Почему в некоторых странах (их всё ещё меньшинство на планете) возникли именно инклюзивные институты, способствующие прогрессу, авторы связывают с небольшими изменениями (Magna Charta Libertatum, например), в совокупности с прилётами чОрных лебедей (эпидемия чумы, открытие Америки, причём Испанией и Англией разных её частей, отличающихся климатически и наличием природных богатств).
Из книги «Почему одни страны богатые, а другие бедные»: «Небольшие различия и непредсказуемость — это не ключевая часть нашей теории. Это ключевая часть механизма истории».
Один из лауреатов нобелевской премии по экономике 2025 года Джоэль Мокир объясняет начавшийся с эпохи Возрождения культурный, технологический и экономический рывок Европы, во-первых, её политической раздробленностью, во-вторых тем, что европейцы оказались всё-таки какими-то не такими людьми, как прочие жители планеты. Неофилами, а не неофобами. Подробнее ниже.
В отличие от китайцев и арабов, от которых в середине второго тысячелетия существенно отставали. Одним из главных достижений европейской цивилизации стало соединение научной лаборатории с торговой лавкй. Но почему они оказались именно такими, Мокир не объяснил.
Макс Вебер, которого я упоминал вскользь, поскольку про него-то написано много, объясняет инновационную и экономическую успешность Европы влиянием протестантской этики («Работать, значит молиться», «Жить бедно, чтобы умереть богатым») на развитие капитализма.
Экс-марксист и один из теоретиков германского национал-социализма Вернер Зомбарт причиной возникновения и становления в Европе капитализма называет евреев, несомненно, внесших огромный вклад в создание банковской системы, и «европейскую самку, с ее любовью к нарядам и сладенькому...». Последний тезис подтверждал и Шарль Монтескьё в «Персидских письмах».
Ян де Фрис в книге «Революция трудолюбия. Потребительское поведение и экономика домохозяйств с 1650 года до наших дней» пишет, что не только «самкам» нравилось сладенькое. Главный message книги- если до середины семнадцатого века удовольствия выше базового уровня были доступны крайне ограниченному числу людей, главным образом, земельной аристократии, то с этого времени оные становятся доступными всё более широким слоям населения. Люди захотели потреблятствовать, для этого нужны деньги, вот они и стали более трудолюбивыми и предприимчивыми.
Грегори Кларк в книге «Прощай, нищета! Краткая экономическая история мира» предлагает идею, которую я назвал теорией кота в сапогах. На основании записей в церковных и муниципальных книгах автор отмечает, что рождаемость и выживание детей в богатых семьях были выше, чем в бедных. Это определялось по числу наследников и размеру наследуемого имущества. Тут-то и проявляется эффект кота в сапогах. Если мельница одна, её не разделишь. Доставалась она, как правило, старшему сыну. А остальным, кому осёл, кому кот.
Младшие дети перемещались вниз по социальной лестнице, перенося в низы общества навыки, приобретённые в богатой отцовской семье. Трудолюбие, бережливость, грамотность, хотя бы просто умение читать и считать. Возможно, и гены.
Из книги Кларка: «Культура среднего класса распространялась по всему обществу посредством биологических механизмов...
...общественная эволюция в Англии имела биологическую основу, происходя под воздействием выборочного выживания отдельных социальных типов в институционально стабильном обществе с четко определенными правами частной собственности...
...преимущества Англии заключались в быстром культурном, а возможно также и в генетическом, распространении ценностей экономически успешного слоя по всему обществу в 1200–1800 годах...»
По мнению историка Ниала Фергюсона причиной Великой дивергенции (расхождения или резкого рывка Европы) явились: «...лучшая наука, лучшая (внутренняя) конкуренция, лучшие права собственности, общество потребления и европейская трудовая этика. Все это, по мнению Фергюсона, привело к "доминированию" Европы над остальным миром» (Из книги Дейдры Маккслоски). Общество потребления способствовало прогрессу. Люди стремились к повышению качества жизни, создавали спрос. На него учёные, инженеры, «буржуи и мастера» отвечали предложением.
Кеннет Померанц в книге «Великая дивергенция» причинами рывка Европы в конце восемнадцатого века в качестве главных причин назвал наличие каменного угля и американских колоний, откуда поступало сырьё. Однако, наличие угля само по себе не могло привести к промышленной революции, его активная разработка явилась следствием инноваций.
