markusvannorlen

В комнате — как две капли воды похожей на все прочие — за монитором сидел Вир. Техник кивком поприветствовал Ласа, мельком взглянул на Лёху и снова уставился в монитор.

— Дай ему третий уровень доступа, — сказал Лас.

Вир указал Лёхе на маленький прозрачный треугольник, лежащий на столе.

— Приложи палец.

Сумрак повиновался. Техник быстро пробежал пальцами по клавиатуре — и Лёха ощутил лёгкое покалывание. Сначала в пальце, а затем неприятное ощущение поднялось выше — к локтю. Оно ползло вверх по руке — и вот уже Сумрак почувствовал, как у него отнимается плечо. Он попытался отдёрнуть руку, но невидимая сила словно приклеила палец к треугольнику. И лишь спокойное лицо Ласа, его едва заметный кивок, удержали Лёху от крика.

Миг — и неприятное чувство пропало. Сумрак рывком убрал палец, потирая онемевшую подушечку.

— Мог бы и предупредить, — буркнул он.

Вир лишь пожал плечами.

— Есть новости? — спросил Лас.

Техник бросил быстрый взгляд на Сумрака. Затем откинулся на спинку стула и посмотрел на Ласа — молча, не двигаясь. Лас слегка склонил голову на бок.

— Можешь говорить при нём, — сказал изгнанник.

— Но… — замялся Вир. — Это как раз о нём.

— Тогда тем более.

Лёха напрягся.

— Хорошо, — сдался техник. — Пока это лишь поверхностный анализ, но уже по косвенным характерным маркерам я могу судить о некой аномалии. Что это — пока не берусь утверждать. Быть может, сбой системы. Станции сотни лет, аппаратура не новая, так что…

— Другой у нас нет, — в голосе Ласа читалось раздражение.

Вир вскинул руки в примирительном жесте.

— Это может быть что-то… от них? — Лас интонационно выделил последнее слово.

— Нет, — Вир мотнул головой. — Точно нет. Он чист.

Лас окинул Лёху быстрым изучающим взглядом.

— Возможно, не жертва; возможно, в тебе есть нечто большее, — задумчиво произнёс он и перевёл взгляд на Вира. — Могли они выяснить это в его мире? Или как-то иначе?

Техник покрутил рукой в воздухе, раздумывая.

— И да, и нет, — сказал он наконец. — Мия, вероятно, могла. Ей позволяют больше, чем нам.

Лас повернулся к Лёхе.

— Так, вспоминай, — взгляд его стал строгим. — Виделся ли ты с Мией до того, как попал в зону перехода?

— Нет, не думаю, — быстро ответил Лёха.

После возвращения, когда к нему пришли кошмары, он часто прокручивал свою жизнь, пытаясь понять, почему это случилось с ним, почему он помнит, а другие нет. Впрочем, после новых вводных о способностях этой семейки, и Мии, в частности, Сумрак уже ни в чём не был уверен.

— Но есть ещё кое-что: после возвращения я всё помнил, — добавил он. — Хотя, как я понял, Гавр тоже. А вот другие — нет.

— Это тут ни при чём, — отмахнулся Лас. — Дело наших рук. Гавр нужен был мне, ты — Лоэн. Есть лазейки в правилах.

Это прозвучало уклончиво, впрочем, как и всё прочее. Раскрывать карты никто не собирался. Лёха скривился.

— А ты говоришь: я ей приглянулся, — ухмыльнулся он. — Выходит, голый расчёт. Твоим родственникам нужны лишь наши души. Не более того.

Лас одарил Сумрака тяжёлым взглядом. Прикрыл глаза и глубоко вдохнул.

— Не суди о том, чего не ведаешь, — очень тихо, но отчётливо сказал он. — Уж поверь, я свою сестру знаю.

Вир украдкой покрутил пальцем у виска, мол, думай, что говоришь. Сумрак скрестил руки на груди, глядя на изгнанника из-под бровей.

— Ладно, — резко сказал Лас. — Это можно отложить. У нас есть более важные дела. Идём.

Он кивком указал Лёхе на дверь, бросив Виру через плечо:

— Удели проблеме время, Вир. И сделай это своим приоритетом.

Лас снова вёл коридорами. Лёха шёл позади, погрузившись в свои мысли. Мало ему было перемещения между мирами, истинного зрения, заунывных бесед об истине, так ещё и это — аномалия. Казалось бы, куда хуже? Но чертовка судьба решила взяться за Сумрака основательно, подкидывая ему всё новые и новые препятствия на пути.

— Не забивай голову, — сказал Лас, словно прочитав его мысли. — Вир обязательно докопается до сути. Чем бы эта аномалия ни оказалась — нам это только на руку. Определённо это усилит тебя. Но у меня уже есть некоторые догадки…

Лас сбавил шаг.

— И? — Лёха поравнялся с ним.

— То, что тебе дал Сэнрин, — изгнанник коротко указал на его глаза. — Это не убило тебя, когда ты перешёл в наш мир.

— Что?! — Лёха остановился, будто вкопанный.

Лас тоже замер, обернулся. Взгляд его был пуст.

— То есть, ты… ты позвал меня, зная, что… — Лёха потерял дар речи от возмущения.

— Но ты же живой, — беззлобно улыбнулся Лас.

— И ты хочешь, чтобы я тебе доверял после такого? — Лёха гневно сжал кулаки.

— Тебе придётся.

— А если нет?! — Лёха стоял на своём.

— Тогда погибнут люди.

Лас произнёс это без пафоса, но слова его вонзились в сознание, породив вереницу жутких видений: пустые глаза, искажённые ужасом лица, рассыпающиеся в прах миры. От этих картин спину пронзил холодный пот, а желудок скрутило в тугой узел.

— Пойми, — тихо, почти шёпотом, сказал Лас. — Тлен способен уничтожить наш мир.

— Да мне плевать, — вырвалось у Лёхи.

— Понимаю, но он не остановится. Он пойдёт дальше, просачиваясь во все миры, куда мы проложили дороги.

Лёха молчал, подавленный тяжестью этого признания.

— Риск был, но он того стоил, — продолжил Лас. — Ты первый из землян, кто смог принять технологию Стражей и при этом сохранить разум. Это большой прорыв.

— Лоэн знала, что я могу… могу умереть при переходе? — спросил Сумрак, и его собственный голос показался ему чужим.

— Думаю, да, — кивнул Лас. — Но у них больше ресурсов. Вероятно, она на что-то надеялась.

Сумрак горько усмехнулся. Он не почувствовал ничего. Эти слова не задели ни одной струны в его душе — лишь подтвердили его подозрения.

— Моя головная боль, — сказал он, глядя в пустоту коридора.

— Что?

— В первый раз у меня жутко раскалывалась голова, — пояснил Лёха. — Она сводила меня с ума. Если бы не эта боль, я бы смог перейти тот чёртов мост.

— Но ты не перешёл. — Лас задумчиво почесал подбородок. — Знаешь, а ведь я ошибся. Неправильно расценил твоё состояние тогда. Вероятно, Лоэн пыталась провернуть всё с первого раза — наделить тебя технологией. Признаюсь, я купился. Счёл тебя самым бесполезным.

— Угу, — буркнул Лёха. — Зато с остальными ты не церемонился.

— Я сделал то, что должен. Мне нужен был Гавр, так что я убрал остальных, чтобы Лоэн забрала с собой как можно меньше.

— «Убрал остальных», — повторил Лёха, удручённо покачивая головой. — Тебе же это раз плюнуть, да?

— Не цепляйся за слова, — Лас закатил глаза. — Я знал, что они вернутся. Среди них не было тех, кто шёл через Перевал повторно. Мы не убийцы. Мы всего лишь пытаемся исправить свои же ошибки. Но пропускать всех без разбора нельзя.

— Как складно у тебя всё выходит, — скривился Лёха. — Вы накосячили, а теперь пытаетесь загрести жар нашими руками!

Лас тяжело вздохнул и вдруг резко приблизился, сократив дистанцию до полушага. Лёха понял, что нащупал больную тему, но не отшатнулся, выдержав тяжёлый, давящий взгляд изгнанника.

— Мы сожгли свои руки по локти, — прошипел Лас так, что по коже пробежали мурашки. — И нет никакой гарантии, что даже вы сможете нам… всем нам, всей ткани реальности — чем-то помочь. Да, мы накосячили и понесли кару за своё безрассудство. Но если мы сейчас не объединимся, будем играть в упрямцев, то кару понесут все.

Лас отступил и зашагал, меря коридор нервными шагами. Сумрак не двигался, наблюдая за ним.

— Я могу вернуть тебя ей, — наконец сказал Лас, остановившись. — И делу конец. Ты готов?

Лёха ощутил ледяной укол страха где-то под рёбрами.

— Нет, — выдохнул он.

Лас смерил его долгим взглядом.

— Тогда забудем старые обиды, — он протянул руку.

Сумрак колебался несколько секунд, но всё-таки пожал руку изгнанника, смутно подозревая, что только что подмахнул договор с очень мелким шрифтом внизу.

— Это всего лишь благочестивый жест, — Лас поспешил разубедить его. — Теперь ты волен управлять своей судьбой. У нас тут нет слепой веры или жёсткой автократии. Хотя, — он усмехнулся, — я, при желании, мог бы устроить и то, и другое. Идём.

Лас снова повёл длинными коридорами. Они всё шли и шли, а бесконечная череда одинаковых дверей и мерцающих панелей размывалась в глазах, не предлагая ни ориентира, ни выхода. Лёха решил разрядить обстановку:

— Цитадель больше внутри, чем кажется снаружи?

— Нет, — коротко бросил Лас.

— Тогда почему мы так долго идём?

— Я хожу кругами, — пояснил Лас. — Сначала это нужно было тебе, чтобы осмыслить услышанное. А теперь мне, чтобы остыть.

— И часто ты так делаешь? — Лёха приподнял бровь.

— Иногда. Порой следует просто двигаться куда-то, но не достигать цели. Как по мне — лучшего способа для рефлексии нет.

Сумрак кинул на Ласа быстрый взгляд. В чём-то он был прав. Иногда Сумрак тоже любил просто гулять, никуда не спеша. Наверное, за этим он и ходил в походы.

— Слушай, — Лёха решил сменить тему. — Ты сказал, что я первый, кто получил технологию Стражей. Но Гавр — я видел, как он растворялся в воздухе, когда явился в мой сон с предупреждением о вестниках.

— Это был я, — ухмыльнулся Лас.

Лёха ничего не сказал. Мог бы догадаться и сам — лицемерие оказалось фирменным стилем этой странной семейки. Сначала Алёна-Лоэн обвела его вокруг пальца, после Лас.

