именно, подчеркивая две вещи: во-первых, что его партия стремится прежде всего к полному уничтожению всех форм марксизма; во-вторых, что он — человек, способный сплотить немецкий народ вокруг своего дела.

Эти аргументы произвели сильное впечатление на промышленников, поскольку, как уже отмечалось, консервативные политические партии, защищающие их интересы, боролись в политической системе, основанной на всеобщем избирательном праве. Человек, готовый отстаивать их интересы и одновременно способный завоевать голоса народа, казался им привлекательным и полезным. Более того, их впечатлила готовность Гитлера выступать с крайней жестокостью против коммунистов, социалистов и всех других левых элементов.

Поэтому неудивительно, что многие крупные и влиятельные промышленники рано или поздно решили последовать примеру Тиссена и оказать Гитлеру финансовую поддержку, как это сделали Хуго Штиннес, управляющий директор крупной немецко-люксембургской горнодобывающей компании, и Эмиль Кирдорф, управляющий директор Gelsenkirchener Bergwerk AG и основатель могущественного угольного картеля Северного Рейна-Вестфалии. В 1925 году пожертвования Штиннеса позволили Гитлеру в одночасье превратить свой нацистский журнал «Völkischer Beobachter» из еженедельника в ежедневную газету. Кирдорф предложил Гитлеру большую сумму денег, впервые встретившись с ним в 1926 году. В следующем году он даже стал первым крупным промышленником, вступившим в НСДАП. Но еще важнее было то, что «он открыл Гитлеру двери высших эшелонов немецкой экономической элиты и таким образом приблизил НСДАП к очень большому котлу».

Тиссен также продолжал оказывать Гитлеру эффективную поддержку. В 1928 году он раскошелился, чтобы профинансировать приобретение штаб-квартиры нацистской партии, печально известного «Коричневого дома», настоящего дворца, расположенного для якобы «рабочей партии» в слишком фешенебельном районе Мюнхена. Он отправлял эти деньги — по оценкам, от 300 000 до 400 000 рейхсмарок — через принадлежащее ему финансовое учреждение в Нидерландах, о котором мы узнаем больше позже, — Банк торговли и судоходства (Bank voor Handel en Scheepvaart) в Роттердаме. В общей сложности Тиссен предоставил НСДАП около миллиона рейхсмарок. Кроме того, он познакомил Гитлера со своими друзьями из Рурской области, объединения двенадцати влиятельных промышленников Рура, членом которого также был Крупп. Эти люди были по сути консерваторами, и большинство из них, включая Круппа, продолжали отдавать предпочтение традиционным буржуазным консервативным партиям, но это не исключало их случайных пожертвований НСДАП.

В любом случае, как отметил Манфред Вайсбекер, к середине 1920-х годов многие «ведущие деятели немецкой экономики» уже интересовались Адольфом Гитлером и его нацистским «движением» и поддерживали его тем или иным образом, предположительно полагая, что он может быть им полезен, что он может помочь им «достичь своих собственных политических целей».

Кирдорф и Тиссен не были исключением из гипотетического правила, согласно которому немецкие промышленники и банкиры начали интересоваться Гитлером только после начала Великой депрессии. В 1926 и 1927 годах будущий фюрер Рейха был приглашен в несколько вилл и клубов ведущих промышленников и имел возможность выступать перед членами престижного Гамбургского национального клуба, а также перед промышленной элитой в Эссене, Кёнигсвинтере и других местах. Он всегда пользовался большим успехом у этой аудитории.

Начиная с 1927-28 годов, Гитлер также пользовался финансовой поддержкой IG Farben, влиятельного треста, образованного в 1925 году в результате слияния шести крупных компаний, включая BASF, Bayer, Hoechst и Agfa. Одним из глав этого треста был Карл Дуйсберг. Во время Первой мировой войны Дуйсберг производил отравляющие газы и вместе с Хуго Штиннесом организовал депортацию бельгийских подневольных рабочих в Германию. Как и многие компании по всему миру, тогда и сейчас IG Farben финансировал более чем одну политическую партию. Причина, по которой тогда еще относительно незначительная НСДАП Гитлера смогла извлечь выгоду из щедрости IG Farben, была описана немецким историком Куртом Госсвайлером следующим образом:

«Мастера-химики привыкли экспериментировать со всеми элементами и проверять их полезность. Они знают по опыту, что при определенных обстоятельствах и во взаимодействии с другими веществами даже самые, казалось бы, незначительные и бесполезные вещества могут внезапно проявить неожиданные и удивительные свойства. Поэтому они сделали это принципом и в политике: помимо использования обычных и проверенных элементов — основных партий, занимавших места в Рейхстаге и правительстве, — они не пренебрегали и почти неизвестными и непроверенными элементами, а проверяли их на полезность, особенно когда речь шла о партии, чья политика во многом совпадала с убеждениями Дуйсберга». Он считал, среди прочего, что Германии нужен сильный лидер, готовый действовать, не обращая внимания на мнение масс, тот, кто в конечном итоге сумеет сплотить всех немцев вокруг своего дела.

Таким образом, Гитлер произвел хорошее впечатление на крупную промышленность, но он мог бы сделать больше, гораздо больше. Многие представители немецкой элиты — как из высшего среднего класса, так и из аристократии — не откликнулись на его предложения. Они считали недостойным общаться с австрийским иммигрантом мелкобуржуазного и, следовательно, низшего происхождения, и не доверяли «социалистической» программе его партии и ее «антикапиталистической» и «революционной» риторике. В плане выбора политической партии они оставались верны традиционным консервативным или либеральным партиям. Следует также учитывать, что многие немецкие промышленники, банкиры, крупные землевладельцы, генералы и так далее действительно сочувствовали Гитлеру, но опасались, что социалисты и коммунисты ответят на его авантюризм общим и, следовательно, потенциально революционным ответным ударом, как это было во время Капповского путча.

Таким образом, финансовая поддержка, получаемая НСДАП, временно оставалась ограниченной. Тем не менее, этого было достаточно, чтобы партия Гитлера смогла выжить. Доходы от членских взносов, которых всё ещё было немного, были очень скромными. Американский историк Генри Эшби Тёрнер, большой сторонник немецкой промышленности (о котором мы поговорим позже), преуменьшает значение финансирования со стороны крупных промышленников и банкиров, утверждая, что членские взносы составляли основной источник дохода партии. Однако до конца 1928 года партия никогда не насчитывала более 100 000 членов и не могла позволить себе взимать высокие взносы, поскольку в первую очередь ориентировалась на безработных.

Расходы, с другой стороны, были значительными. Печально известная партийная милиция, «штурмовые отряды» или «коричневорубашечники» (Sturmabteilungen), должна была быть не только оснащена униформой и оружием, таким как дубинки и револьверы, но и финансироваться, поскольку это был единственный способ привлечь безработных. Большие суммы денег также тратились на офисы, относительно высокие зарплаты государственных служащих, организацию митингов, дорогой «Мерседес» для Гитлера и аналогичные роскошные автомобили для других высокопоставленных членов партии. Результатом стала хроническая нехватка денег, что делало невозможным любую эффективную политическую пропаганду и, следовательно, любые шансы на успех на выборах.

Как объясняет итальянский историк Лучано Канфора, выборы приходилось «фабриковать», что, кстати, остается актуальным и сегодня. Как и любой производственный процесс, создание выборов требовало значительных инвестиций и существенного капитала. В то время НСДАП не располагала достаточным капиталом для «искусственного» достижения электоральных успехов. Более того, вторая половина 1920-х годов была относительно спокойным и процветающим периодом для Веймарской республики, фазой консолидации, в течение которой Гитлер и его партия, используя демагогию и насилие, добились незначительного прогресса. На выборах в Рейхстаг в мае 1928 года НСДАП получила всего 2,6% голосов и двенадцать мест. В то время крупные немецкие промышленники обеспечивали Гитлеру достаточную финансовую поддержку, чтобы он мог политически выжить, поскольку он казался им перспективным; но они не предоставляли ему достаточно средств для искусственного достижения электоральных побед, поскольку он им еще не был нужен. Революционная угроза послевоенного периода отступила, и хотя они не примирились с веймарской демократической системой, они научились с ней жить. Они сочувствовали Гитлеру, но приберегали его на будущее.

День 7 января 1768 года крик раздался в доме Арриги, государственного советника правительства Паскаля Паоли. Этот крик олицетворил появление первого жизнеспособного ребенка в семье Карло Буонапарте и Летиции Рамолино. Но, кроме семьи и друзей, никто не уделил этому событию большего внимания, чем оно того заслуживало. В тот момент жителей Корсики занимало иное...