Мюль-машин Кромптона, прядильных машин Аркрайта, объединённых им с паровыми машинами Болтона- Уатта в ткацкие фабрики. А паровые машины не могли возникнуть без технологии массового производства чугуна и метода сверления Уилкинсона. Именно появление ткацких фабрик вынудило (экономически) плантаторов Юга США переориентироваться с табака на хлопок. А его массовое производство не могло осуществиться без хлопкоочистительной машины (коттон-джина), разработанного Илаем Уитни.
Эти инновации не могли возникнуть без накопленных в Европе с эпохи Возрождения научных и технологических знаний, «республики учёных», о которой пишет Мокир. Без Галилея, Коперника, Ньютона и многих других, опровергавших знания античных мудрецов, создававших новую науку. Без инклюзивных институтов Аджемоглу и Робинсона, без роста престижа предпринимательского труда Макклоски...
В Китае и у арабов подобного роста и накопления научных знаний, массового применения их на практике, не было.
Все объяснения экономической успешности Европы, даже зомбартовское, на мой взгляд, в той или иной мере логичны. Джозеф Хенрик в книге «Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие» описывает психологические особенности европейцев и выходцев из Европы и причины, почему они стали не такими, как все, благодаря чему разбогатели. Что европейцы не такие, как все, писал и Мокир, Хенрик пытается объяснить почему.
В книге он много места уделяет причинам и механизму формирования психологических особенностей западного человека. Виновата, согласно ему, западная ветвь христианской церкви, позже ставшая католицизмом, которая проводила то, что автор называет брачно-семейной политикой, запрещая кузенные браки вплоть до какой-то далёкой степени родства.
Помимо того, налагая запреты на браки даже между свояками. Братья не могли жениться на сёстрах, вдова не имела права выйти за брата мужа, что распространено и даже где-то обязательно у мусульман. Именно христианская церковь ввела правило задавать при бракосочетании вопрос о добровольности вступления в брак. Кроме того поощряла отделение молодых от родительских семей, их самостоятельную жизнь.
Штоб не доя@ывались, исключения были всегда. Главным образом, за деньги.
В результате происходило разрушение присущих подавляющему большинству прочих народов мира клановых, родственных связей. Земля и иная собственность переставала быть семейной, где ею фактически заведовал патриарх, становилась реально частной.
Согласно Хенрику, исчезновение обязательств перед широким кругом сородичей радикально перепрошило мозг и поведение жителей Западной Европы, сделав их WEIRD (западные, образованные, индустриальные, богатые, демократичные).
Небольшие нуклеарные семьи (родители и несовершеннолетние дети) с более высокой свободой межличностных отношений и выбора места жительства воспитывали в детях больший психологический индивидуализм, бóльшую склонность к аналитическому мышлению, меньшую преданность традициям, большее стремление к расширению своих сетей социальных связей и бóльшую мотивацию к равенству, а не к солидарности на основе имеющихся отношений.
От ИИ: «На протяжении большей части истории человечества общества строились вокруг киндреда — плотных, разветвленных клановых сетей. Они регулировали браки (включая кузенные браки), экономику, воспитание детей и безопасность. Внутри интенсивных родственных систем формируется психология коллективизма, конформизма и верности «своим» при глубинном недоверии к чужакам. Мораль в таких обществах носит контекстный и межличностный характер».
Вот это христианская церковь в Европе и разрушила. Вместо коллективизма сформировался индивидуализм. Вместо конформизма способность думать своей головой:
«А мне, говорю вам я,
Дана голова своя,
И как мне на свете жить,
Без вас я могу решить» (Слова Леонида Дербенёва, исполняла Алла Пугачёва)
Верность своим тоже как-то отошла на второй план. Западный человек в гораздо большей степени, нежели другие, готов дать показания против друга или родственника, если точно уверен в совершённом им нарушении. Дихотомия прав- неправ для западника намного важнее, чем свой- чужой.
Зато незнакомым людям, чужакам, склонен доверять гораздо больше. Что и способствовало развитию бизнеса, основанного не на знакомствах и связях, а письменных договорах. В экономике это намного эффективнее, поскольку многократно увеличивает число вариантов.
«Французские экономисты в 2010 году подсчитали соотношение уровня доверия и экономического развития страны. По их оценкам, уровень ВВП в России был бы на 69% выше при уровне доверия, как в Швеции, — и это без дополнительных частных и государственных инвестиций, программ и нацпроектов...». Пруф.