— Пришли, — изгнанник остановился у ничем не примечательной двери. — Приложи палец к панели — проверим, как станция принимает тебя.

Лёха пожал плечами и протянул руку, но Лас вдруг рывком перехватил её за запястье.

— И ещё одно: не говори ничего о своём даре, — в его тоне не было просьбы, а был приказ. — Не сейчас.

— А я думал, что мы пожали руки, и тайны остались позади. — Сумрак покачал головой.

— Всё так. Я всего лишь опасаюсь… неудобных моментов, — Лас понизил голос. — Некоторые здесь дольше тебя. Тебе нужно влиться в коллектив. Притереться.

— И что, мне теперь скрываться? — удивился Лёха.

— Нет, просто пока не говори. Не всем сразу.

— Как я пойму, что время пришло?

Лас лишь усмехнулся и убрал руку, взглядом показывая на панель.

Сумрак колебался. Будто первокурсник, опоздавший на первую лекцию и переминающийся у двери аудитории. Вздохнув, он приложил палец — и дверь ушла в сторону. Лёха перешагнул порог.

Посреди вытянутой комнаты стоял большой стол. Столешница светилась, а на гладкой стеклянной поверхности крутились странные узоры. Над столом низко нависала световая панель, забранная по периметру защитными пластинами — свет фокусировался на столешнице-мониторе, а у стен и в углах комнаты сгустился полумрак. Там кто-то сидел: три тени сразу возле стола и ещё трое — в дальнем углу за круглым столиком.

Лёха шагнул в сторону, пытаясь рассмотреть лица. Ближайшая тень метнулась к нему, схватив за руку. Сумрак узнал Дашу.

— Лёша! — воскликнула она.

Лёха растерянно улыбнулся.

— Ты как? — спросил он.

— Я переживала за тебя, — Даша понизила голос, завидев Ласа.

Изгнанник вошёл в комнату и провёл рукой над столешницей — стены помещения отозвались мягким светом.

— Привет, Лёша, — Мег кивнула Сумраку, подходя к столу.

Губы её тронула едва заметная улыбка. С момента их последней встречи — а по земному счёту уже прошло больше года — девушка разительно изменилась: светлые волосы теперь торчали смешным ёжиком, а на правой щеке тонкой полоской белел шрам; мешковатые штаны из плотной ткани, неброская футболка и тяжёлые ботинки. Лишь пронзительные голубые глаза оставались прежними — впрочем, во взгляде её поселилась тоска. Так показалось Сумраку.

А вот Гавр, напротив, не изменился вовсе. Долговязый вальяжно развалился на стуле, закинув щиколотку на колено, и скучающим взглядом смотрел на окружающих. Присутствие Ласа его нисколечко не смущало. Лёху он одарил лишь кривой ухмылкой.

Сумрак поискал взглядом того парня, который ушёл через мост вместе с Гавром — кажется, долговязый называл его Хмелем — но среди троицы незнакомцев в дальнем углу его не было. Этих парней Лёха видел впервые.

— Оставим сентименты, — мягко сказал Лас, глядя на Дашу.

Девушка выпустила Лёхину руку и смущённо поправила волосы.

— Это Лёша и Даша, — изгнанник указал на новеньких. — Но, вероятно, им понадобятся прозвища.

Не то спросил, не то уточнил Лас — и взглянул на Гавра.

— Да, имена по фигу, — долговязый рывком встал со стула. — Этот, — он указал на Лёху, — Хмурый. Она, — палец сместился на Дашу, — будет… хм…

— Я Даша, — девушка сделала шаг вперёд. — Не надо мне никаких прозвищ.

— Не-не, — Гавр замотал головой. — Всё это туфта. Ты у нас кто? Стесняшка? Ну вот, будешь Няшей. И точка.

Мег закатила глаза, но промолчала.

— Я Сумрак, — напомнил Лёха. — Если эти прозвища для тебя так важны.

— Как по мне — один хрен, — раздалось из дальнего угла.

Голос — словно скрип несмазанного механизма. Сумраку он не понравился.

— Тебя не спрашивали, Сиплый, — бросил Гавр не глядя.

— Твоя забота, — парировал Сиплый. — Можешь не спрашивать.

Лас поднял руку.

— Раззнакомитесь потом, — очень тихо сказал он, но в голосе его звучала сталь. — Теперь к делу. Сергей, что у вас?

Сиплый вышел на свет. Волосы короткие, худощавый. Движения резкие. Взгляд внимательный — Сумрак бы сказал, даже добродушный, что странно контрастировало со скрипучим голосом.

Бросив косой взгляд на Гавра, Сергей подошёл к столу.

— У меня много информации, — сказал он.

— Тогда отложим, — кивнул Лас. — Разберёмся позже.

Он на миг задумался.

— В общем, так: раз у нас пополнение, можно разыграть карты иначе. Вы довольно хорошо освоились в земном Перевале.

Лас посмотрел на Гавра, затем на Лёху.

— Сможете меня заменить. К тому же новичкам надо освоиться перед настоящей работой.

Лас выделил интонацией последние два слова. Мег молча кивнула.

— Перевал до и Перевал после. — Сиплый загадочно улыбнулся. — Воспринимаются несколько иначе.

Гавр скривился, но промолчал.

— Стой, — Лёха поднял руку. — А как же я и… Лоэн? Ты не боишься, что она захочет завершить начатое?

— Нет, — Лас качнул головой. — В зоне Перевала у неё возможностей ровно столько же, сколько и у тебя. Если только она не станет нарушать правила дальше. А она, вероятно, не станет. Уж извини, но ты — разыгранная карта.

— Я видел, что вы вытворяли у портала, — Лёха недоверчиво скривился. — Ты хочешь сказать, что я… мы справимся с таким?

— Хмурый, не ссы, — Гавр демонстративно хрустнул пальцами.

— Да я не то, чтобы… — замялся Лёха.

— Они не пойдут на прямую конфронтацию, — Лас покрутил рукой, взвешивая варианты. — Я уже говорил, что они… мы заигрались. И если продолжать в том же духе, Стражи могут закрыть земной Перевал. Навсегда. На такой риск Лоэн не пойдёт.

Лёха молчал.

— Нам нельзя пропускать партии, — продолжил Лас. — Чем больше землян мы отсеем, тем больше шансов замедлить отца. Теперь, когда нас больше, мы можем разделиться. Я слишком много трачу времени на борьбу с отцом. Не суетитесь там. Помните о правилах. Ваша задача: завернуть назад сильных. Если удастся кого-то переманить — отлично, но сильно не рискуйте.

— Завернуть назад? — уточнил Лёха. — Ты хотел сказать: устранить?

Гавр одарил его многозначительным взглядом. Мег смотрела отрешённо.

— Называй это как хочешь, Сумрак, — прохрипел Сиплый. — Но я скажу так: видел я одну тропу — каждые две сотни метров с десяток изувеченных тел; и чем дальше — тем покойников больше. Все земляне. Так что завернуть — это меньшее зло.

— Меньшее зло, — задумчиво повторил Лас, глядя куда-то сквозь стену.

— Он не готов, — сказал Сиплый. — Лас, я серьёзно.

— Я готов, — Лёха с вызовом посмотрел на Сиплого, чувствуя, как загораются уши.

— А иначе никак, — кивнул Лас, и взгляд его обрёл ясность.

— Как Хмель? — спросил он у Гавра.

— Уже на ногах, — кивнул тот.

— Справится?

— Куда он денется, — ухмыльнулся долговязый.

— Ты же знаешь, что риски нам не нужны, — Лас нахмурился.

— Он в норме, — подтвердила Мег. — Вир дал добро. Да и я в медицине тоже что-то понимаю.

— Хорошо. Тогда не задерживайтесь. Помните о правилах. И постарайтесь вернуться нормальным способом. Никто не знает земной Перевал лучше вас.

— Не сдохните там, — ухмыльнулся Сиплый. — Хотя бы не все.

Последнее напутствие Лёхе сильно не понравилось. Он хотел ещё что-то спросить, но Гавр уже тянул его к выходу.

Я выдохнул. Пар растворился в тумане.

Злости не было. Была — пока я считал шаги по рынку, пока слышал движение за спиной. Потом что-то случилось и злость ушла вместе с остальным. Осталось только это — чужое тело на чужом крыльце, зима вместо пустыни и три недели до события, которое я знаю наизусть, а никто вокруг ещё не знает.

Как это работает — я не понимал. Не пытался. Есть вещи, которые не поддаются объяснению в моменте, и тратить на них время пока ты стоишь на морозе в пальто не по плечу — глупо. Факты такие: я здесь, я живой, у меня есть адрес и примерно сорок минут.

Я сошёл с крыльца.

Снег скрипел непривычно — по-другому чем я помнил. Плотнее, суше. Или это просто другие подошвы, другая походка, другой центр тяжести. Это тело было чуть легче моего — я чувствовал это каждым шагом, как чувствуешь чужую обувь, которая почти подошла по размеру, но не совсем.

Три дня оно лежало без сознания. Теперь шло по Петербургу.

Я думал об этом который раз за день. Наган в тайнике, шифрованная книжка, записка с адресом, написанная почерком человека, привыкшего к конспирации. Репортёр? Может быть. Но не только.

Город я знал. Петербург менялся медленно — через сто лет улицы будут почти те же.

Фонари горели тускло — газовые, жёлтые, в ореоле морозного пара. Под ногами утоптанный снег, местами лёд — я машинально выбирал куда ступить, тело само находило безопасную полосу у края тротуара. Чужой рефлекс. Этот человек ходил здесь часто, знал где скользко.

Я позволил ногам идти и смотрел по сторонам.

Улица жила своим вечерним ритмом. Извозчики у тротуара — терпеливые, закутанные, лошади в клубах пара. Дворник у ворот гонял снег широкой лопатой. Из подворотни тянуло кислым — трактир или харчевня, не разобрать. В окнах второго этажа жёлтый свет, тень за занавеской. Обычная жизнь обычного декабрьского вечера.

Только я знал, что у этой жизни осталось три недели.

Не три недели в смысле конца — в смысле прежнего. Потом всё продолжится, люди будут ходить на работу и топить печи и покупать хлеб. Только что-то сломается и уже не починится. Я знал это как факт, как дату в учебнике. Здесь — ещё не знал никто.

Странное ощущение. Не власть — скорее тяжесть.

На перекрёстке я остановился — пропустил пролётку, потом ещё одну. Кучер второй покосился на меня — долго стоящий человек у края мостовой всегда привлекает внимание. Я пошёл дальше.

Литейный открылся внезапно — светом, шириной, движением. После узких переулков как другой город. Витрины, фонари выше и ярче, экипажи один за другим. Народ другой — не рабочий квартал, не дворники с лопатами. Пальто с меховыми воротниками, дамы под руку, портфели. Чиновники, адвокаты, люди при должностях.