***

В начале 1760-х годов в Корте, где произошло сие событие, в самом сердце Корсики, проживало около 300 000 человек. Этот большой рыночный городок, расположенный на скалистом выступе, был достопримечательностью и символом борьбы островитян по завоеванию своей независимости. Их борьба началась с XVIII века. За налоговым иском против администрации Генуэзской республики, владевшей этим стратегическим пунктом в Средиземном море (1729 г.), последовала череда восстаний, итогом которых стала Декларация независимости, принятая 8 января 1735 г. в монастыре Святого Франциска. 30 января следующего года провозгласили первую Конституцию.

Генуя, очевидно, не могла мириться с этим отделением, и ее контратака с привлечением войск, предоставленных в ее распоряжение королем Франции, не заставила себя ждать. Это первое французское вторжение позволило Генуе снова закрепиться в своих владениях. Но как только французы ушли, беспорядки возобновились и привели к приходу к власти необычного персонажа : Паскаля Паоли.

Между 1755 и 1769 годами он пытался защитить хрупкую автономию центра Корсики - поскольку порты и в принципе побережье находилось под контролем Генуи -, ведя борьбу как против соперничающих фракций, которые оспаривали его власть, так и против генуэзцев и их французских союзников.

Вокруг этих событий, впоследствии, на благо Паоли, был создан миф о "первом революционере" эпохи, которая переживет многие другие, сначала в Америке, а затем во Франции. Зачастую мало осведомленные об островных реалиях, публицисты с континента были здесь ни при чем, просто извлекая из действий и намерений "корсиканского вождя" восторженные уроки. Таким образом, Жан-Жак Руссо написал, что Корсика была единственной страной, "способной к принятию законодательства в Европе". Менее восторженный, Вольтер, со своей стороны, считал, что «[Паоли] не смог сделать достаточно ни для того, чтобы сделать Корсику свободной, ни для того, чтобы полностью там править; но он сделал достаточно, чтобы приобрести славу».

Столкнувшись с потребностями власти, слабостью ее средств и противоречиями общества, в котором традиции часто ставили заслон прогрессивным веяниям, наряду с введением нового налогообложения, зачатком революционной администрации, организацией «национальной » типографии (1760 г.) или недолговечной корсиканской валютой (1761 г.), Паоли принял по крайней мере одно решение, которое напрямую повлияло на судьбу главного героя нашего цикла. «Генерал корсиканской нации», как его позже назовут, открыл то, что Вольтер назвал «своего рода университетом».

***

Получив там образование, амбициозный молодой человек по имени Карло Мария Буонапарте поселился со своей женой в Корте. И именно здесь родился их сын Джузеппе, единственный из их многочисленных детей, появившийся на свет за пределами Аяччо, их семейного города.

Идея создания на Корсике университета была давней. Ее продумывали еще на Консульте 1735 года, положили на стол первому генерале Гаффори в 1752 году, постановили Консультой паолистов в 1763 году и, наконец, организовали указом от 25 ноября 1764 года. Он открыл свои двери 3 января 1765 года под руководством священнослужителя, отца-наблюдателя Франческо Антонио Мариани, который покинул испанский университет в Алькале, чтобы учить людей на своем родном острове. К нему присоединились еще девять учителей, в основном священнослужители.

Университет должен был «обучать молодежь гуманитарным и богословским наукам и делать ее более полезной для служения Богу и Отечеству». Здесь преподавались курсы гражданского и канонического права, уголовного права, философии, теологии, риторики, морали и математики. Все это финансировалось за счет доходов от церковного имущества. Покровитель учебного заведения, Паоли внимательно следил за ним, часто посещая студентов, участвуя в жеребьевке предметов и посещая публичные экзамены.

Обучение было более чем бесплатным для самых бедных студентов : им выплачивалась ежемесячный пенсион в размере 15-20 лир и их размещали в Городском дворце, если они не могли найти жилье в городе. Чтобы помочь университету с набором персонала, правительство отказывало в получении грамот тем, кто хотел поступить в иные университеты.

Именно в это время Карло Буонапарте, обладая прочными знаниями, приобретенными в иезуитском колледже в Аяччо, желая усовершенствовать их, и попытать счастья на службе "паолизму", отправился в Корте. Его сопровождала Летиция Рамолино, с которой он состоял в отношениях с 1764 года.

***

Карло было девятнадцать, а Летиции почти шестнадцать, когда они прибыли в Корте ранней зимой 1765 года. Дядя Буонапарта, известный в наполеоновской истории как "архидьякон Люсьен", человек богатый и не такой щепетильный, как о нем говорили, был полон решимости финансировать учебу своего племянника, наставником которого он был после смерти отца. в 1763 году.

Чтобы объявить о своем прибытии в Корте, Карло взволнованно написал Паскалю Паоли, заверив его в своем восхищении, своей привязанности и искренности. Паоли, вероятно, не знал, что несколькими неделями ранее он точно так же присягнул на верность Луи де Марбефу, командующему французским контингентом, дислоцированным на побережье.

Прибыв в Корте учиться в новом университете, Карло записался на курс этики, проводимый Мариани, который охватывал несколько предметов, в том числе курс под названием «естественное право и право людей ». По этим вопросам он написал диссертацию, в которой применил к естественному праву "божественное вдохновение", а к общественным отношениям-принципы просвещения. Этот труд был напечатан на латыни и посвящен его автором Паскалю Паоли, которого назвал "верховным главой корсиканского королевства после Бога, автором общественного блаженства". Один экземпляр попал в руки Марбефа, который отправил его в Версаль, как и должен был делать со многими бумагами, с комментарием, что это «любопытный экспонат».

Между тем, проводя время между учебой и посещением клубов паолистов, отношения с Летицией стали приносить свои плоды.

***

Чета Бонапартов получили убежище у Арриги. Жена государственного советника приходилась Летиции двоюродной сестрой. Их дом, расположенный на площади Пласа д'Армас (ныне площадь Ле Пелю), недалеко от Городского дворца Корте, существует до сих пор. Он был внесен в список исторических памятников 30 января 1990 года, а мемориальная доска, прикрепленная над входной дверью, свидетельствует о рождении тут в 1778 году генерала Жана-Тома Арриги де Казанова, будущего герцога Падуанского. В этом внушительном здании, соединяющемся с крепостными стенами цитадели, "высоком и прочном, как крепость [ ... ], истинном оплоте патриотов", среди непрекращающихся приходов и уходов других семей, приютившихся у Арриги, Летиция, несомненно, стала выполнять работу по уходу за больными.

Именно тут, без особых трудностей, Летиция родила мальчика. Чума уже унесла первых двух детей Карло и Летиции : первого Наполеона в 1765 году и первую Марию-Анну в 1767 году.

Единственное свидетельство о первых месяцах жизни Джузеппе Буонапарта, которое мы нашли, взято из мемуаров, иногда причудливых, герцогини Д'Абрантес, которая от одной из служанок Бонапарта утверждала, что он был «милым ребенком», в отличие от Наполеона, голова которого «всегда была слишком большой для его тела».

В акте крещения Джузеппе Буонапарта на латыни указано, что его исполняет аббат Франсуа Антуан Гаффори, священник церкви Сен-Марсель-де-Корте. Крестным отцом был хозяин дома где жили Буонопарте, которого называли "достопочтенный синьор Джованни Томазо Арриги", а крестной матерью - "достопочтенная Мария Биаделли", его жена. Было объявлено, что ребенку будут даны имена "Джованни Набульон", в честь его деда по отцовской линии и его прадеда по материнской линии.

От Корте до Версаля

Бонапарты быстро покинули дом Арриги, место, более подходящее для политических дел, чем для семейной жизни. Хозяин дома принимал и размещал много людей, что было неудобно для молодой матери и ее ребенка. Поэтому через несколько дней после рождения Джузеппе Карло поселил их неподалеку, в доме Гаффори. Еще одно знаковое место в истории Корсики - здесь жил предшественник Паоли на посту "генерала", врач и политик Жан-Пьер де Гаффори, убитый в 1753 году.

Если можно предположить, что Летиция продолжала заботиться о своем ребенке, то можно с уверенностью сказать, что Карло почти не проводил времени с ребенком – хотя он очень любил своих детей. К тому же ухудшение положения правительства Паоли заставило Карло и учебу отодвинуть на второй план.

Вскоре к этому всему добавились французы.

Правительство Людовика XV уже давно имело виды на Корсику. Подчинение острова значительно укрепил бы французские позиции в Средиземном море и заставил бы на время забыть о территориальных потерях Франции в результате Семилетней войны. Чтобы добиться этого, министр Шуазель вел переговоры как с Паоли, так и с Генуей. Но первый мало что мог предложить Франции. Генуя, со своей стороны, была готова уступить все ради различных финансовых выгод.