Также, по Хенрику, европейцу присущи терпение, саморегуляция, самоконтроль, экономное отношение ко времени, ценность труда... «Работать, значит молиться», «Жить бедно, чтобы умереть богатым»- протестантские народные поговорки. Сравните: «Работа не волк...», «Трудом праведным...»
Другие качества западного человека: свобода воли, стремление самостоятельно делать свой выбор, преобладание аналитического мышления (делить проблему на части, а не рассматривать в целом), уверенность в собственных способностях.
Когда регулируемых законами клана отношений меньше, людям приходится самим налаживать взаимовыгодные связи с незнакомыми людьми. Для этого они должны выделяться из толпы. Успеху при этом способствуют бóльшая независимость, менее выраженное почтение к авторитетам, бóльшая склонность испытывать вину и больший интерес к личным достижениям.
Хенрик касается и теорий, описанных другими авторами. Географическая теория Даймонда, по его мнению, работала несколько тысячелетий примерно до 1000 года, благодаря чему на тот момент мировыми лидерами были Китай и арабы. Мусульманский учёный Саид аль-Андалуси в 1068 году делил народы на цивилизованных и варваров. К первым относил евреев, египтян, персов, греков, византийцев.
К верхней страте варваров он относил китайцев и турок, к нижней- жителей чОрной Африки и севера Европы. Его цитата об англичанах и голландцах, нациях, несколькими столетиями позже и начавшими научный и технологический прорыв:
«Другие такие народы, никогда не занимавшиеся науками, больше похожи на зверей, чем на людей. У тех из них, кто живет дальше всех на севере, между последним из семи климатов и пределами обитаемого мира, чрезмерное отстояние солнца от линии зенита делает воздух холодным, а небо — облачным. Поэтому их темперамент холоден, нравы грубы, животы велики, кожа бледна, волосы длинны и неопрятны. Оттого им не хватает сообразительности и ясности ума, их одолевают невежество и апатия, отсутствие проницательности и тупость».
Это араб о европейцах тысячу лет назад. И где теперь те арабы?
Упоминает Хенрик и Макса Вебера, указывая, что протестантизм привёл к резкому росту грамотности, поскольку протестант не должен слушать попа, а должен читать и пытаться понять Библию и Евангелие самостоятельно. Автор добавляет, что протестантизм возник из индивидуализма европейцев и объясняет, как развился этот индивидуализм и другие качества, отличающие их от прочих жителей планеты.
Ссылается Хенрик и на Мокира, приводя его тезисы, как с середины второго тысячелетия в Европе стали бурно развиваться науки и технологии, в то время как арабы и Китай остановились в развитии. В Европе сформировалась «республика учёных», состоявших друг с другом в переписке. Наиболее важные научные сообщения переписывались и распространялись широкому кругу участников сети. При этом присутствовали обсуждение и критика идей.
Причём, часто переписывались между собой учёные враждовавших между собой стран. Политическая раздробленность государств сочеталась с культурным единством, транснациональными сетями, сотканными добровольными объединениями людей, включавшими церковь, гильдии, университеты и упомянутую «республику учёных».
Подобные сети сохранились и до более позднего времени. В 1941 году голландско-германский физик (успевший поработать и в СССР) Фридрих Хоутерманс устно передал американским учёным следующее сообщение: «Пожалуйста, передайте заинтересованным лицам... Мы усердно пытаемся здесь, включая Гейзенберга, затормозить идею создания бомбы. Но давление сверху нарастает… Гейзенберг больше не сможет долго сопротивляться… Передайте им, чтобы они ускорялись, если уже начали это дело».
Ему же принадлежит и другая жутко антипатриотичная цитата: «Каждый порядочный человек, столкнувшись с режимом диктатуры, должен иметь мужество совершить государственную измену».
Если король, либо церковь, университет или гильдия пытались как-то ограничить деятельность того или иного интеллектуала, тот запросто съя@ывал в другую страну. Эразм Роттердамский («Мой дом там, где моя библиотека»), например, родившись в Нидерландах, умер в Швейцарии, пожив и поработав в Италии, Германии, Франции, Англии, Бельгии.
Так что корреляция антипатриотизма с прогрессом вполне очевидна.
Европейцы активно заимствовали всё, что до них разработали китайцы, арабы, индийцы. Они изучали медицинские, математические, астрономические, философские труды арабов, переняли арабские (индийские) цифры, научились у Индии выделыванию хлопка, у китайцев производству пороха, фарфора, бумаги. Эти технологии совершенствовались, доводились до массового применения «республикой учёных», тысячами инженеров- предпринимателей.