Я шёл и читал вывески. Не потому, что искал — просто фиксировал. Банк. Аптека. Фотографическое ателье, витрина задёрнута. Портной. И вот — нужный дом, четырёхэтажный, с аркой, швейцар у входа в тёплой ливрее.

Я остановился на другой стороне.

Постоял минуту. Не из осторожности — из привычки. Наблюдал: кто стоит без дела, кто смотрит не туда куда идёт, кто появляется дважды. Это не паранойя. Это просто способ видеть. Смотришь сначала — входишь потом.

Ничего.

Обычный вечерний поток. Обычный декабрь.

Я перешёл улицу и вошёл.

Внутри было тепло — резко, после мороза почти неприятно. Я остановился у входа на секунду, пока глаза привыкали к свету.

Ресторан средней руки. Не для знати — для тех, кто чуть ниже. Адвокаты, инженеры, чиновники с достатком, но без положения. Место, где можно говорить о делах и при этом делать вид что просто ужинают. Скатерти белые, свечи в подсвечниках, негромкая скрипка где-то в глубине зала. Запах табака, жареного мяса и дорогого мужского одеколона — последнее неожиданно после улицы.

Половой возник бесшумно.

— Столик желаете-с, или к компании?

— Соловьёв. Заказан столик.

Я сказал наугад и попал в точку. Он кивнул — не переспросил, просто кивнул — и это само по себе было информацией. Значит ждали. Значит заказывали заранее и на конкретное имя.

Я отдал пальто и шапку и пошёл за половым.

Зал был наполнен примерно на две трети. Я шёл между столиками и смотрел — не на лица, на позиции. Кто к кому повёрнут, кто видит дверь, кто сидит спиной. Старая привычка, от которой не избавляешься даже когда незачем.

Он нашёлся сам — раньше, чем половой успел показать столик.

Угол. Спиной к стене, лицом к залу. Столик с обзором на входную дверь и на оба прохода между столиками. Так садятся люди определённой профессии — не военные и не полицейские, у тех своя посадка. Люди, которые привыкли знать, что происходит вокруг и при этом не показывать, что знают.

Рядом с прибором — газета, отложена в сторону. Читал до моего прихода.

Лет сорока пяти. Тёмные волосы, ранняя седина на висках. Лицо без особых примет — именно такое какое нужно для работы, которую не принято называть вслух. Держал бокал, смотрел в сторону окна. Расслабленно, без напряжения — и при этом я чувствовал, что он видит весь зал. Включая меня. С того момента как я вошёл.

На лацкане пиджака — маленький значок. Я не успел разглядеть какой. Зацепило — отложил.

Половой притормозил у столика.

— Дмитрий Аркадьевич-с, ваш гость.

Человек в углу поднял глаза — без спешки, как будто просто так.

— Михаил Константинович. Садитесь.

Я сел.

Он не спросил: «как самочувствие». Не сказал, что рад видеть. Просто налил из графина — вода, не вино — и придвинул стакан. Жест привычный, почти механический. Так наливают человеку, которого знают достаточно давно чтобы не спрашивать.

Я взял стакан. Огляделся — без спешки. Ближайший столик в трёх метрах, двое мужчин, говорят о своём, не смотрят. Скрипка в глубине зала. Половые быстрые, незаметные. Хорошее место для разговора: шумно ровно настолько чтобы не слышали соседи, и при этом достаточно тихо чтобы слышать собеседника.

Выбрано не случайно.

Дмитрий Аркадьевич смотрел на меня — спокойно, без спешки. Я позволил. Три дня без сознания, похудел, синяк под глазом ещё не прошёл. Имеет право оценить.

— Три дня, — сказал он наконец. Без упрёка — просто констатация.

— Нездоровилось.

Он кивнул. Медленно, как человек, который принял ответ, но не закрыл вопрос. Взял меню, раскрыл и тут же отложил. Жест для полового, не для меня. Половой возник немедленно, Дмитрий Аркадьевич заказал не глядя — судак, телятина, хлеб. Меня не спросил. Я не возразил.

Человек, который знает, что заказать для другого — знает этого другого достаточно давно. Или думает, что знает.

Половой исчез.

— Порт-Артур, — сказал он. Негромко, между делом, глядя чуть в сторону. — Дня через три. Может четыре.

Я ждал.

— Город об этом догадывается, — продолжал он. — Когда догадки станут новостью — на улицах будет шумно. — Пауза. — Нам это сейчас некстати.

Нам. Хорошее слово. Я его запомнил.

— Рабочие, — сказал я. Не вопрос — просто следующий шаг в его логике.

Он посмотрел на меня — быстро, почти незаметно. Проверял не знание. Реакцию.

— В том числе. Путиловский бурлит. Нобель бурлит. На Выборгской стороне тоже неспокойно. — Он взял хлеб, отломил кусок, отложил — не стал есть. — Гапон собирает людей быстрее чем мы успеваем считать.

За окном проехал экипаж. Скрипка в глубине зала сменила мотив — что-то медленное, чуть печальное.

Я ждал главного. Он шёл к этому своим путём. Через Порт-Артур, через рабочих, через Гапона. Человек, который привык объяснять почему, прежде чем говорить что.

— Есть один человек, — сказал он наконец. — Из ближнего круга Гапона. Не из публичных — из тех, кто работает с бумагами, с деньгами. Умный. Осторожный. — Пауза. — Три недели назад перестал выходить на связь.

Три недели назад — ноябрь. Я ничего не сказал.

— Последнее что известно — был здесь, в Петербурге. Предположительно на Петербургской стороне. Дальше след обрывается.

Я взял стакан. Медленно.

— Описание?

— Молодой. До тридцати. Невысокий, темноволосый. Имя — Николай. — Он помолчал секунду. — Нервный. Руки.

Я поставил стакан.

Руки. Евдокия Семёновна говорила то же самое — тихо, между делом, будто сама не понимала зачем запомнила. Чай не допил, сразу ушли. И руки у него тряслись.

— Я слышал об этом человеке, — сказал я осторожно. — Краем. Ничего конкретного.

Он смотрел на меня. Что-то в его взгляде изменилось — не потеплело, не похолодело. Просто изменилось.

— Нити есть?

Нитей не было. Была хозяйка с хорошей памятью и больше ничего.

— Возможно, — сказал я.

Принесли еду. Помолчали пока половой расставлял тарелки. Дмитрий Аркадьевич ел аккуратно, без спешки. Я смотрел на судака и думал, что три дня без нормальной еды — это отдельная проблема, которую стоит решить прямо сейчас.

Поел.

— Почему именно сейчас, — сказал я между делом.

Он отложил вилку.

— Потому что через три недели возможности сузятся. — Он взял бокал. — Гапон подаст петицию. Это решено. Вопрос — что в ней написано. Чьи руки её редактировали. — Пауза. — Этот человек мог знать.

Мог знать. Обтекаемо.

— А мог не только знать, — сказал я.

Он посмотрел на меня. Долго.

— Да, — сказал он наконец. — Мог.

— Есть ещё обстоятельство. — Он отложил вилку, промокнул губы салфеткой. — За несколько дней до того, как наш человек пропал — исчез ещё один. Не связанный с нами. — Пауза. — Из других.

Я поднял глаза.

— Совпадение?

— Возможно. — Он аккуратно сложил салфетку. — Я не люблю совпадения.

Я тоже.

Он посмотрел на часы — коротко, без спешки. Встал. Половой возник немедленно, принял пальто, подал шапку. Дмитрий Аркадьевич оделся не торопясь.

— Засиделись, — сказал он. — Хозяин не любит, когда жильцы опаздывают.

Кивнул — коротко, по-деловому — и вышел.

Я смотрел ему вслед. Потом перевёл взгляд на стол.

Газета лежала там, где лежала с начала вечера — он читал её до моего прихода, отложил в сторону. Я не придавал ей значения. Сейчас придал.

Взял.

«Хозяин не любит, когда жильцы опаздывают».

Странная фраза для человека, который уходит по делам. Не хозяин ждёт — жильцы опаздывают. Значит не про себя. Про меня.

Жильцы. Найм. Я раскрыл газету на последних страницах.

Объявления. Мелкий шрифт, колонки. Продаётся, требуется, сдаётся. Я пробежал глазами — не торопясь, строчка за строчкой. Одно объявление было отчёркнуто ногтем — едва заметно, если не знать, что искать.

«Сдаётся меблированная комната. Ильинская ул., д. Красильникова, 3-й эт. Тихо, порядочным жильцам. Спросить управляющего».

Я сложил газету. Убрал в карман.

Счёт он не оставил. Значит заплачено заранее. Значит был уверен, что я приду — несмотря на три дня без сознания, несмотря на всё. Просто был уверен.

Это стоило запомнить.

Я встал. Отдал швейцару монету и вышел на Литейный.

На улице было темнее чем час назад. Фонари те же, но туман гуще — молочный, низкий, глотал свет на полпути. Народу почти не осталось. Редкие прохожие — быстрые, закутанные, каждый по своему делу.

Я пошёл не прямо. Не потому, что видел хвост — просто правильная привычка. Квартал на север, потом направо, потом через двор.

Ильинскую нашёл без труда. Тихая улица, узкая, без особых примет. Шёл и читал таблички на фасадах — чугунные, с завитушками. Дом Епифанова. Дом Сурина. Дом Красильникова — в середине квартала, ничем не выделялся среди соседних. Обычный доходный дом, каких здесь сотни. Тёмный подъезд, лестница, запах сырости и чужой еды.

Третий этаж. Я считал ступени автоматически.

Нужная дверь — крайняя, в конце коридора. Тёмная, без таблички. Я остановился. Прислушался.

Тихо.

Постучал — три раза, пауза, ещё раз. Условного сигнала я не знал. Просто так стучат, когда не хотят будить весь этаж.

Дверь открылась.

Дмитрий Аркадьевич уже был внутри.

Я не удивился. Он вышел из ресторана раньше — значит пришёл раньше. Простая арифметика.

Комната небольшая, без лишнего. Стол, два стула, лампа. Никакой мебели, которую жалко потерять, никаких личных вещей. Рабочее место, не жильё. Окно зашторено — плотно, без щелей.

Он стоял у стола. Пальто снял, но держал в руках.

— Садитесь, — сказал он.

Я сел. Он остался стоять. Это тоже была информация.

— Здесь можно говорить прямо, — сказал он. — Воспользуемся этим.

Я ждал.

— В сентябре что-то изменилось, — сказал он. — Вы стали осторожнее. — Пауза. — Это бывает по разным причинам.

Он смотрел на меня — спокойно, без нажима. Ждал.