В итоге, первый договор между Францией и Генуей, подписанный в Компьене 6 августа 1764 года, разрешил французской королевской армии разместиться на площадях Бастии, Кальви, Альгайолы, Сен-Флорана и Аяччо, за счет Генуи. В декабре следующего года французский контингент занял эти позиции под командованием, как было сказано, графа де Марбефа.

Вскоре был подписан второй договор в Версале 15 мая 1768 года. С помощью механизма, запутанного из-за существования «секретных и отдельных» статей, Генуя уступила свои права на Корсику на десять лет за « арендную плату» в размере 200 000 ливров. Несмотря на то, что договор предусматривал сохранение "острова Корсика за Генуэзской республикой", обе стороны действительно решили навсегда поместить его в орбиту Франции, к большому огорчению паолистов и к большому разочарованию Англии, которая также хотела получить выгодное положение на морских маршрутах, но была бессильна помешать своему сопернику.

Хотя Паоли опасался войны, исход которой почти не вызывал сомнений, он отреагировал энергично. 22 мая, еще не зная точного содержания Версальского договора, он собрал консулу, которая постановила мобилизовать вооруженные силы для сопротивления французам. Была дана клятва "победить или умереть", клятва, которой придерживался Карло Буонапарте, который, как сообщается, даже выступил с речью.

***

Военные операции начались в конце июля 1768 года, и, несмотря на оглушительный успех в Борго (семьсот пленных), паулисты были быстро разбиты : французский командующий граф де Во, под командованием которого теперь служил Марбеф, имел в своем распоряжении почти 25 000 хорошо вооруженных и хорошо экипированных людей столкнувшись с несколькими сотнями наемников – швейцарцев, немцев и далматийцев. 8 мая 1769 года, после нескольких месяцев стычек, они были разгромлены в Понте-Нуово.

Этот разгром заставил Карло с Летицие и их сыном бежать из дома Гаффори. Они провели несколько дней, прячась в пещере, прежде чем мать и ребенок поселились в Лоцци, в доме друга, в то время как отец бежал в горы с Клементе Паоли, старшим братом Паскаля.

Отказавшись от партизанской войны, которую он считал безнадежной и недостойной его, зная себя – события доказали это – плохим военачальником, Паскаль Паоли 13 июня покинул Корсику и направился в Англию через Ливорно и Голландию. Он прибыл в Лондон в сентябре и не возвращался на Корсику до 1790 года.

Одновременно с этим, из-за отсутствия у Генуи средств для погашения своих долгов, Корсика фактически присоединилась к Франции.

***

Карло Буонапарт искренне увлекся паулистской идеей и без задней мысли откликнулся на призыв к оружию. На протяжении большей части борьбы с французами он служил, по оптимистичной версии, адъютантом Паскаля Паоли, который чаще всего находился подальше от битв. После Понте-Нуово и, более того, когда Паоли бежал в Англию, Карло пришлось выбирать между изгнанием и построением новой жизни на Корсике под французским правлением.

Обвинение в «измене делу», предъявленное ему впоследствии, несправедливо, если не считать того, что оно распространялось на большую часть населения острова, которое присоединилось к французам. Однако мы не будем слепо следовать за Жозефом, который писал, что его отец всегда оставался «другом свободы и Паоли». Этот человек был слишком реалистичным и податливым. Он не захотел уезжать в Англию, бросив жену и ребенка, тем более что Летиция снова была беременна, на этот раз Наполеоном. После нескольких недель скитаний он решил вернуться в Аяччо, где поселился в своем семейном доме.

***

Корсика быстро перешла под французское управление, сохранив при этом многие местные особенности. "Возглавляло" остров собрание (всегда называемое Консультой) которое состояло из двадцати трех членов духовенства, двадцати трех депутатов от знати и двадцати трех представителей "третьего сословия", которое должно собираться каждые пять лет. Одновременно, наследие генуэзского периода, существовал Высший совет из двенадцати членов – «Двенадцать благородных», который следил за выполнением решений и, теоретически, за правильным использованием государственных средств.

Для повседневного управления территория была разделена на округа, называемые «пьевами». Каждой из них руководил подестат-майор, компетентный в вопросах полиции и правосудия, которому помогали отдельные подесты на уровне каждой общины.

Наряду с обычным правосудием существовали «хунты», компетентные заниматься «бандитизмом», то есть вооруженным сопротивлением французскому присутствию. Чтобы сохранить гражданский мир, французское правительство постановило, что никто под страхом судебного преследования не может отлучаться из своего дома более чем на восемь дней без разрешения. Эта мера была дополнена суровыми репрессиями в отношении бывших паолистов.

***

Карло избежал этих репрессий, потому что теперь он держался в стороне от политических дел. После короткого периода адаптации он даже почувствовал себя как рыба в воде в новых политических и административных рамках. Как писал тогда Лоран Джубега, вскоре ставший королевским прокурором и будущим крестным отцом Наполеона: «мы не могли надеяться на лучшее, чем жить в тени лилий». Именно в этот период 15 августа 1769 года пара родила своего второго жизнеспособного ребенка, Наполеоне.

Чтобы построить свою новую жизнь, Карло снова воспользовался помощью своего дяди Люсьена. Хотя какое-то время он был членом хунты Аяччо, тот «не любил французов». Однако у него была хорошая идея последовать примеру аячсского духовенства, которое практически сразу приняла французскую власть.

После первой встречи (7 июля) с Нарбонной, заместителем Марбефа по делам юга острова, Карло стали принимать в официальные круги со все меньшей и меньшей неохотой, вплоть до гостиных генерал-лейтенанта. После этого, поскольку Карло хотел получить профессию юриста, он отправился в Пизу, чтобы получить диплом, который он не смог получить при Паоле.

Слишком мало известно о том, как ему удалось получить драгоценный свиток, и даже о том, сдал ли он какой-либо экзамен. В любом случае мы уверены, что он не посещал никаких курсов, поскольку местные традиции не требовали этого, если ректор решал так. 30 ноября 1769 года профессор Антонио Мария Вануччи подарил ему ожидаемый диплом после восторженной речи Карло.

По возвращении на Корсику, после принесения присяги адвоката перед Верховным Советом, Карло приступил к новому этапу своей жизни: власти признали его дворянином, что было немаловажно. Для этого он пользовался поддержкой французских властей, желавших создать элиту корсиканцев, преданных Франции. Вместе с дядей Люсьеном было терпеливо составлено досье, оформленное по форме и принятое Высшим советом 13 сентября 1771 года. Буонапарты могли обменять свое расплывчатое тосканское дворянство (что Карл подтвердил во время своего пребывания в Пизе) на более престижное французское дворянство, которое открыло для них новые двери.

Шарль (как он теперь стал именоваться, на французский манер) все больше привязывался к « французской партии », и вскоре у него появился влиятельный покровитель, лично губернатор Марбеф. Встреча последнего и Летиции, летом 1771 года, несомненно, во многом способствовала этой близости: суровый военный просто влюбился в молодую женщину, которая соглашалась показывать себя с ним на улицах. Утверждалось, что впоследствии она стала его любовницей, что далеко не точно. Новый знак благосклонности – хотя и довольно распространенный в то время - Марбеф соглашается стать крестным отцом Луи, четвертого сына Шарля.

***

Шарль извлек из всего этого столько пользы, сколько мог: "будучи не в состоянии из-за отсутствия средств привлечь достаточно клиентов, чтобы приобрести на Корсике положение, он направляется к тем, кто правит, чтобы получить от них то, что он может", справедливо судит историк Фредерик Массон.

Что касается Марбефа, стремившегося привлечь на свою сторону знатных корсиканцев, то он мог подумать о том, чтобы совместить полезное с приятным вместе с Бонапартами : Шарль и Летиция были прекрасной добычей в обществе, в остальном не слишком приятно относящимся к французам. Заботясь о двух молодых людях, он назначил мужа асессором (заместителем судьи) в суде Аяччо (1771 г.) с доходом в 1200 ливров, присвоил ему престижный титул «советник короля» (1773 г.), облегчает его экономическое положение, предоставляя ему авансы и гранты на его проекты в сфере недвижимости или сельского хозяйства.

Постепенно Бонапарты расширили свой дом на улице Малерба, который будет состоять из двенадцати комнат, обширной террасой. Они смогли наслаждаться сельской местностью за пределами своих стен и развили свои сельскохозяйственные владения, пока не стали одной из самых обеспеченных семей в Аяччо. Помимо этого дома, Шарль владел еще двумя домами, виноградниками, землей и мельницей. Государство субсидировало работы по осушению пруда, которым он владел на соляных заводах на окраине города, а затем в 1782 году предоставило ему право сажать тутовые деревья для производства шелка.