В отличие от самих китайцев. В 1792 году, когда в Великобритании уже началась промышленная революция, в Китай прибыла миссия лорда Джорджа Маккартни с предложением установить политические и экономические отношения. Европа с античности закупала в Китае шёлк и фарфор, чуть позже стала покупать чай. Император Цяньлунь отверг предложения британцев, заявив, что в Поднебесной есть всё, и она не нуждается в товарах других стран. Вот и... Исправлять стал только Дэн Сяопин.
Успеху Европы способствовало формирование в ней «коллективного мозга», накапливавшего знания поколений и заимствовавшего их у других народов. Хенрик называет следующие факторы, способствовавшие формированию этого мозга:
-Институт подмастерьев. Общество перестало быть клановым. Раньше обучение профессиям осуществлялось в рамках своего родственного клана. Теперь молодой человек из социальных низов мог наняться на работу к успешному профессионалу и обучиться у него мастерству, впоследствии сам стать мастером, открыть собственное дело.
-Урбанизация и обезличенные рынки. Города с их правами самоуправления становились привлекательным местом для жизни с экономической точки зрения, хотя, в силу средневековой антисанитарии, снижали продолжительность жизни. Всё равно, массы людей из деревни стремились в города. Тем более, город давал укрытие беглым крепостным. Биология препятствовала росту городов, культура способствовала. В итоге культура победила.
Города представляли собой добровольные организации, которые активно набирали ремесленников, торговцев, юристов. Растущие городские сообщества конкурировали за привлечение ценных членов, предлагая им как можно больше возможностей и привилегий. Гражданство часто освобождало человека от обязанности служить в войсках местного правителя, при этом заставляло его принимать участие в общей обороне. Конкуренция между городами способствовала появлению норм, законов, прав и административных учреждений, которые привлекали наиболее продуктивных членов и обеспечивали наибольшее процветание.
Обезличенность рынков означает, что люди учились вести бизнес не только с хорошо знакомыми и проверенными людьми, а с незнакомцами, что способствовало формированию честности и доверия между предпринимателями.
Обезличенные рынки способствовали формированию понимания бизнеса, как игры с положительной суммой, того факта, что сделки должны носить взаимовыгодный характер. У мусульман, имхо (а я видел торгующих арабов и турков), бизнес понимается, как возможность кого-то нае@ать. Нельзя ная@ывать своих, а чужих можно. И, сдаётся, не только у мусульман. В Европе же любая наё@ка вела к репутационным потерям, нарушителей правил изгоняли из добровольных объединений.
Также Хенрик относит к факторам «коллективного мозга» сформировавшиеся добровольные, основанные не на родстве, а на общности интересов структуры: надрегиональные монашеские ордена, университеты, «республика учёных», научные сообщества. Всё это открытые для «людей с улицы» сообщества. С правом как входа, так и выхода. В отличие от семейно-клановых систем у тех же китайцев, которые стал разрушать Мао только в 1949 году.
Если в клане правила определяются традициями этого клана, то в добровольных объединениях ранее ничем не связанных между собой людей потребовалось формирование беспристрастных правил, отвечающих интересам всех его членов. Так появились коммерческое право, письменные договоры, бухгалтерский учёт.
По мере социальных и психологических перемен в европейских городах люди начинали формулировать представления об индивидуальных правах, личных свободах, верховенстве закона и неприкосновенности частной собственности. Правила и законы формулировались с учётом личных свойств людей, а не межличностных связей или происхождения.
Джон Локк, сформулировавший естественные права человека, и Жан-Жак Руссо считали, что жизнь строится вокруг общественного договора, по условиям которого власть правительства основывается на согласии управляемых. То есть, понимали общество, как добровольное объединение людей. По принятым в средневековой Европе нормам руководители объединений, корпораций должны были заручиться согласием членов.
Я не ставлю целью пересказать всё написанное в книге Хенрика, обозначил только основные моменты. Также отметил, что его выводы согласуются с выводами Аджемоглу и Робинсона, Макклоски, де Фриса, Кларка, Мокира, Вебера, при этом объясняют психологические причины...
Например, инклюзивные институциональные системы по Аджемоглу и Робинсону начали возникать в период Высокого Средневековья, когда европейцы, становясь все более индивидуалистичными, независимыми и склонными к аналитическому мышлению нонконформистами, принялись формировать добровольные объединения, а те вступили в конкуренцию между собой.
Ещё отдельные факты из книги.