Осторожнее. Не хуже работал, не реже выходил на связь. Осторожнее. Это не про качество — это про то, что Соловьёв что-то прятал. Он знает. Или проверяет — знаю ли я что он знает. Разница есть, и она важна.

Я не ответил. Иногда молчание работает лучше любого объяснения.

Он кивнул — едва заметно. Принял.

— Человек которого мы ищем. — Он положил пальто на спинку стула. — Он приходил к вам. В октябре.

— Один раз, — сказал я.

— Что сказал?

— Мало. — Это была правда — в том смысле что я действительно ничего не знал. — Нервничал. Не остался.

— Имя называл?

— Нет.

Он смотрел на меня. Взвешивал — верить или нет. Смотрел, как человек привыкший работать с людьми, которые говорят не всё.

— Нити есть? — спросил он наконец.

— Есть человек, который его видел. — Я подумал об Евдокии Семёновне — о руках, о чае, который не допил. — Можно попробовать.

Он кивнул. Медленно.

— Ещё. — Он взял пальто, начал одеваться. — Осторожные люди ведут записи. — Пауза. — Если что-то найдёте — сначала мне.

Я кивнул.

У двери он остановился — не оборачиваясь.

— Найдите этого человека, — сказал он. — И про сентябрь забудем.

Больше ничего. Но в этом «забудем» было всё что нужно знать. Соловьёв что-то прятал.

Я сидел и смотрел на закрытую дверь. Что именно Соловьёв прятал — этот вопрос я оставил висеть. Ответа не было, а тратить время на вопросы без ответов — расточительство.

Он вышел. Я выждал, затем пошёл следом.

На улице было тихо.

Я остановился на крыльце — секунду, не больше. Поднял воротник. Огляделся как человек, который просто мёрзнет.

Слева — никого. Справа — двое у фонаря, далеко. Напротив — тёмные окна, подворотня, ещё одна подворотня. Ильинская спала.

Я пошёл.

На первом углу — не спеша, не оглядываясь — почувствовал. Не увидел, не услышал. Просто что-то изменилось в пространстве за спиной. Так бывает, когда за тобой идут профессионально — почти не слышно, почти не видно. Почти.

Годы такой работы и это перестаёт быть интуицией.

Я не изменил шага. Не ускорился, не замедлился. Просто шёл: человек, который возвращается домой в холодный декабрьский вечер.

На следующем углу — витрина аптеки, тёмная, стекло отражает улицу. Я скользнул взглядом не останавливаясь.

Один. Метров двадцать за спиной. Среднего роста, тёмное пальто, шапка низко. Шёл правильно — не след в след, чуть в сторону, менял темп под мой. Умел.

Я отметил это и продолжал идти.

Свернул на Литейный. Притормозил у трактира — достал записную книжку, раскрыл, сделал вид что смотрю в неё.

В отражении стекла заметил: он притормозил тоже. Встал у фонаря. Закурил.

Умеет ждать. Значит не первый раз.

Я убрал книжку. Пошёл дальше.

Можно было уйти — прямо сейчас, три квартала и он потеряет меня в переулках. Я знал как. Но тогда он узнает, что я его заметил. Пусть думает, что ведёт.

Я шёл домой — прямо, без петель, как ни в чём не бывало. За спиной двадцать метров и человек который думал, что охотится.

Пока пусть думает.

Дома я поднялся к себе не зажигая свечи. Подошёл к окну — осторожно, сбоку, не в центр. Посмотрел вниз.

Он стоял у ворот напротив. Курил. Смотрел на дом.

Я отошёл от окна. Сел на край кровати в темноте.

Начал раскладывать.

Дмитрий Аркадьевич. Конспиративная квартира, газета с объявлением, разговор без лишних слов. Сказал мало — но именно столько сколько нужно. Не полиция, не армия. Человек системы, которая работает тихо и не представляется. Охранка — скорее всего. Пока скорее всего.

«Осторожнее». «Забудем». Два слова, и оба не про то, что сказано вслух. Соловьёв в сентябре начал что-то прятать — это Дмитрий Аркадьевич знал точно, иначе не стал бы произносить. Значит были ещё люди. Другая сторона, другие интересы. Кто? Революционеры, эсеры, гапоновские — непонятно. Но кто-то из них знал Соловьёва. Может знал про эту квартиру. Может знал куда он ходит.

А теперь хвост.

Свои — значит Дмитрий Аркадьевич проверяет агента, которому не доверяет. Логично после разговора про сентябрь. Чужие — значит кто-то из другого лагеря вышел на Соловьёва. А это хуже, потому что тогда я посередине и не знаю об этом.

Пазл не складывался. Контуры были — середины не было.

Я лёг не раздеваясь. Наган оставил под рукой.

За окном Петербург молчал. До Кровавого воскресенья оставалось двадцать дней.

Короче. Первый поход желания не отбил, а напротив — укрепил. Я, вернувшись домой, первым делом сбил с Романа фотки. На ногах под пальцами ещё бугрились волдыри, а я уже планировал поход на осень. С dial-up'ом сильно не разгонишься, но я всё же что-то искал. Давно было, точно уже не вспомню, но попались мне отчёты про походы в Крым — я читал и мечтал. Тогда мне казалось, что Крым — это что-то космическое, и туда нужно идти, имея за плечами как минимум КМС’а.

Но осенью мы не пошли. Снова лето. Начало июня. Совсем забыл в прошлой истории упомянуть, что в поход мы тогда без спальников пошли. Сейчас даже в голове не укладывается: как так-то?

В общем. Лето. И кеды. А дело-то, собственно, в чём? В кедах были я и Роман. Миха — в кросах. Роману кеды — что родные. Миха не жаловался. Один я ноги растёр. Ну, думаю, дело не в кедах, а в хозяине. Дал второй шанс… эх…

Двенадцатикилограммовую палатку мы брать больше не хотели. Купили дешёвую китайскую трёхместную однослойную. И спальники. Вот не знаю, что было тогда у меня в голове, но я смирился с мыслью, что ночевать можно на сырой земле, подстелив под себя свитер, а под днище палатки набив свежескошенной осоки. Благо только я так думал. Друзья-таки уломали — к палатке ещё и спальники прикупить — тоже китайские какие-то, летние. Одеяло. Наполнитель — одно упоминание. Но всё же лучше, чем плед.

Сейчас сложно прям восстановить в деталях наши диалоги, но суть такая была: мы же не матёрые туристы-походники, нафига нам куча снаряги? Мы так, в своё удовольствие.

Короче, карематы в список покупок не вошли. Надыбали где-то подложку под ламинат. Норм. Лучше пледа.

Рюкзаки — всё те же «колобки». Миха свой зашил, укрепил. Огонь.

Идём тем же маршрутом. Надо же до конца пройти, а то прям обидно: мы — и не смогли. Испугались клеща. Стыдно.

Лопатку взяли новую. Такую, складную. Ну она прекрасно гнётся в обе стороны, если сильно надавить: первый раз копаешь как положено, потом переворачиваешь — и копаешь уже в другую сторону, разгибая обратно. Вот не помню, зачем она нам вообще была нужна. Кажется, мы банки обожжённые закапывали. Но не брать её причин не было.

Собрались. Едем.

Прибыли. Тоже село, прохладительные напитки и шашлык — взяли у местных уже маринованный. Забегая вперёд — Миха отравился не шашлыком.

Топаем. Места знакомые. Тропинка стелется. Птички поют. Помним о клещах. Одежда заправлена, спреем по уму: кольцо на каждую голень, кольцо на пояс, на лямки рюкзака. Попутно осматриваем друг друга.

Пришли снова на стоянку с тополями. Благодать. Правда, ручей пересох. Да нам-то что? В том году сырую воду пили, а тут из реки не наберём? Набрали. Вскипятили. Чай, шашлык, прочие напитки.

Вечер. Друзья зацепились языками. И так это серьёзно у них всё. Ну, думаю, приехали. Я им чаю больше подливаю. Колбаса у нас ещё сухая была. Вкусная. Я перед очередной кружкой чая подрезал её в миску. А Миха кружку держит и всё что-то доказывает. Роман не соглашается. Я колбасу по-тихому таскаю. Слушаю.

А были у нас ещё сырки плавленые. Я открыл один — а он уже всё. Ну и отложил, мол, пропали. Но кто там слушал. Миха чай выпил, тянется рукой к тарелке — а там уже нету колбасы. Он за сырок. Честно, я не видел. Это он уже на утро рассказывал, что колбасу мы всю сожрали, а он сыром давился.

В общем, разошлись друзья миром. Небо звёздное. Рядом река шумит о берег. Романтика.

А утром палатку припекло солнцем. Мы с Романом нормально — кофе завариваем. А вот Миха бледнее мела. В прошлый раз я впервые узнал, что человек с рюкзаком может подпрыгнуть из положения сидя, не разгибая ног. В этот раз — что может делать три дела одновременно.

Хреново Михе. Ну, думаю, снова приплыли. Место что ли проклятое. В том году клещ. В этом — отравление.

К вечеру друг очухался. Обошлось. Сварили суп. Костёр из двух брёвен (Глеб Данильцев называл его таёжным, но, наверное, не совсем правильно) — котелок ставить удобно. Я доволен собою — растём. Костры уже специальные жжём.

А вообще, если без шуток, то очень даже удобно. Не нужно городить рогатины и перекладину, вешать какие-то тросы. Всегда потом только так и разводили костры, если были, конечно, дрова соответствующего диаметра. Нужно бревно потолще.

Ещё одним открытием стал чай каркаде. Мы заваривали полный котелок, остужали, а потом на марше пили. Лучше, чем просто воду.

Ну дальше было всё обыденно. Нас жрали комары, я брал азимут — мы плутали. Ну как плутали. Ходили дугами: как лесовоз проехал, так мы и шли. Я старался держаться ближе к реке, но получалось, что делали лишние петли. Ага, про навигатор мы тоже не слышали. Впрочем, мы думали про него, но хотелось всё по-взрослому: карта и компас.

Дальше как-то не было чего-то прям такого, что следует описывать. Пару дней мы шли. Заходили в сёла, снова к реке. Втянулись. Рабочий такой походный режим. Отмечу, что запомнилось. Вернее, оно тогда было чем-то даже жёстким. В лесу комара ночью нет. А вот днём он рвёт и мечет. Чтобы по нужде в кусты сходить, нужно обязательно брать с собой спрей… и обрабатываться им в процессе по нескольку раз. Иначе — я не знаю. Это жёстко. Лучше в сентябре ходить. Как-то не так гнус лютует.