Образ жизни Шарля был не по средствам. Его семья постоянно расширялась: в семье появился Люсьен (1775 г.), Мария-Анна (которая стала Элизой, 1777 г.) Луи (1778 г.), Мари-Полетт (или Полина, 1780 г.), Мари-Аннонсиада (или Каролина, 1782 г.) и, наконец, Жером (1784 г.).

Неоднозначные успехи в бизнесе, большая семья, большие потребности: необходимость все больше привязываться к новому обществу становилась навязчивой. Шарль работал над этим тщательно.

После собрания штатов 1777 года Шарль Бонапарт был избран в Совет двенадцати и "приблизился к трону", который теперь занимал Людовик XVI, во всех смыслах этого слова. Он вошел в состав корсиканской делегации, назначенной для поездки в Версаль и представления королю. И он воспользовался возможностью, чтобы отдать двух своих старших сыновей в континентальные школы.

В семье

Детство Жозефа известно еще менее хорошо, чем детство Наполеона, и на то есть веская причина : исследований, посвященных старшему из Бонапартов, мало, в отличие от исследований. К счастью, поскольку два брата были неразлучны около десяти лет, то, что известно о втором, часто можно распространить на первого как отправную точку в его личной истории.

Реальность их периода в Аяччо, вероятно, более сложна, в обществе, где первородство было весьма первостатейно, когда разница в девятнадцать месяцев все еще имеет большое значение. Заметим, впрочем, уже сейчас, что Жозеф всегда будет оставаться старшим в сугубо семейных делах, таким образом, становясь помощником своей матери Летиции.

В доме Бонапартов дети находились под опекой Летиции. Часто отсутствуя, Чарльз полагался на нее в домашних делах. Кроме того, она должна была заботиться о дяде Люсьене, арендодателе и партнере по семейным делам, здоровье которого было хрупким. При поддержке – тем не менее – двух служанок она управляла домом до мельчайших деталей: "став матерью семейства, я полностью посвятила себя его правильному ведению и выходила из дома только для того, чтобы пойти к мессе", - расскажет она горничной. конец ее жизни, забвение ее выходок с Марбефом.

В целом, мы можем применить к Мадам Бонапарт это мнение об аяччанских женщинах, высказанное доктором Тион Де Ла Шом, врачом городского военного госпиталя, в 1782 году: «добродетельные в принципе, они с удовольствием ухаживают за домашними... Если бы их образованием пренебрегали меньше, их общество стало бы бесконечно более приятным". Потому что образования, по крайней мере в том смысле, который здесь понимается, у Летиции почти не было. Ее ни в коем случае не отвлекала от ее семейной миссии какая-либо жажда читать или узнавать больше, чем было полезно для нее. Почти не зная французского и почти не зная итальянского, она писала с трудом: позже, после смерти мужа, ее сыновья всегда будут составлять за нее прошения, которыми она будет засыпать королевскую администрацию. Она дала своим детям в качестве обучения только «правило долга, привычку к порядку, принцип экономии, уважение к власти, любовь к добру и восхищение добродетелью», что было не так уж плохо.

Тем не менее, она была очень набожной и, несмотря на помощь архидиакона Люсьена, имела меньшие успехи в религиозной практике, что приводило ее в бешенство. Легенда гласит, что однажды она дала пощечину Наполеону за то, что он не хотел ходить в церковь. Сама она без сожаления призналась, что, когда ее переполняли галапьяты, она в качестве высшей педагогической меры применяла хлыст.

***

В ранний период жизни, в окружении Жозефа и, кстати, Наполеона появилось несколько персонажей, которые позже будут играть в их жизни определенную роль.

В первую очередь здесь следует упомянуть Жозефа Феша, сына матери Летиции, Анжелы Марии Пьетрасанты. Овдовев в 1755 году, Анжела через два года снова вышла замуж за швейцарского капитана, служившего в Генуе, Франсуа Феша. Родившийся 3 января 1763 года дядя Жозеф, которого чаще называют « дядей Фешем», является самым забытым персонажем.

Несомненно, он оказал влияние на своих племянников Наполеона и Жозефа хотя бы потому, что был самым старшим в их "шайке" и должен был следить за их развлечениями вдали от дома. Он также сыграл свою роль в момент первых шагов в чтении и письме, в которых он быстро преуспел. Этим объясняется характер дружеских и откровенных отношений, которые Феш будет поддерживать на протяжении всей своей жизни как с Жозефом, так и с Наполеоном.

Еще одна будущая знаменитость первых лет XIX века, Шарль Андре Поццо ди Борго был на четыре года старше Жозефа, с которым он почти всегда поддерживал прекрасные отношения, в том числе когда стал непримиримым противником Наполеона. Бонапарты и Поццо были связаны узами брака до революции. Именно при поддержке Поццо Шарль избрался в провинциальные советы, в коллегию знати.

***

Следует также подчеркнуть еще один момент: глубокую дружбу между Жозефом и Наполеоном, чувство, которое никогда их не покинет. В своем монументальном исследовании семьи императора, состарившейся, но исполненной справедливых взглядов, Фредерик Массон заметил, что на острове Святой Елены, когда он вспоминает свое детство, ни одно имя не будет так часто всплывать в памяти Наполеона, как имя Жозефа. Их общие начинания неразрывно связали их, и эти особые отношения переживут все их разногласия.

В свои ранние годы они были связаны во всем. Летиция даже разобрала одну из комнат в доме, чтобы им было удобнее играть вместе. Они дрались, ссорились, Жозефа иногда "избивали и кусали", но братство между ними всегда брало верх.

«Ты правильно думаешь, мой хороший, что у тебя не может быть лучшего друга, который был бы тебе дороже и который более искренне желал бы твоего счастья[...]. Мы прожили так много лет вместе, так тесно связанные, что наши сердца слились воедино», - напишет Наполеон в 1795 году. На острове Святой Елены Наполеон, несмотря на такое количество критических замечаний, признается : «Мы с Жозефом всегда очень любили друг друга и были очень привязаны друг к другу».

Одна загадка окружает это поколение корсиканских детей, которые благодаря революции отправились завоевывать высшие должности: как им удалось с раннего возраста получить для себя такое качество образования, которое заметили все их современники? Они, конечно, проходили подростковое обучение в хороших континентальных школах, но их учителя сообщили каждому из них о уже имеющихся значительных знаниях и хорошо зарекомендовавших себя вкусах: литература для Жозефа, точные науки для Наполеона.

В Аяччо двое братьев не жили в культурной "пустыне". Несмотря на то, что их мать не могла дать образование, первоначально они опирались на своего отца, на дядю Люсьена, который давал уроки священной истории и составил небольшой катехизис, и на Феша, который передал им основы письма.

Шарль хотел, чтобы его сыновья получили образование, достойное того звания, которого он для них добивался. Он был тем, кого тогда называли «отцом-гражданином», очень склонным и способным наставлять. Дети, несомненно, должны были быть впечатлены им и воспитаны в соответствии с его безупречными манерами, что позволило им без труда интегрироваться в самые разные круги. "Мой отец был хорошим... - вспоминал Наполеон, при этом добродушно высмеивая черту его характера, который унаследовал Жозеф - ...в нем слишком сильно сказывалась нелепая вежливость того времени. Я заметил это в Бриенне, когда он вежливо разговаривал с [одним] монахом, которому первому открывал дверь".

Шарль владел обширной библиотекой. В «акте оценки убытков семьи Бонапартов», описи имущества, уничтоженного или украденного в июне 1793 года во время опустошения его владений, отмечается наличие 1100 книг, что является достойным количеством.

Среди всего того, чего он добивался, Шарль превыше всего ставил то, что могло помочь воспитанию детей. Он предназначал Наполеона для военной карьеры, а Жозефа - для священства, вопреки традиции, согласно которой старший должен был быть направлен на военную службу. Но он считал его слишком мечтательным, слишком "интеллектуальным", чтобы преуспеть на этом пути. Решение отца было поддержано Летицией и дядей Люсьеном, утвержденным должности архидиакона собора 3 сентября 1779 года.

Прошу прощения, но вынужден просить помощи.

Если кратко, но по делу, то после похорон матери, связи с одной стороны отсутствия для меня работы постоянной и малым количеством подработок, с другой долгами по кредитам, я продал своё жильё, и на полученные средства поехать на вахту, но в итоге на месте условия оказались несколько иными, чем по телефону.