Ссылаясь опять же на исследования, автор пишет, что моногамный брак привёл к снижению уровня тестостерона у мужчин западной цивилизации, одомашнил их. Таким образом, эндокринологические особенности людей Запада совпадают с психологическими. Пониженный уровень тестостерона повышает роль префронтальной коры мозга, отвечающей за планирование, принятие решений, самоконтроль и высшие когнитивные функции. Меньшая импульсивность благоприятствует восприятию правил игры с положительной суммой, большей готовностью сотрудничать с незнакомцами.
«Торговля исцеляет нас от пагубных предрассудков. Можно считать почти общим правилом, что везде, где нравы кротки, там есть и торговля, и везде, где есть торговля, там и нравы кротки» (Шарль Монтескьё)
Свобода слова в Европе понималась и понимается, как индивидуальная свобода пойти против мнения большинства без оглядки на мнение авторитетов. Как персонаж картины Нормана Роквелла «Городское собрание», другое название «Свобода слова». Поднявшийся человек высказывает мнение, противоречащее мнению подавляющего большинства присутствующих. При этом его не перебивают, дают высказаться.
Есть такой эксперимент. Человеку задаётся вопрос, упрощённо, чёрное это или белое. При этом несколько «подсадных уток» говорят при тестируемом на белое, что чёрное. Очень часто конформные люди соглашаются с мнением большинства. Тесты статистически показывают, что людям западной цивилизации такая конформность наименее свойственна.
Ещё последствие разрушения клановых систем- свободный выбор профессии. Протестантизм подчёркивает, что у каждого человека есть индивидуальное призвание, и он должен его реализовать. Мол, так угодно Богу. В клановых системах дети обычно наследовали профессии отцов. В Европе в силу вышеупомянутого эффекта кота в сапогах младшие сыновья нанимались в подмастерья к опытным мастерам, причём, основываясь на личном выборе.
Другое отличие протестантов (а люди этой конфессии наиболее соответствуют западному психологическому типу, собственно, протестантизм и вырос из индивидуализма) более высокий процент самоубийств в сравнении с другими конфессиями.
Феномен Эмиля Дюркгейма, который заметил, что в протестантских странах уровень самоубийств исторически выше, чем в католических. Ученые связывают это не с одобрением суицида церковью, а с высоким уровнем индивидуализма в протестантской культуре, где человек остаётся один на один с Богом и имеет меньше жестких общинных связей.
Короче: «Моё тело- моё дело», хотя это не протестантский, а феминистский лозунг. Который тоже возник на Западе, как проявление индивидуализма.
Протестантская церковь проводит службы по самоубийцам без ограничений. Протестантские теологи считают, что Христос уже искупил все грехи верующего (прошлые, настоящие и будущие), поэтому сам по себе акт самоубийства автоматически не лишает верующего человека спасения и не отправляет его в ад.
Ранее писал о связи генетических особенностей с политическими взглядами. Хотя не существует как таковых генов рабства и свободолюбия, естественный отбор, возможно, способствовал популяционному успеху свободолюбивых людей в более свободных обществах и наоборот. Но Хенрик пишет, что психотип людей Запада скорее культурная адаптация, которой нужны столетия, нежели генетическая, где требуются тысячелетия. Хотя он же отмечает, что в европейских популяциях исследователи выявили около 120 генов, влияющих на школьную успеваемость.
Уже закончив эту статью, прочитал статью Авнера Грейфа, упоминавшегося Джоэля Мокира и Гвидо Табеллини «Великая дивергенция и Великий разворот: роль социальных институтов». В ней они пишут, что социальная дивергенция Европы и Китая началась задолго до технологической. В Китае устройство общество основывалось на клановой (родственной) системе во главе со старейшинами кланов, почитании предков и прочей традиционалистской @ерне.
В Европе же католическая церковь разрушала кланы, в результате создавались корпорации, основанные на общей цели, а не родственных связях. Такие корпорации оказались эффективней, поэтому Европа совершила рывок. Отсутствие культа предков и меньшее уважение к старшинству делало европейцев более склонными к критике общепринятых догм и к инновациям. Это полностью согласуется с Джозефом Хенриком, только он добавляет выработанные в результате такого социального изменения психологические черты европейцев, отличающие их от других.
Реформы Дэн Сяопина кроме прочего заключались в адаптировании традиционных институтов и культурных практик к потребностям экономики. Китай, как и другие «азиатские тигры», перенял опыт Запада, поэтому преуспел.