Уже под конец маршрута вышли к селу. Финальная точка была близко — там планировали встать на три-четыре дня, отдохнуть и домой. Слева болотины и река, справа тянутся домики. Ход один — прямо. Но там бычки пасутся и на нас так косятся. Стрёмно. Мы давай обходить. Тут мужик ведёт корову косорогую (прям без шуток) и так нам:

— Уходите! Может ударить!

А корова, или, может, это бычок был мелкий — я не рассмотрел. На нас так зыркает и чуть ли копытом землю роет. Ну, так тогда показалось. Мы быро оттуда ноги. Обратно к лугу. Слева топь, справа домики и бычки. Позади мужик.

Я сдуру говорю пацанам: «Ломим к реке». Ну и по болотинам, хлюп-хлюп… ноги мокрые. Не вышли никуда. Там ручьи, мочажины. Назад идём.

И вот до этой минуты ноги мои в кедах чувствовали себя не то чтобы хорошо, но мозолей не было — так, потёртости, натоптыши. Мы ещё попетляли там часок, ища обход, но увы. Решили брать село с боем, прорываться через быков.

Прорвались. Быкам до нас дела не было. Но кто же знал? Стрёмные они.

Село это оказалось узким и вытянутым, и всё не кончалось. Асфальт. Каждый камешек чувствуется. И мы всё идём и идём. Под пальцами у меня на обеих стопах дополнительные подушечки, как у кошки, выросли. Нужно было проколоть, но я героически превозмогал: сражался с собственными страхами, ибо слышал от кого-то, что прокалывать нельзя. Ногу ставил исключительно на внешнюю сторону стопы. Так и шли.

Запомнилась клубника — бабушка продавала. Друзья набрали пакет целый.

А потом я отстал. Послал их искать место для ночлега, а сам брёл вдоль дороги.

Встали мы в каком-то не то кемпинге, не то просто матрасном месте, но таких как мы там с палатками было полно. Денег никто не требовал. Дрова были — мокрый тополь. Ни фига не горело, но суп мы как-то сварили. А вечером, после того как я посидел у огня на подложке под ламинат, встать уже не смог на ноги. Реально — я встаю, а они словно не мои, не держат. И сказать бы, что я навпечатлялся, так нет. В палатку чуть ли не заползал. Думал, что с мышцами что-то. Но утром ходил такой походкой, будто футболист, который слез с лошади после часа галопа. Не знаю, как описать.

А дальше был отдых. Михе на второй день позвонили: что-то там нужен был он срочно дома. Как мы его не уговаривали, но он упёрся — еду. И поехал с утра один. Ну мы скисли. Думали ещё денёк побудем и сами домой, но как-то вдвоём уже не то. Вздохнули и стали собираться. Миха с утренней электричкой уехал, мы на вечернюю пошли. А там так: нужно было сначала на одной добраться до местного районного центра, а оттуда уже в большой город — домой.

Ну мы с Романом приехали в центр. Смотрим, стоит наша электричка. Залезаем в вагон, а там Миха сидит. Вот реально, мы почему-то полезли именно в тот вагон.

Глаза у нас по пять копеек, конечно. Мол, какого ты тут делаешь? Дома уже давно должен быть. Ну он нам историю и рассказал.

Добрался он на автобусе до станции. Ждёт электричку в районный центр. Тут линейщики. Ну у них работа, понятно, мало ли кто там с рюкзаками слоняется. Проверили. Отпустили. А потом один из них: «А дай я твой телефон проверю — IMEI». Ну и всё — мол, ворованный. Миха тот телефон на радиорынке взял, так что всё может быть. Повезли его в районный центр, протокол. Где взял, ну и всё в таком духе.

Так что вот такое бывает. Как вышли вместе — так вместе и возвращаться. Приехали втроём — втроём и уезжаем.

Больше в кедах я не ходил. На следующий год был экипирован по полной: рюкзак, берцы, штаны прочные, каремат, спальник тёплый и прочие туристские прелести. Приключения, впрочем, никуда не делись — просто стали другими.

Ему выделили комнату с панорамным видом на газовый гигант. Имелись тут и холодильник, и душ, и широкая кровать, стол и стул — всё необходимое для комфортного заключения. Иногда Вир взмахом руки заставлял стену превращаться в монитор, где возникало изображение Даши. Наблюдая за девушкой, Лёха чувствовал призрачное умиротворение. Тиски, сжимавшие его сердце, на миг отпускали, и он забывался.

Иногда Вир прикатывал громоздкий аппарат с кучей проводов. Цеплял Лёхе на виски холодные датчики. Смотрел на экран, хмурился и шевелил губами. Потом водил над лежащим Лёхой изумрудным шаром, внутри которого клубился синий туман. Затем делал пометки простым карандашом в потрёпанной тетради и удалялся. В один из таких сеансов Лёха спросил:

— Слушай, Вир. Только давай без утомительных бесед про суть мироздания. Просто скажи: ты видишь то же самое, что и я?

Техник замер на мгновение, засунул карандаш за ухо, откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— Странный вопрос, — проговорил он, пристально глядя на Лёху.

— Ну, что странного-то? — сквозь зубы процедил Лёха. — Вот это что?

Он указал на кровать.

— Кровать, — ухмыльнулся Вир.

— А это? — Лёха ткнул пальцем в подушку.

— Подушка, — Вир повёл бровью. — Что тебя смущает?

— Сходство, — Лёха подался вперёд. — Формой, названием, назначением. Я будто не в другом мире, а на Земле. Тут всё узнаваемо.

— Хм… — Вир почесал подбородок. — А вот если бы ты подошёл к… ну, допустим, малазийцу. Да, к нему. И спросил бы у него на его же языке: «почему вы называете подушку — подушкой?» Если бы этот человек был лингвистом, вероятно, он смог бы тебе объяснить. Но простой человек, скорее всего, покрутил бы у виска. И был бы прав.

Лёха покосился на Вира.

— Почему сразу малазиец? — спросил он.

— Вот ты заноза. Да разве важно это?

Сумрак пожал плечами.

— Я понимаю, куда ты клонишь, — Вир сел прямо. — Ты, избегая разговоров об истине, сам того не ведая, пытаешься её познать. Смею предположить, что ты допускаешь следующее: вместо кровати под тобой какой-нибудь гротескный осклизлый кокон, или кишащий клубок змей.

От этого сравнения Лёху передёрнуло. Он сорвал датчики с висков и рывком вскочил.

— Вот зачем ты это сказал? — Лёха стал пятиться, отступая к двери. — Я на неё больше не лягу!

Вир усмехнулся и пересел со стула на кровать. Попрыгал на ней. Взбил подушку. Провёл рукой по мятым простыням.

— Это просто кровать, парень, — сказал он, и в его голосе впервые зазвучала усталость. — И ничего больше. Побереги свой разум. Не пытайся заглянуть глубже, чем тебе позволено. Таковы правила, Лёша. Хватит с нас одного безумца, в чьих руках теперь миллионы жизней.

Последнее предложение он произнёс отстранённо, глядя куда-то вдаль, будто сквозь стену.

— Перестань искать, — посоветовал он, вставая. — Воспринимай всё таким, каким оно есть.

Лёха упёрся спиной в холодную поверхность и замер. Перед глазами встали образы иных: тёмные тени сновали среди одиноких сосен, стелились по земле, взмывали к небесам; а где-то на периферии клубился белый туман, но стоило Сумраку перевести взгляд, как тот оживал и впитывался в землю, как вода в песок.

На плечо легла тяжёлая рука. Лёха дёрнулся — видения исчезли.

— Побереги разум, Алексей. — Вир оказался рядом, его пронзительные зелёные глаза внимательно смотрели на Лёху.

Сумрак вздохнул. Обвёл комнату туманным взглядом и отрешённо кивнул.

— Пожалуй, я принесу тебе ноутбук. — Вир убрал руку, подошёл к аппарату и стал собирать провода.

— У вас и такое есть? — удивился Лёха.

— Ага, — техник улыбнулся. — Что тут удивительного?

— Ну да, действительно, — Сумрак развёл руками. — Чему это я удивляюсь? Ведь это так обыденно: иные, другие миры, база на спутнике газового гиганта, где радиационные пояса заставляют фосфоресцировать скалы.

— Сарказм, — одобрительно кивнул Вир. — Это уже лучше.

Этой фразой техник напомнил Лёхе седого старика — Сэнрина. В памяти всплыл его голос: «Не всё то золото, что блестит». И тут же — черная тень иного в лесу, видимая только благодаря этому странному дару.

— Старик назвал то, что дал мне — истинным зрением, — сказал Сумрак. — Это имеет какое-то отношение к истине?

— Разве что косвенное, — Вир собрал провода и покатил аппарат к выходу. — Но это технология Стражей, а Сэнрин тот ещё любитель поговорить об истине.

— Вы, наверное, неплохо бы спелись, — буркнул Лёха, отходя в сторону.

— Это в прошлом, — уклончиво ответил Вир.

Когда он уже был на пороге, Сумрак окликнул его:

— У вас есть тут алкоголь?

— А как же, — техник подмигнул ему. — Но пока ты на карантине — ни-ни.

Лёха без злобы тихо выругался.

— И интернет имеется? — спросил он.

— В привычном тебе формате — нет. Это слишком примитивно.

— И зачем мне тогда ноутбук?

— Полагаю, скоротаешь время за фильмами.

— Фильмами? — удивился Лёха. — Вашими, что ли?

— О нет, — Вир махнул рукой. — У нас это уже как тысячи лет не в моде. Ваши, Лёша. Ваши фильмы.

Лёха удручённо опустил голову.

— Всё равно не пойму… как это всё устроено…

Вир замер на пороге.

— Вот тебе ещё метафора, — сказал он. — Солнце. Это просто звезда. Она такая, какая есть. И для человека это тоже звезда, а для обезьяны? Для неё это что? Звезда? Шарик на небе? Или просто элемент антуража? Но согласись, звезде всё равно, что о ней думает и человек, и обезьяна, — если она, конечно, умеет думать. Звезда от этого не изменится. Камень, брошенный в гравитационном колодце, будет падать вниз. А есть ли у обезьяны такое абстрактное понятие — «вниз»?

— Ой, всё, — сдался Лёха.

Техник выкатил аппарат в коридор, ухмыльнулся на прощанье — и дверь за ним закрылась. Сумрак взъерошил волосы. Подойдя к зеркалу, он долго изучал своё отражение, хмурился, водил челюстью, наконец выдохнул и умылся холодной водой. Вир прав — поиск быстрых ответов, вероятно, сведёт его с ума. Оставалось лишь отпустить поводья и отдаться на волю этого странного течения, что унесло его так далеко от дома.