Затем, я некоторое время мог снимать койко-места, потом ночевать на складах озона, в случае если нет вариантов подработок, дабы как-то копить средства.

Я решил (с целью поиска полноценной и постоянной работы, с целью вернуться к написанию научных статей и для возобновления мною гуманитарной помощи) снять комнату. Я нашёл несколько комнат для съёма на долгий срок.

Я подсчитал, с имеющимися у меня небольшими средствами, необходимо 40-50 тысяч. 20-25 тысяч на жилье, и 22-25 тысяч на ноутбук для написания статей а в дальнейшем — для создания роликов по истории.

*В годовщину публикации "Манифеста коммунистической партии" моя старая заметка.
---------------------------------—
Через более чем два столетия после его рождения, 5 мая 1818 года, фигура Карла Маркса ассоциируется у многих с суровой миной и густой белой бородой, увековеченной пионером фотографии Джоном Мейоллом в1871 году.

В данной статье мы кратко рассмотрим период до написания Марксом, совместно с Энгельсом, «Манифеста коммунистической партии». Попробуем, так сказать, проследить путь, который привел его к этой работе.

***
Его отец, богатый юрист еврейского происхождения, обратившийся в христианство за год до рождения сына, познакомил Маркса с либеральной мыслью века Просвещения и критикой прусского абсолютистского режима. В 17 лет юный Карл вступает в университет Бонна. Там он участвует в дуэли, проводит день в тюрьме за пьянство и беспорядки, вступает в клуб поэтов.

В следующем году Маркс поступает в Берлинский университет для изучения права и философии. Здесь он соприкасается с философией Гегеля, самого влиятельного философа того времени. Маркс быстро выстраивается в русло молодых гегельянцев, последователей Гегеля. Среди них выделяются баварский философ-материалист Людвиг Фейербах, саксонский писатель и журналист Арнольд Руге и молодой профессор теологии Бруно Бауэр, который становится опекуном молодого Маркса. Поначалу молодые гегельянцы отождествляли себя с либерализмом и выступали за оппозицию режиму. Их непрекращающиеся столкновения с властями подталкивают юношей к радикализации. В результате правительство закрывает двери университета для членов группы, которые оказываются загнанными в угол.

1841 год знаменует для Маркса переход во взрослую жизнь. «Бывают в жизни моменты, — писал он отцу - которые сигнализируют, подобно столбам на земле, о конце эпохи, но в то же время решительно указывают новое направление». Вынужденный отказаться от академической карьеры, Маркс становится независимым писателем благодаря юристу Георгу Юнгу и радикальному интеллектуалу Моисею Гессу, которые запускают газету о политике и экономике под названием Rheinische Zeitung. Именно здесь Маркс начинает оттачивать свой собственный слог, своеобразную смесь философии и политической критики.Маркс не спешит вступать в редакционную группу и становиться неофициальным директором газеты, тираж которого, благодаря ему, увеличивается в три раза, из-за чего он обращает на себя внимание правительства. Маркс пишет на такие местные темы, как положение виноградарей Мозеля или закон, запрещающий собирать дрова в старых коммунальных лесах, но по существу он обращается с критикой к прусскому государству.

Он начинает писать свой первый теоретический труд, критику философии права Гегеля, в котором набрасывает свои идеи об отчуждении и выражает свои республиканские и демократические убеждения, отходя от учения Гегеля.Он женится на Женни фон Вестфален, дочери Иоганна Людвига фон Вестфалена, прусского аристократа и высокопоставленного чиновника, друга отца Маркса и защитника самого Карла. Брак вызывает сомнения в обеих семьях из-за разницы в возрасте пары — Женни на четыре года старше Маркса — и ее неопределенного будущего.На долгие годы эта полная таланта, обаяния и интеллекта женщина будет спутницей жизни и интеллектуальной борьбы Маркса до своей смерти в 1881 году, за два года до смерти самого Маркса.

Тем временем Арнольд Руге решил основать газету в Париже, вдали от прусской цензуры. Он хотел, чтобы Маркс сотрудничал с ним. Приняв его приглашение, в конце октября Карл и Женни уезжают во Францию. Тогда Париж — "Великий волшебный чайник, в котором кипит мировая история», как описывает Руге. Бурлящий город, с уникальной социальной, политической и культурной жизнью в Европе.

Маркс с жадностью читает французских социалистов Сен-Симона, Кабе и Фурье, а также британских экономистов Рикардо и Смита. Он встречается с поэтом Гейне, Прудоном, анархистом Бакуниным, который позже станет одним из его главных противников. Он начинает встречаться с рабочими кружками и восхищается их организаторскими способностями: у них, утверждает он, «человеческое братство — не пустая фраза, а истина, и благородство человечества сияет на этих закаленных трудом фигурах». Однако, он очень критически относится к теориям которые развиваются вокруг этих групп, считая их утопическими, и ставит перед собой задачу разработать научную коммунистическую доктрину.

В мае 1844 года у Женни и Карла родилась первая дочь, которую они называют Женни. Между августом и сентябрем они встречают того, кто станет лучшим другом и защитником семьи: Фридриха Энгельса. Сын богатого текстильного промышленника, он написал труд, который Маркс тщательно изучил и который предоставил ему данные, необходимые для его исторической концепции: «Положение рабочего класса в Англии». Это было началом большой дружбы и интеллектуального сотрудничества, первый плод которого появился в 1845 году под названием «Святое Семейство».

***
Вскоре, по решению французского правительства, возмущенного статьями Маркса, в феврале 1845 года семья Маркса была вынуждена уехать в Брюссель.

Сердечность и суета всегда присутствовали в жизни Марксов в Брюсселе, гостеприимном городе, где царила определенная свобода и где родилась Лаура, их вторая дочь. Экономическое положение семьи становится все более неустойчивым. Только помощь Энгельса и его друзей и последователей в Германии позволяет семье Маркса держаться на плаву.

Это не мешает Марксу, который спит всего четыре часа в сутки, продолжать изучение политической экономии, истории и социалистических теорий.

В Брюсселе Маркс вместе с Энгельсом готовит две важные работы, которые увидят свет только посмертно: «Немецкая идеология» и «Тезисы о Фейербахе».

По собственному желанию, Маркс, в июне 1845 года отправился в Манчестер и Лондон, чтобы установить контакты с немецкими изгнанниками и английскими активистами чартизма, британского рабочего движения, расцветшего в 1840-х годах. По возвращении он основал Комитет Коммунистической корреспонденции, чтобы создать международную сеть, имевшую свои ответвления во Франции, Англии и Германии. Это был зародыш Лиги коммунистов, возникшей в июне 1847 года.

К этому времени Маркс уже яростно порвал с другими формами социализма и коммунизма. Например, он громко выступает против портного и рабочего оратора Вильгельма Вейтлинга, который презирает теорию и предпочитает апеллировать к чувствам народа. Он также отвечает на философию Прудона критикой под названием «Нищета философии». Это стоит ему не только многочисленных врагов, но и репутации неумолимого мыслителя.На втором съезде Лиги коммунистов, проходившем в декабре 1847 года, Лондонский комитет поручил Марксу и Энгельсу составить документ, излагающий устремления группы. Они принимают вызов, и, вернувшись в Брюссель, Маркс в конце января 1848 года заканчивает писать «Манифест коммунистической партии», в котором энергичным и понятным всем языком излагается марксистская теория истории и революции.

Через несколько дней в Париже разразилась революция, которая вскоре распространилась по всей Европе. «Манифест» Маркса имел мало последствий в этом революционном цикле. Но уже в 1880 году «призрак» коммунизма и призывы к союзу «пролетариев всех стран» начинают распространяться по Европе и всему остальному миру.

Бытует мнение, что в период правления в Германии Гитлера, США были врагом Третьего Рейха. В действительности отношения между США и Германией в 1933-1945 годах, а точнее между американской и германской империалистическими системами, были сложными и неоднозначными. Она, конечно, включала в себя жесткую конкуренцию, иногда ожесточенное соперничество и в конечном счете войну, но также и тесное и взаимовыгодное сотрудничество, особенно на уровне промышленного развития Германии и получения с этого развития части прибыли. Этому сотрудничеству способствовал также общий антагонизм по отношению к Советскому Союзу, воплощению социалистической, пролетарской, революции и антиимпериализма.

Тем не менее, американская и германская империалистические системы в конечном итоге вступили в войну друг против друга, не из-за “демократических принципов”, за которые “боролись” представители правящих кругов США, а ради нового передела рынков, ради поска новых источников прибыли.