Вечером Вир принёс ноутбук. Он ничем не отличался от земных аналогов, разве что клавиатура его выглядела странно — ничего общего с привычной раскладкой, но Лёха быстро разобрался, благо буквы были русские. Вместо операционной системы на экране мигал курсор в поле ввода. Лёха попробовал что-то ввести — и ему ответили. Работа с этим полем походила на общение с продвинутым ИИ, вот только весь «разговор» сводился к информации о фильмах. А их тут оказалось великое множество. Лёха подозревал, что этот ИИ знает всю земную фильмотеку. О том, как это всё хранилось на жёстком диске — Сумрак решил не думать: работает и ладно.

Однако от просмотров фильмов ему легче не стало: картины с родной Земли навевали тоску. Приходило ясное и чёткое осознание — в родной мир Лёха больше не вернётся.

Он закрыл ноутбук. Покосился на кровать. Вздохнул и улёгся. Сон сморил его быстро. На следующий день Вир посетил его снова. Аппарат он с собой не брал, ограничился лишь изумрудным шаром. Пока техник проводил известные только ему манипуляции, Лёха следил за Дашей через стену-монитор. Девушка сходила в спортзал, приняла душ — куда камера, естественно, не заглядывала, — и это навело Сумрака на мысль, что в этом мире есть понятие о нормах морали и этике. После Даша уселась за экран ноутбука. Он был точной копией того, который стоял у Лёхи на столе.

Камера будто специально наплыла на экран, показывая Лёхе, что смотрела Даша. Это оказалась какая-то фантастика.

«Молодец, — подумал Лёха. — А ведь действительно. Что, как не фантастику смотреть, оказавшись в другом мире, да ещё на спутнике газового гиганта?»

С этого дня Сумрак практически не отлипал от монитора, пересматривая всё: от знакомых фильмов и сериалов фантастического толка до совершенно незнакомых и, откровенно говоря, слабых поделок. Но это возымело эффект — Лёха стал меньше задумываться об истине, смыслах бытия и подвергать анализу происходящее вокруг. Он даже не стал искать камеры в своей комнате, так как понимал, что съёмка происходит каким-то непостижимым для него образом.

Так прошла ещё неделя. И вот явился Вир. Не днём, как обычно, а с утра, если эти понятия тут вообще были уместны. Техник пришёл без аппарата, без тетради и карандаша, даже изумрудный шар с собой не захватил. Он встал у порога, прислонившись к дверному проёму, и с улыбкой на устах спросил:

— Ну, готов?

— К чему? — Лёха приготовился к худшему.

— К приключениям, парень, к чему же ещё, — но сказал это Вир безрадостно. — Я даже завидую тебе. Эх…

— Я что, прошёл проверку?

— Ага, — кивнул Вир. — Свободен, как резинка от трусов.

— Сарказм? — Сумрак приподнял бровь. — На тебя не похоже.

— Иди уже, — отмахнулся Вир. — Только сначала загляни в панорамную комнату.

Техник указал пальцем вверх.

— Это ещё зачем? — удивился Лёха.

— Там увидишь.

Сказав это, Вир развернулся на каблуках и поспешил прочь.

— Э-э! — крикнул Сумрак. — Как я дорогу найду?!

Вир обернулся на ходу и указал пальцем себе на глаз, а затем скрылся за поворотом.

— Нет, ну у них просто мания какая-то — всё строить на загадках, — бросил ему вслед Лёха.

Впрочем, намёк он расценил верно: истинное зрение отозвалось мгновенно — мир вспыхнул яркими красками. Но тут же вернулся к исходному состоянию. Лёха решил, что технология дала сбой и попытался вызвать её снова, но ничего не менялось. Тогда он вышел в коридор и осмотрелся. Стены. Двери. Метки. Одна из них светилась особенно ярко. Сумрак вернул себе нормальное зрение — и метка потухла.

— Ха, — фыркнул он. — Проверяют, что ли?

Пройдя по меткам, Лёха вышел к знакомой лестнице. Поднялся по ней и оказался в комнате с куполом. Его поверхность сейчас была прозрачной. В комнате никого. В истинном зрении кора гиганта отливала рубином, а космос насытился красками — теперь Лёха видел сотни звёзд, будто смотрел на них в инфракрасном диапазоне. Но удивило его не это. Он вдруг осознал, что видит магнитное поле исполина — оно под воздействием потока плазмы колыхалось и шло волнами.

В помещении был кто-то ещё. Сумрак ощущал чужое присутствие, но никого не видел. Тогда он переключился на обычное зрение — у самого основания купола, в месте его смыкания с полом, появилась фигура человека. Лёха призвал истинное зрение снова — и фигура пропала. Сумрак вспомнил, как отреагировала Мия, когда Лёха смотрел на неё сквозь этот взгляд, как стыдливо она прикрывалась рукой. Вспомнил и её защиту, когда в истинном зрении она становилась прозрачной. И догадался, чью фигуру видит сейчас обычным зрением — это был Лас.

Он обернулся. Вспышка в магнитосфере гиганта озарила его лицо: острые скулы, пепельные волосы, цепкий взгляд — но в них появилось что-то новое. Что-то тяжёлое. В глазах будто поселилась глубокая тоска. Впрочем, Лас быстро взял себя в руки — и тень схлынула, словно её и не было, осталась лишь привычная натянутая маска. Маска молодого человека, за которой скрывались сотни, а быть может, и тысячи прожитых лет. Лёха понял это с абсолютной, леденящей ясностью и направился к нему.

— Добро пожаловать, Алексей, — сказал Лас.

Тон его показался Лёхе нарочито официозным, но при этом Лас криво ухмыльнулся — странный, сбивающий с толку контраст.

— Смею предположить, что общение с Виром тебя утомило, — Лас отвернулся к лунному пейзажу.

— Он ещё хуже старика, — скривился Лёха, приблизившись.

— Сэнрин, называй его — Сэнрин, — вежливо попросил Лас, но в голосе его звучал приказ. — Этот человек многое для меня сделал.

— Ладно, — Сумрак пожал плечами. — Но там, на вершине, мне показалось, что ты его не сильно жалуешь. Ты ему угрожал.

— Пустое, — отмахнулся собеседник. — Это была игра, рассчитанная на уши Лоэн.

Лёха поравнялся с Ласом и посмотрел на космос истинным зрением. Он молчал. Говорить почему-то совсем не хотелось.

— Знаешь, — нарушил тишину Лас. — Лоэн вовсе не такая. Отец запудрил девочке мозги. Вероятно, после моего изгнания он сделал наследницей её — а это то ещё счастье, скажу тебе.

Лёха молчал.

— Понимаю, — Лас слегка склонил голову. — Но знай: она выбрала тебя, а это дорогого стоит. Если бы это случилось до…

Лас запнулся, подбирая слова, но, вероятно, решил не вдаваться в подробности, продолжив:

— Я бы принял её выбор. Лоэн из тех, кто не разменивается на мелочь. Извини за метафору.

— Угу, — буркнул Лёха. — Естественно не разменивается. Я ей… вам зачем-то понадобился — выбор тут вполне очевиден.

— Нет, — Лас мотнул головой. — Тебя могли бы просто забрать. Силой. Поверь, они уже так делали и не раз. Лоэн хотела, чтобы ты прошёл сам. Наверное, видела в тебе что-то, что ей откликнулось.

— Видела жертву, — хмыкнул Лёха. — Чтобы принести божеству?

Лас окинул Сумрака тяжёлым, раздражённым взглядом. Лёха ощутил исходящую от него угрозу — как тогда, на плато у вышки.

— Ладно, — сказал Лёха. — Допустим. Но тогда, получается, мне стоило идти с ней?

— Так бы и вышло, — ухмыльнулся Лас. — Благо между вами встал я. Что уберегло вас обоих от непоправимого.

— Не пойму, — Сумрак нахмурился.

— Отец. Наш отец всему виной. Он обезумел и не ведает, что творит.

Лёха кинул быстрый взгляд на очередную вспышку. Новые вводные ему не нравились ещё больше, чем старый вариант: Алёна-Лоэн его использовала — это просто и понятно. Да, обидно, но так порой поступали люди.

— Пусть так, — Лёха решил не тревожить свежую рану. — В принципе, уже не важно, раз я тут, с тобой, а не там — с ней. Скажи: зачем я вам? Зачем мы вам? Только избавь меня, пожалуйста, от высокопарных речей об истине.

Лас повернулся к Лёхе.

— Давай для начала я тебе кое-что покажу. — И не дожидаясь согласия, изгнанник схватил Сумрака за запястье.

Мир вспыхнул. Дёрнулся. Пол поменялся местами с потолком — и Лёху понесло прочь от газового гиганта. Скорость всё увеличивалась, а звёзды, мелькавшие в боковом зрении, превратились в длинные светящиеся росчерки. Взгляд сузился, а через миг Сумрака вышвырнуло на знакомый холм с раскидистым клёном. Внизу расстилалась долина, залитая солнцем. Ровные прямоугольники полей и город из белого камня с охряными черепичными крышами. Пахло корицей и нагретой землёй.

Ласа он увидел под сенью клёна. Изгнанник лишь поманил Лёху рукой, и, не дожидаясь реакции, направился прочь от города. Сумраку ничего не оставалось, как пойти следом. Миновав несколько полей, Лас сошёл с дороги на тропу, которая вилась в низине вдоль звонкого ручейка. Тут начинался густой лес. Пахло прелой листвой и лесной ягодой. На ветках скакали белки, где-то высоко в кронах перекликались птицы. Лёха прихлопнул комара на щеке и смерил взглядом кровь на ладони. Всё было настолько реальным, что Сумраку захотелось припасть к воде и напиться. Сорвать пригоршню спелой земляники, ковром стелившейся вдоль тропы. Но Лас шёл быстро, а потому пришлось торопиться. Потеряться тут Лёха не хотел — нутром чувствовал незримую, будто разлитую в самом воздухе опасность. Казалось, этот мир дышал спокойствием, но в основе его таился изъян.

Лас всё ускорялся. Лёха перешёл на бег, но угнаться за ним никак не мог. В какой-то момент спина изгнанника мелькнула за стволом граба — и Лас исчез. Сумрак ускорился. Помчался по тропе, но Ласа нигде не было. Тогда Лёха позвал его — отклика не последовало. Лёха закричал, но спугнул лишь птиц. Изгнанник пропал.

Сумрак, обессилев, рухнул на сырую землю. В груди полыхало огнём. Плюнув на поиски спутника, Лёха спустился к ручью и вволю напился холодной воды. Закинув в рот пригоршню земляники, огляделся. Птицы умолкли. Пропали белки и прочие мелкие зверьки. Не гудел комар над ухом. Лес застыл в звенящей тишине.

Подул слабый ветерок, принёсший до боли знакомый запах. Лёха призвал истинное зрение — и увидел в прорехах между стволов яркие всполохи. А затем на тропинку бесшумно выплыла белая тень. Сумрак вернул себе обычное зрение и задохнулся — сердце сжалось. С тропы на него смотрел призрак. Как две капли похожий на ту жуткую тварь с опушек в мире Часового Перевала. Призрак расставил удлинённые руки и закричал. Нет — взвыл. Так, что у Лёхи заложило уши.

Сумрак побежал.

Деревья проносились мимо. Тропа извивалась, а мокрая земля предательски ускользала из-под ног. Призрак продолжал выть, но не преследовал. Лёха нёсся и нёсся вперёд, пока лёгкие снова не стали рваться на части. Но стоило ему остановиться, как на тропу выскочил иной. Лёхе не требовалось призывать истинное зрение, чтобы понять это — он просто знал. Тварь припала к земле, изготовившись к прыжку. Лёха инстинктивно потянулся к мачете на поясе, но оружия при нём не оказалось.

Иной прыгнул. Лёха длинным кувырком ушёл с линии атаки, больно стукнувшись плечом о выпирающий корень. Вскочил на ноги и лицом к лицу встретился с ещё одним. Второй иной ударил наотмашь — и мир заволокло багровой пеленой, а потом пришла тьма.

Лёха открыл глаза — над ним нависал купол, по поверхности которого пробежала рябь от очередной вспышки в магнитосфере газового гиганта. Сумрак мельком взглянул на Ласа, безмятежно смотрящего вдаль, и провёл рукой по щеке. Кожа до сих пор пылала от удара когтей иного.

— Что это было? — спросил Лёха.

— Мой дом, — печально вздохнул Лас, повернув голову. — Вернее, то, чем он стал.

— Как-то не сильно похоже на развитую цивилизацию, — скептически заметил Лёха.

— На то есть причины, — Лас снова перевёл взгляд на лунный пейзаж. — Тот город — нынче пограничный оплот. В твоём языке есть термин — средневековье. И это единственное, что смогло остановить распространение Тлена. Мы перепробовали множество разных способов, но Тлен захватывал города, обращая всё живое в… иных?

Лас замолчал и посмотрел на Лёху, словно ждал ответа. Сумрак пожал плечами.

— Пожалуй, это самое точное определение, — изгнанник кивнул в такт своим мыслям, и продолжил: — Тлен, словно лишайник, распространялся всюду. И ничто не было в силах его остановить. Впрочем, чему удивляться, ведь иные — это технология Стражей. И лишь отказ от знаний смог замедлить, а кое-где, даже остановить Тлен. Сэнрин — даст же Эдлир ему долгих лет жизни — нашёл выход. В дни своей молодости, одержимый жаждой странствий, только он посещал миры с низким уровнем развития. Мы же, в погоне за знаниями и прочими откровениями, забирались в такие глуби мироздания, о которых ныне страшно и подумать.

— «Мы» — это кто? — Лёха воспользовался моментом, решив вытянуть больше информации. — Ваш мир. Как у вас всё устроено?

Лас устало махнул рукой.

— Да не важно. «Нас» уже давно нет. Остались только жалкие осколки. Я изгнан, Лоэн пытается быть полезной отцу, Мия… ну она просто Мия. Другие же разбрелись по мирам. Впрочем, есть и такие, кто не был готов расстаться с технологией. Быть может, они ещё борются, а быть может, нет.

— Вы — это власть? — Лёха приподнял бровь.

Лас иронично улыбнулся.

— Считай так, если угодно.

— Ладно, допустим, — кивнул Сумрак. — Ты показал мне что? Как иные убивают? Этого я насмотрелся вдоволь.

— Я хотел, чтобы ты почувствовал, — сказал Лас. — Неужели ты не ощутил это?

Лёха задумался. Да, было что-то такое в том умиротворённом лесу. Какая-то скрытая угроза. Странное всепоглощающее чувство беды, которое отнимало волю.

— Да, ты это ощутил, — кивнул Лас. — Это и есть Тлен. Он впивается в тебя незримыми иглами и медленно вытягивает душу, а потом заполняет пустую оболочку первозданной тьмой.

Сумрак молчал, переваривая услышанное.

— Ты сказал, что иные — это технология Стражей? — переспросил он. — Стражи — они что? Зло?

— Не цепляйся за слова, — скривился Лас. — Это красивая метафора, не более. Да, Стражи поделились с нами частью знания, но я подозреваю — лишь крупицами. То, что работает в узком месте — в зоне перехода, — здесь не работает.

Изгнанник широко повёл рукой, указывая на окружающее пространство, и продолжил:

— Иные — это, своего рода, фильтр. Таким способом Стражи отсеивают тех, кого пускать не хотят по тем или иным причинам. И они же — иные — являются подлинной угрозой. Эта угроза двигает вперёд, вскрывает самые потаённые уголки сознания. Я называю это — Взором Стража. От него не скрыться.

— Сэнрин говорил нечто подобное, — вспомнил Лёха. — Но погоди, а как же тогда Катя и Саша?

Лас нахмурился.

— Ну, те две девушки, которые были с Мией, — пояснил Лёха. — Катя чуть не задушила меня, когда я в первый раз попал в мир Перевала. Я видел её потом на сходке рлевиков. А ещё у неё есть сова. Сова-то и напала на Жеку, заразив его… инаковостью.

Лас медленно вскинул бровь.

— Ну, блин, — Лёха окинул комнату взглядом, пытаясь подобрать слова. — Ну, короче, мы с Жекой нашли Мию в нашем мире — это был какой-то ивент ролевиков. Там, в доме, когда она мне показала Алё… Лоэн, были ещё две девушки… Ох, ну ты не врубаешься?

— Стражи позволяют Мие больше, чем другим, — кивнул Лас. — В некоторых мирах у неё есть доступ к технологиям, которые для нас, включая Лоэн, закрыты. Она способна немного нарушать правила. Вероятно, ты повстречал её… хм, спутниц? Да, это подходящее слово. Не бери в голову. Они не иные. И сова тут вовсе ни при чём. Мия позволяет себе разные шалости, пользуясь благосклонностью Стражей. Она находит вас и толкает к Часовому Перевалу. И раз ты стоишь передо мной — у неё это неплохо выходит.

— Да уж, — буркнул Лёха. — А что с Жекой? Что с моим другом? Ты сказал: на нём метка. Я её тоже видел в истинном зрении.

— Его отсеяли, — изгнанник развёл руками. — И поставили метку. Мия таких тоже должна игнорировать, но, быть может, что-то поменялось. Я давно не в семье.

На последнем слове Лас сделал особый акцент.

— Это я виноват, — Лёха устало вздохнул и отвернулся. — Я его затянул туда с собой. Он ничего не помнил.

— А, понимаю, — Лас произнёс это отстранённо, словно разговор ему наскучил.

— Но ты ему дал шанс, — Лёха встрепенулся, вспомнив слова изгнанника на вершине горы у портала. — Ты сказал, что он может «смыть» метку.

— Может, — Лас кивнул. — Но есть нюансы. Всё зависит от планов Лоэн, отдаст ли она его отцу…

Лас недоговорил. Сумрак внутренне напрягся.

— Что вы с нами делаете? —  Лёха взглянул на собеседника с вызовом. — Говори!

Этот вопрос давно крутился у него на языке, но после всего услышанного сегодня Лёха боялся ответа.

Изгнанник оценил Сумрака холодным, изучающим взглядом: так смотрит отец на нерадивого ребёнка.

— Когда в наш мир пришёл Тлен…

— Я не про это спрашивал! — Лёха сжал кулаки.

— Когда в наш мир пришёл Тлен, — повторил Лас, и его голос приобрёл металлический оттенок, звуча теперь прямо в сознании, — мы сумели его остановить, отбросив цивилизацию на тысячи лет назад. Мы построили города, окружив уцелевшую часть мира кольцом из них и переселили туда людей. Это дало нам возможность сохранить часть технологий в столице. Те, кто остался, стали искать способы исправить ситуацию. Тлен пришёл в наш мир не сам по себе. Некто из нас заглянул туда, куда не следовало, и принёс в наш мир технологию Часового Перевала. Стражи безмолвствовали. Отец решил, что это их кара и приказал казнить того, кто совершил эту оплошность…

Лас прервался, погрузившись в воспоминания.

— Нет, это был не я, — сказал он. — Впрочем, это уже не важно. После прихода Тлена утекло много воды. Отец наделал глупостей, как и все мы. Вероятно, это и свело его с ума. Стражи установили свои странные порядки: есть такие миры, куда просто невозможно пройти. Многие из нас отдали жизни, чтобы пробиться через их заслоны, но правило второго раза распространяется на всех, и мы не исключение. Мы искали ответы повсюду, заглядывали в каждый мир, но, как выяснилось, искали не там. Чудом мы нашли вас. Ведь, как я уже говорил, мы путешествовали по тем мирам, чьи цивилизации считали себе ровней или выше. Выяснилось, что вы, земляне, можете проходить туда, куда нам путь заказан. Отец, не найдя ничего лучше, стал отправлять вас наперекор всем правилам. Без подготовки, прямо в жерло. Естественно, никто не возвращался. Мы даже не могли знать — проходил ли кто-то Часовой Перевал. А отец всё слал и слал. Я воспротивился. Стал в тайне от него перехватывать землян — за что и был изгнан.

— Об этом говорил Сэнрин: одни помогают, а другие мешают? — догадался Лёха.

— Да.

— Но почему он не мог рассказать всё сразу? — Сумрак развёл руками. — Стар… Сэнрин разговорился лишь под конец, когда знал, что мне обратной дороги нет. Он даже угрожал — мол, если я пророню хоть слово, ребята останутся там навсегда.

— Потому что мы нарушили очень много правил, и земной Перевал в буквальном смысле истончился — считай это иммунным ответом системы. Отец брал, я мешал. Лоэн и Мия позволяли себе всё больше вольностей. В какой-то момент дошло до того, что в ваш мир обратно возвращались те, кто помнил и знал слишком многое. А это нарушает баланс. Мы попытались взломать систему — система отреагировала. Поэтому мы стали действовать аккуратнее.

Лёха замолчал. Лас не торопил его. Отвернулся к звёздам, дав ему время.

— И… и что теперь будет с ребятами? — тихо спросил Лёха.

— Птички нашептали, что в логове зверя грядут перемены, — уклончиво ответил Лас. — Вероятно, безудержная глупость отца привела к появлению этих вестников, и в столице кто-то всерьёз задумался. Так что, и мне это кажется наиболее вероятным, твои друзья займутся тем же, чем занимаемся мы — поиском.

— Кто такие эти вестники?