Также еще одной причиной в столкновении стал поиск дешевой рабочей силы в виде подчиненных народов, которые бы работали бы за меньшую зарплату. Доступ к дешевой рабочей силе также имеет решающее значение, и труд должен оставаться дешевым благодаря борьбе с профсоюзами и политическими партиями рабочего класса. Интересы американского империализма перед лицом конкуренции в империалистической “крысиной гонке” должны быть защищены всеми средствами, начиная от создания формальных или неформальных союзов с другими империалистическими державами до конфликтов и войн.

США бывшая колония

США, сама бывшая колония, традиционно избегала попыток достичь всего этого путем установления прямого политического контроля над другими странами (другими словами, приобретения колоний), как это делали ее европейские конкуренты. Ее излюбленным подходом было экономическое проникновение в сочетании с максимально возможной степенью косвенного политического контроля. Эта стратегия обычно требовала сотрудничества местных компрадорских элит, правящих через демократические или, если это необходимо, диктаторские режимы. Большая часть Латинской Америки была подчинена таким образом американским империализмом.

Как и колониальный контроль, экономическое проникновение обычно ассоциируется с так называемыми “развивающимися” странами, особенно когда оно включает грубые формы косвенного политического контроля через режимы, которые можно определить как “неоколониальные” или “полуколониальные”, такие как режим Пиночета в Чили или режим Сухарто в Индонезии. Однако экономическое проникновение может быть нацелено и на полностью развитые страны, включая другие империалистические державы.

Однако, давайте вернемся к теме нашей статьи, и рассмотрим отношения между империализмом США и нацистской Германией в 1933-1945 годах.

Первая Мировая война.

Первая Мировая война была империалистической войной, которую вели империалистические державы с империалистическими целями в голове: реальность, которая была семантически затемнена утверждениями, что это была “война за прекращение всех войн”, “война за демократию” и тому подобными лицемерными глупостями. В конце этой войны империалистические амбиции Германии потерпели серьезное поражение. Однако на международной арене Германия оставалась крупным игроком со значительным империалистическим аппетитом, который стал очевиден для всех, когда Гитлер пришел к власти в 1933 году.

Для США такое развитие событий представляло собой вызов, но и создавало новые возможности. В условиях непрекращающейся конкуренции между империалистическими державами США и Германия были конкурентами, вовлеченными в соперничество, которое потенциально могло перерасти в войну, но они также выигрывали от тесного сотрудничества; если не открытое, между их соответствующими правительствами, то, по крайней мере,скрытое, между их ведущими корпорациями и банками. Во время Первой мировой войны в хранилищах и на счетах “корпоративной Америки” накопилось огромное количество капитала, который поэтому искал возможности для инвестиций за рубежом.

Для такого рода деятельности Германия, которая должна была выплачивать огромные репарационные выплаты странам Антанты, оказалась землей обетованной. В результате в Германию хлынула волна прямых американских инвестиций. Таким образом, в 1929 году General Motors (GM) поглотило крупнейшего немецкого производителя автомобилей Adam Opel AG, базирующегося в городе Руссельсхайм. В том же году Форд построил огромный новый завод в Кельне, который вскоре стал известен как Ford-Werke.

В результате большая часть немецкого автопрома оказалась отныне под контролем США. Другие американские корпорации установили стратегические партнерские отношения с немецкими фирмами. Эта договоренность включала в себя совместные предприятия и договоренности, касающиеся доступа к сырью, соглашения о ценах и т.д. Яркий пример тому-дело компании Standard Oil of New Jersey (позже известной как Esso, а затем Exxon), которая легла в постель с немецким нефтехимическим трестом IG Farben.

К началу 1930-х годов элитная группа из примерно 20 крупных американских компаний имела своего рода связи с немецкими банками, предприятиями, концерны. Ряд крупных американских банков также были вовлечены в это немецкое инвестиционное наступление, например J. P. Morgan & Co, которая сделала состояние во время Великой войны. Все эти банки имели своих собственных немецких партнеров, таких как Deutsche Bank.

Американские юридические фирмы также были вовлечены в инвестиции в Германии. Великим специалистом в таких юридических делах была фирма “Салливан и Кромвель”, престижная юридическая фирма с Уолл-стрит, которой руководили братья Джон Фостер Даллес и Аллен Даллес, чьи клиенты из Германии были связаны с Рокфеллерами, владельцами “Стандард Ойл”.
Приход Гитлера к власти .

В начале 1930-х годов дела с американскими инвестициями в Германии шли не очень хорошо. Причиной этого была Великая депрессия, главной характеристикой которой была дисгармония между предложением, высоким из-за повышения производительности, и падающим спросом. Этот кризис затронул все капиталистические страны, но особенно сильно он ударил по Германии. В германских филиалах американских корпораций производство и прибыль сокращались.

В довершение всего политическая обстановка стала крайне нестабильной: фашистские вооруженные банды (существовавшие за счет финансовых подношений германской буржуазии) вела жесткую борьбу с набирающей популярность коммунистической партией во главе с Тельманом (как и большинство деятелей КПГ, после прихода фашистов к власти будет арестован).

Немецкие промышленники и банкиры – а также американские "капитаны промышленности" с инвестициями в Германию – опасались, что в Германии может произойти новая, на чей раз успешная, пролетарская революция. Это подтолкнуло как немецкую, так и американскую буржуазию к более щедрым финансовым вливаниям в фашистскую НСДАП, во главе с Гитлером, а также начать подготавливать почву к передаче власти из рук "демократической" части правительства в руки фашистов.

В январе 1933 года эта передача состоялась (особым поводом для этого стала провокация, поджег (сваленный на коммунистов) Рейхстага), и вскоре ситуация изменилась как в политическом, так и в социальном и экономическом плане. Немецкие дочерние компании Ford, GM и других смогли снова увеличивать свою прибыль. Причина заключалась в том, что Гитлер сделал то, чего ожидали от него те, кто привел его к власти, ведущие капиталисты Германии: он устранил угрозу революционных перемен, воплощенную немецкими коммунистами, бросив многих из них в концентрационные лагеря; он распустил другие рабочие партии и все профсоюзы, превратив таким образом доселе воинствующий немецкий рабочий класс в стадо бессильных овец, вынужденных работать "усерднее и быстрее" на благо своих работодателей, включая немецкие филиалы иностранных корпораций.

Например, в компании "Форд-Верке" расходы на рабочую силу сократились с 15% от общего объема производства в 1933 году, когда Гитлер пришел к власти, до 11% в 1938 году. Всякий раз, когда рабочие проявляли малейшую склонность к протестам или забастовкам, гестапо железной рукой вмешивалось в их дела. Завод "Опель" компании "Дженерал Моторс" в Руссельсхайме получил выгоду от такого вмешательства в июне 1936 года. Владельцы и менеджеры американских корпораций и банков с инвестициями в Германии были на седьмом небе от счастья и публично пели дифирамбы Гитлеру. Среди них были Уильям Кнудсен, председатель правления General Motors, Сосфен Бен, глава ITT, и юрист Джон Фостер Даллес.

Гитлер также нашел способ вывести Германию из депрессивного состояния. Его средство защиты было по существу так называемым кейнсианским, то есть он стимулировал экономический спрос посредством правительственных заказов. Но кейнсианство Гитлера носило военный характер: по его приказу германское государство заказывало танки, пушки, подводные лодки, грузовики и самолеты в огромных количествах. Это было частью его великой амбиции, разделяемой германскими промышленниками и банкирами, перевооружить Германию так, чтобы через новую войну она могла наконец достичь грандиозных империалистических амбиций, ради которых Рейх уже начинал войну в 1914 году против своих империалистических соперников. Война должна была принести замечательные результаты в плане открытия источников сырья и рынков сбыта в виде заморских колоний, конечно, но также и территорий в Восточной Европе

В то же время перевооружение Гитлера явилось источником огромных прибылей для немецких корпораций и банков. Немецкие дочерние компании американских корпораций полностью разделили "взрыв прибыли", ставший возможным благодаря буму вооружений. Например, компания "Форд-Верке", понесшая большие убытки в начале 1930-х годов, выиграла от крупных государственных заказов на грузовики. Таким образом, годовая прибыль немецкой дочерней компании Ford с 1935 по 1939 год значительно возросла. Завод "Опель" компании "Дженерал Моторс", который также понес убытки в начале 1930-х годов, работал еще лучше благодаря заказам нацистского режима. Другими крупными американскими корпорациями, сделавшими большие деньги в Германии в 1930-е годы, были IBM, чье немецкое отделение, называемое Dehomag, поставляло нацистам перфорированные карточные машины, предшественники компьютера, который облегчал автоматизацию промышленного производства; и ITT, чьи немецкие дочерние компании, включая Lorenz AG, производили все виды коммуникационного оборудования для нацистов, особенно для Люфтваффе.

Гитлеровская Германия была не только низкооплачиваемой Шангри-Ла для американского инвестиционного капитала, но и стала значительным рынком сбыта готовой продукции американской промышленности. Ford, например, также экспортировал запчасти для грузовиков из США в Германию. Другие американские корпорации, например Pratt & Whitney, Boeing и Sperry Gyroscope (ныне известные как Unisys), предоставили Третьему Рейху значительное количество всевозможных материалов, связанных с авиацией. США также экспортировали в Германию сырье, имевшее большое стратегическое значение, в том числе медь и каучук, в которых гитлеровская Германия испытывала большую потребность в связи с подготовкой к "моторизованной" войне. Готовясь к такой моторизованной войне, Германия также накопила огромные запасы нефти, и большая часть этой нефти поставлялась американскими трестами. Доля нефтепродуктов, импортируемых Германией из США, с 1933 по 1939 год увеличилась в четыре раза. Корпорацией, которая получала огромные прибыли от этого бизнеса, была Техасская нефтяная компания, переименованная в Texaco в 1959 году. Германский флот получил необходимую ему нефть от техасского нефтяного магната Уильяма Родса Дэвиса. А "Стандард Ойл" помогала ИГ Фарбену в производстве синтетического топлива.

Прибыль, получаемая американскими филиалами, по большей части реинвестировалась в "страну неограниченных возможностей", каковой в то время казалась гитлеровская Германия, разумеется, в сравнении с самими США, застрявшими в грязи Великой депрессии. Эти "доходы" были реинвестированы в модернизацию существующей инфраструктуры, строительство новых заводов и покупку государственных облигаций. Например, в 1935 году компания GM построила новый завод Opel в Бранденбурге, недалеко от Берлина; это был самый современный завод грузовиков в мире.

Таким образом, стоимость американских инвестиций в Германию значительно возросла. Ford-Werke и IBM Dehomag практически удвоились в цене между 1933 и 1939 годами. Что касается Opel, то к 1939 году его стоимость оценивалась в 86,7 миллиона долларов, то есть в 2,6 раза превышала первоначальные инвестиции General Motors в Германию, которые составляли 33,3 миллиона долларов. Под покровительством Гитлера общая стоимость американских инвестиций в Германию, включавшая в общей сложности 553 компании, выросла до 450 миллионов долларов при официальном объявлении войны против США в декабре 1941 года. В 1930-е годы американский империализм щедро наживался на тесном сотрудничестве с германским империализмом, находившимся тогда под управлением нацистов.

Тот факт, что Гитлер был расистом и злобным антисемитом, не беспокоил владельцев и менеджеров американских корпораций, действующих в Германии, многие из которых были сторонниками превосходства белой расы и антисемитами. Генри Форд, например, лично написал в 1920 году антисемитский трактат под названием "Международный еврей", который на самом деле оказал большое влияние на Гитлера. Оба эти человека придерживались теории "иудо-большевизма". Они считали марксистский интернациональный социализм изобретением "международного еврейства", стратегией, разработанной этим якобы низшим народом для подрыва "естественного" (или "богом данного") господства высшей "нордической" или "арийской" расы. Русская революция, в частности, рассматривалась как злое дело евреев, а Советский Союз, первое социалистическое государство и оплот антиимпериализма, презирался как "Россия, управляемая евреями". И считалось, что евреи не успокоятся, пока не разрушат весь мир своей профсоюзной агитацией, своим социализмом или, что еще хуже, своим коммунизмом. Форд и многие другие американские промышленники и банкиры восхищались Гитлером, потому что он изгнал эту "красную опасность" из Германии. И они горячо надеялись, что он вскоре приступит к осуществлению своей большой жизненной цели, изложенной в книге "Майн Кампф", а именно к полному уничтожению Советского Союза, источника вдохновения и руководства для "красных" во всем мире.

Американские бизнесмены остались равнодушны к антисемитизму и расизму Гитлера в целом и с радостью помогли ему подготовиться к войне, жертвой которой должен был стать Советский Союз. Действительно, еще весной 1939 года Гитлер был полон решимости вести войну против Советов. Гитлер был убежден, что "Запад" - кодовое название империалистических держав - не будет возражать против такой войны и поэтому останется нейтральным. Это не было необоснованным ожиданием, потому что уничтожения Советского Союза страстно желали все империалистические державы. В конце концов, это государство воспринималось как воплощение социальной революции, "контрсистема" международного капиталистического порядка вещей и источник антиимпериалистической агитации во всем мире. Более того, своей печально известной политикой умиротворения Лондон и Париж фактически поощряли большие амбиции Гитлера и способствовали их осуществлению, обеспечив ему Чехос
ловацкий "плацдарм".Американские и немецкие промышленники и банкиры, поддерживавшие Гитлера, имели еще одну причину с нетерпением ждать развязанной им войны. Гитлеру пришлось занять огромные суммы денег, чтобы финансировать свою программу вооружения. Государственный долг Германии рос как гриб, и было ясно, что только добыча, полученная в результате безжалостной грабительской войны, позволит ему расплатиться с кредиторами, то есть с банками и другими инвесторами и покупателями немецких государственных облигаций, включая американские корпорации и банки. И последнее, но не менее важное: была выражена надежда на то, что разрушение Советского Союза облегчит восстановление инвестиций, сделанных американскими корпорациями, такими как Сингер, в Российскую империю, потерянные в результате Великой Октябрьской революции 1917 года.

Несмотря на то, что он был диктатором конкурирующей империалистической державы, американские капиталисты были так же счастливы с Гитлером, как они были бы счастливы с любым компрадорским диктатором, которого они могли бы поставить во главе какой-нибудь "банановой республики" в Южной Америке. Гитлер, как говорится, был "человеком, с которым можно иметь дело". И в будущем от него ожидались великие дела, прежде всего уничтожение Советского Союза. Американский и германский империализм были на одной волне: они поддерживали друг друга, они формировали партнерство, правда, не формальное политическое партнерство, но, безусловно, неформальное экономическое партнерство; не партнерство на правительственном уровне, а партнерство на корпоративном уровне. Правительство США держалось на приличном расстоянии от режима в Берлине, который презирали многие простые американцы. Но Вашингтон, конечно же, не видел причин начинать войну против страны, где процветали американские инвестиции. На самом деле в 1930-е годы у США были планы войны с Мексикой, Японией и даже Великобританией и Канадой, но не было никаких планов войны против нацистской Германии.

Владельцы и менеджеры американских предприятий с филиалами в Германии были, несомненно, разочарованы тем фактом, что по причинам, которые здесь не могут быть объяснены, война, развязанная Гитлером в 1939 году, оказалась войной против Польши и "западных" держав Великобритании и Франции, а не войной против Советского Союза. Но это было не очень важно. Важно было то, что эта война открыла еще более невероятные возможности для зарабатывания денег. Когда 1 сентября 1939 года разразилась война, Нью-Йоркская фондовая биржа отреагировала с энтузиазмом и продемонстрировала свои самые большие успехи более чем за два года. Действительно, для того чтобы вести "молниеносную войну" (блицкриг) и таким образом добиться "молниеносных побед" в 1939 и 1940 годах, Гитлер в значительной степени полагался на оборудование и топливо, поставляемые американскими корпорациями, которые делали большие деньги, поставляя эти товары. В интересах всех родов войск Германии Ford-Werke и Opel выпускали не только грузовики, но и самолеты, в том числе бомбардировщик JU-88; Дочерние компании ITT производили радио-и радиолокационное оборудование, а также высококачественные истребители, такие как FW-190; немецкая дочерняя компания IBM, Dehomag, предоставила технологию, которая позволила нацистской военной машине работать в больших масштабах, быстро и эффективно; и дочерняя компания Singer, известная своими швейными машинами, массово производила пулеметы. В 1939 и 1940 годах "Тексако" и "Стандард Ойл" продолжали поставлять нефть в Германию, в основном через нейтральные испанские порты. Техасский нефтяной барон Уильям Родс Дэвис поставлял мексиканскую нефть, перерабатывая ее в своем собственном немецком филиале, расположенном в Гамбурге.

Военный успех нацистов был также коммерческим успехом американских корпораций и банков; триумфы нацистского империализма Германии были также триумфами американского империализма. Главные игроки обеих сторон праздновали последние победы вермахта в Нью-Йорке 26 июня 1940 года во время ужина в отеле "Уолдорф-Астория". Он был организован Герхардом Вестриком, немецким юристом, который представлял интересы Ford, GM, General Electric, ITT, Standard Oil и других американских корпораций с немецкими связями. В нем приняли участие многие высокопоставленные руководители американских корпораций и банков. Пять дней спустя немецкие победы снова праздновались, на этот раз во время вечеринки, организованной Рибером, боссом Texaco, и в которой приняли участие более крупные представители американской промышленности, такие как Эдсел Форд, сын Генри Форда.

Фактический союз американского и германского империализма, не на правительственном уровне, но, безусловно, на уровне "частного предпринимательства", был также отражен в радостных и оптимистичных комментариях американских руководителей, таких как Рибер, Томас Уотсон, большой босс IBM и нефтяной барон Уильям Родс Дэвис. Они восхваляли Гитлера, его нацистский режим и фашизм в целом и выражали надежду на то, что их великие и выгодные отношения могут продолжать приносить плоды, например, в форме бизнеса, который будет осуществляться в странах, оккупированных Германией. И наоборот, Гитлер наградил таких американских промышленников, как Форд и Уотсон, престижными наградами.

Тот факт, что Гитлер был диктатором и что многие из его жертв были демократами, не беспокоил этих капитанов промышленности. Типичным примером такого отношения был комментарий Альфреда Слоуна, председателя GM, в июне 1940 года, выражавший удовлетворение тем, что эпоха демократий с "их неразумными, даже глупыми и ограниченными лидерами" закончилась и что будущее принадлежит нацизму и другим формам фашизма, альтернативной системе, с лидерами, которые сильны, умны, агрессивны, и которые заставляют людей работать дольше и усерднее. Впечатляющая демонстрация энтузиазма и поддержки фашизма корпоративной Америкой в 1940 году является одним из многих исторических фактов, противоречащих концепции "свободного рынка и демократии", то есть идее о том, что естественным политическим партнером социально-экономической системы капитализма, часто эвфемизируемой как система "свободного рынка", является демократия.

Война, развязанная Гитлером, была хороша для американского империализма, для корпораций и банков и их немецкими филиалами. Война также оказалась полезной и для корпораций, которые были вовлечены в производство самолетов, танков и другой военной техники в США. Сами США уже некоторое время занимались модернизацией своих вооруженных сил, из Вашингтона поступали все более крупные заказы на грузовики, танки, самолеты, корабли и т. д. Это увеличение военных расходов государства достаточно укрепило экономический спрос, что окончательно положить конец Великой Депрессии. Кроме того, благодаря знаменитому "Ленд-Лизу" американская промышленность также производила все виды военной техники для Великобритании, что позволило последней продолжить войну против Гитлера после поражения Франции. Вопреки распространенному мифу, "помощь по Ленд-Лизу" не была бесплатным подарком, а представляла собой сложную систему займов и кредитов, приносившую гигантские прибыли американским корпорациям и банкам, которые были вовлечены в этот процесс.

Ленд-Лиз обещал долгосрочные выгоды для корпоративной Америки. Он требовал от Лондона демонтажа протекционистской системы тарифов "имперских преференций", которая не препятствовала, но определенно ограничивала американский экспорт в Великобританию и ее зависимые страны; она служила тормозом для завоевания британского рынка, другими словами, экономически проникнуть - и тем самым ослабить - империалистического соперника. Наконец, из-за Ленд-Лиза Великобритания оказалась обремененной колоссальным долгом, который будет полностью погашен лишь в 2006 году.

Война, развязанная германским империализмом, неофициально, но тесно связанным в то время с американским империализмом, позволила последнему подрезать крылья своему британскому сопернику в империалистической гонке. Во время Второй мировой войны британский империализм, некогда столь могущественный, но значительно ослабленный Первой мировой войной, был низведен до статуса "младшего партнера" американского империализма.

С точки зрения американского империализма Гитлер был хорош для бизнеса. Война также была не менее замечательной для бизнеса и укрепила международные позиции американского империализма. У США не было никакой необходимости ввязываться в войну в Европе, и лидеры корпоративной Америки не желали, чтобы эта война скоро закончилась. Напротив, они хотели, чтобы война длилась как можно дольше, как однажды открыто признал Генри Форд. По поводу войны в Европе американские промышленники сожалели только об одном: а именно о том, что Советский Союз, воплощение антикапитализма и антиимпериализма и потому заклятый враг всех империалистических держав, не был вовлечен в войну.

Однако 22 июня 1941 года Вермахт наконец пересек советскую границу с танками и грузовиками производства Ford или GM, а также с бензобаками, наполненными топливом, поставляемым Texaco и другими нефтяными трестами США. Если бы Гитлер напал на Советский Союз десятью, пятью или даже одним годом раньше, лидеры корпоративной Америки единодушно зааплодировали бы. Но в 1941 году их чувства были смешанными. Продажи в Великобританию были источником неограниченной прибыли для многих корпораций, и было очевидно, что шансы их британских клиентов на выживание значительно увеличились, когда нацисты вцепились в горло другому врагу, особенно когда этот враг не рухнул через несколько недель, как ожидали эксперты в Вашингтоне, Лондоне и, очевидно, Берлине.

Экономическая политика нацистского режима также сыграла важную роль в снижении энтузиазма США по отношению к Гитлеру. Американский империализм, как и любой другой империализм, хотел "открыть двери" для своего экспорта и своего инвестиционного капитала по всему миру. Но начиная с конца 1930-х и в начале 1940-х годов немецкая буржуазия начала ограничивать доступ на рынки Германии и завоеванных ею европейских стран всем, кроме самых необходимых иностранных корпораций, которые продавали Германии такие необходимые продукты, как нефть. Таким образом, большая часть Европы превратилась в то, что ненавидели американские бизнесмены, а именно в "закрытую экономическую систему", в которую трудно, если вообще возможно, проникнуть экономически.

Для американских корпораций, имеющих филиалы в самой Германии, это развитие не представляло серьезной проблемы, но американские корпоративные лидеры, которые не были столь привилегированными - и многие политики, убежденные, что процветание США зависит от внешней торговли, - были очень обеспокоены. Еще более раздражающим был успех агрессивной международной торговой политики Берлина в Латинской Америке, которую американский империализм считал своим исключительным коммерческим районом. В течение 1930-х годов доля Германии в объеме импорта таких стран, как Бразилия и Мексика, быстро росла за счет доселе ничем не угрожавшей конкуренции со стороны США. Нацистская Германия быстро становилась "самым раздражающим конкурентом" США в этой части мира, как выразился немецкий посол в Мексике в 1938 году в своем докладе Берлину. Таким образом, корпоративная Америка утратила большую часть своей прежней симпатии к фашистскому режиму Германии. Дружба между американской и германской империалистическими системами быстро остывала.

Когда нацистская Германия напала на Советский Союз, многие американские промышленники желали, чтобы ни одна из сторон не победила; они надеялись, что конфликт на Восточном фронте продлится очень долго, пока оба противника не будут истощены. Все больше и больше членов американской властной элиты начинали симпатизировать советам, хотя бы потому, что они опасались, что в случае победы нацистов на востоке Гитлер "может быть неудержим"; другими словами, что такой триумф может увенчать германский империализм как Верховную силу международного империализма. Тем не менее, твердое ядро американских бизнесменов оставалось решительно профашистским и антисоветским и надеялось, что Гитлер уничтожит колыбель коммунизма. По всей вероятности, именно этого и добивалось подавляющее большинство владельцев и менеджеров американских корпораций с немецкими филиалами, поскольку именно они производили военную технику. К их великому сожалению, нацистское войско так и не вышло победоносным маршем на Красную площадь Москвы.

Вынужденное дополнение

Если кратко, то в связи с одной стороны отсутствия для меня работы постоянной и малым количеством подработок, с другой долгами по кредитам, я продал своё жильё, и на полученные средства поехать на вахту, но в итоге на месте условия оказались несколько иными, чем по телефону. Потом пробовался на пару иных, но либо тоже самое, либо я не подходил руководству (медленно двигаюсь, не могу поднимать большие тяжести), либо создавали весьма неприятные условия для работы (с оскорблениями, хамством....).

Затем, я некоторое время мог снимать койко-места, или как бывает сейчас, ночую на складах озона, в случае если нет вариантов подработок, дабы как-то копить средства.

Я решил (с целью поиска полноценной и постоянной работы, с целью вернуться к плотному написанию научных статей...) снять комнату. Я нашёл несколько комнат для съёма на долгий срок.

Я подсчитал, с имеющимися у меня небольшими средствами, необходимо 40-50 тысяч. 20-25 тысяч на жилье, и 22-25 тысяч на ноутбук для написания статей а в дальнейшем - для создания роликов по истории.

И я вынужден просить, кто сколько может помочь мне в этом.

Сбор на это - у меня в профиле.