— Не знаю, — Лас пожал плечами. — Но Стражи их пропускают так же, как и нас. На контакт вестники не идут. Идущих путём устраняют. Какие цели преследуют — непонятно. Что характерно, их присутствие замечено практически во всех известных переходах.

Лёха почувствовал, как подкашиваются ноги, и ухватился за ближайшую панель.

— Не дрейфь, парень, — Лас подошёл и по-дружески хлопнул Сумрака по плечу. — В столице ещё остались те, кто верен мне. Я замолвлю словечко за твоих друзей.

Лёха поднял взгляд. В глазах изгнанника играл живой огонёк — тот, который Сумрак прежде там не видел.

— А что насчёт меня? — спросил Лёха.

— Ты готов, почти готов, к приключениям, — едва улыбнулся Лас. — Идём, я познакомлю тебя с остальными.

Сумрак нахмурился.

— Некоторых из них ты уже знаешь, — добавил Лас и направился к выходу.

Купол дрогнул, затемнившись. Лёха вдруг совершенно чётко осознал, что его втянули в водоворот чужих игр. Отсидеться не получится.

Но кроме рюкзаков и молодецкой удали у нас ничего не было за душой. Стали думать, гадать. Тогда с интернетом было не так вовсе: идти в сеть за инфой — такое себе; реально в 2009-м совет можно было только на форуме получить, ну, или узнать направление, куда и с какой скоростью тебе двигаться.

Короче. Поскольку мама моя — жена опытного туриста, озадачил я её на тему: что брать из еды. Общий расклад я знал: тушёнка, консервы, крупы. Но сколько этого добра брать на неделю — категорически непонятно. Мама достала с антресолей старые книги по туризму и выписала оттуда раскладку. Советские туристы, видимо, были здоровее нас раза в три. Сейчас точно не вспомню цифры. Взяли мы по килограмму риса, гречки и пшена. Ещё что-то было.

Пока Миха тягал с рынка крупу и консервы, мы с Романом раздобыли у отца ещё одного нашего друга советскую палатку: тропическое исполнение, 12 кг веса, двухслойная, дуги — можно вместо лома использовать. Мы гордились. Пока не взвалили рюкзаки на плечи, но это было потом.

В чём идём в поход? Правильно — в кедах. И в джинсах из секонда. Всё это приобрели. Миха взял себе какой-то современный рюкзак, который в первый же день разошёлся по шву. Мы с Романом — с отцовскими брезентовыми рюкзаками типа «колобок». Котелок приобрели. Ножики — от волков отбиваться, ясное дело. Роман флягу советскую у старьёвщиков выцепил: запах у воды из неё такой — специфический. Ну кто знает, тот поймёт. Лопатку я одолжил у бабушки — типа сапёрную-огородную. Она была посеяна в первый же день.

Я вызвался в навигаторы. Надыбал в сети советские карты Генштаба 80-х годов, километровку — классика. Распечатали, упаковали в скотч. Справились. Компас был — ещё отцовский. За каким-то хреном взял монокуляр. В лес. Ну ладно.

Каремат? Не, не слышали. Старый плед. Шлёпки, как же без них. Какие-то тёплые вещи. Свитер у меня был хороший — он потом и выручил. Рюкзак у меня маленький был, и я обвесил его всем чем можно — котелок звенел и лупил по ягодицам.

Добрались до вокзала. Нас сразу приметил мутный мужичок:

— Копать едете?

Ну да, видок у нас был ещё тот.

Сели в электричку. Добрались. Вышли. Тут случился неприятный момент с местным линейным отделом тогда ещё милиции, не суть. Мурыжили долго: больно похожи мы были на каких-то разыскиваемых, даже кто-то типа на опознание приходил. Отпустили. Настроение — в минус, в рюкзаках всё вверх дном.

Прём. Городок проскочили, ловя на себе странные взгляды.

Вышли в лес — и тут, как сейчас помню, в нос ударил насыщенный запах хвои. Я в тех местах не бывал лет десять, последний раз в пионерлагере. Что-то внутри отпустило. Вот оно — Поход.

Перебрали рюкзаки. Приободрились. В путь.

Уже через полчаса я понял, что всё: плечи болят, спина колом, кеды на ногах ёрзают. Друзья тоже приуныли. А прошли мы от силы километра два.

Я включил умного. Глянул в карту — и решил идти по азимуту. На фиг тропы.

Пошли. Где-то к полудню у Михи стала отрываться лямка. Встали на привал. Перекусили. Я смотрю по сторонам и не понимаю: ни леса нормального, ни озёр. Какие-то карликовые сосёнки и болотины. Топографические карты 80-х — они красивые, цветные, с деталями и обозначениями. Только лес на них тот, что был до пожара. Сгорело там всё в каком-то году. Вокруг — песчаная пустыня и редкие островки уцелевших деревьев.

С горем пополам добрались до одного из таких островков и встали лагерем. За день прошли километров шесть, не больше.

Эта ночь выдалась спокойной: звёздное небо, напитки, консервы с колбасой. Усталость как рукой сняло. Играли в карты при свече — фонарик у нас был один на всех, китайский, на две батарейки, даже не налобный. Что ещё надо для полного счастья.

На следующий день шлось бодрее. Вышли на развилку. Я достал карту, компас — думаю. Роман сел на бревно. Я рюкзак к тому же бревну прислонил. И тут боковым зрением — что-то движется. Из бревна вылезла гадюка. Жирная, длинная. Стала обвиваться вокруг ствола.

— Роман! Змея!

Я не знал, что человек с рюкзаком может подпрыгнуть из положения сидя в полный рост. Теперь знаю. Рюкзак мой при этом так и остался у бревна. Я постучал по дереву ногой — долго, на всякий случай — и быстро схватил рюкзак. Наверное, со стороны выглядело тоже эпично.

К полудню вышли к деревушке — обжитой, с кучей пансионатов и лагерей на реке. Недалеко озёра на месте бывшего карьера. Красиво. Но мне запомнилось не это. Холодное пиво (пить вредно). Когда снимаешь старый советский рюкзак, садишься в тень и делаешь первый глоток — это намертво впечатывается в память. Ясное дело, субъективное восприятие измученного жаждой организма. Но всё равно.

Дальше жизнь налаживалась. Правда, я снова включил умного и взял азимут — и едва не завёл в болото. Благо мужик из местных, вдоль участка которого мы шли, предупредил. Повернули.

Потом был изумительный сосновый лес. Дорожка бежала под уклоном — идти благодать. Вышли к озеру. Рядом мужик пас овец. Как-то моветон. Нам хотелось к реке. Я снова — азимут. В путь.

К реке мы так и не вышли. Там всё было изрезано мелкими ручьями — ходили-ходили по лугу, пытались обойти, но никак. Вон она, река, а хрен выйдешь. Помню, сел на землю передохнуть, глянул вниз — а там кишит: пауки, мошки, букашки. Стряхнёшь со штанины и сидишь дальше. Комары пошли, но спрей был — заливали себя по полной. Впрочем, кровопийцы всё равно грызли неслабо.

Вечерело. Пошли обратно. Пастух ушёл. Мы — к озеру. А там не озеро, а прудик в камыше, вокруг лысо, дров нет. Посидели, подумали. Я уже никуда не хотел, но друзья настояли.

Идём. Вода на исходе. Луга заливные, солнце низкое, не жарит. Начало июня. Комар пищит — пока идёшь, летает рядом, но терпит. Стоит остановиться — рой.

Зашли в лес. Нашли ручей, мутный, но воды набрали. К сумеркам вышли на место, куда в последующие годы возвращались ещё раза три. Место интересное: река рядом, подход к воде хороший, правда берег илистый; ручей чистый впадает — удобно набирать; и три тополя вековых: здоровые, втроём не обхватишь.

Встали. Стали городить костёр.

— Сколько гречки кидать? — спросил Миха.

— Да хз, кружку, — пожал я плечами.

Кружка у Михи была знатная. Гречи наварили столько, что крышка не закрывалась.

Решили сделать днёвку. И вот тут пледы напомнили о себе: встали у воды, земля сырая. Я половину ночи пихал под себя все тёплые вещи. Друзья ворочались рядом. А на утро доедали гречку с муравьями. Говорят, полезно.

До обеда косили ножами траву и укладывали под палатку. Развлеклись. То ли помогло, то ли самовнушение — но следующей ночью холод от земли уже не так тянул.

На следующий день собрались идти дальше. Завтрак, банные процедуры, сбор лагеря. И — клещ. У Михи под лопаткой. Я тогда ещё не умел их снимать — верёвочка, петля, вращаешь. Просто не знал. Оторвал голову. Миха уже бледный. Надо вырезать.

Ножи дешёвые — хорошо, взял точильные камушки. В общем, операция. Без анестезии. Йод. Крепкий чай. Миха лежит калачиком. А сам накручивает потихоньку: энцефалитный или нет? Решили топать обратно.

Ну как решили. Миха решил. Я ещё уговаривал, обижался. Но не бросишь же.

Собрались. Тучки на горизонте. Ветерок. Все кислые.

Вышли в поле. Вокруг сверкают молнии. Я глянул на одинокое деревце у дороги — оно было расщеплено надвое, будто топором. Котелок болтается снаружи рюкзака. Ну, думаю — приплыли. Бежать нельзя — это как-то в памяти засело. Шли.

До леса добрались, когда уже ливануло. Выдернули тент от палатки, залезли под него. Сидим. Переждали. Поели.

Вот тут я понял, почему кеды — это полная… Ноги намокли, стелька собралась под пальцами гармошкой. Но пока я ещё шёл.

Дождь поливал нас ещё несколько раз. Встретили пастуха — спросили про электрички. Он долго нас выспрашивал, что это такое мы делали вон там пару дней назад, у реки. Мы честно сказали: к реке хотели. Мне показалось, он не поверил.

В село пришли к вечеру. До станции ещё три километра по асфальту. Ноги уже просто горели.

На станции дежурная обрадовала: ближайшая электричка утром. Тут у Михи сдали нервы — стал звонить общим друзьям, кто на колёсах. Мол, заберите. Клещ укусил.

Пацаны приехали к полуночи. Тоже красавцы: набились в машину втроём, и нас ещё трое… с рюкзаками. Поехали. В одном городке Саня попросил Димона дать порулить — и мы благополучно влетели в яму. Колесу хана. Точно помню, что меня подкинуло так, что ноги выше головы оказались, а тут сбоку ещё кто-то. Но благо обошлось. Была запаска.

Домой приехали под утро.

Миха потом сходил к врачу. Тот сказал, что голова клеща вырезана чисто и аккуратно. Прописали антибиотики. Я записал себе в навыки: полевая хирургия. Посмеялись.

На следующий год пошли тем же маршрутом. Но первый поход нас не сильно научил, так что снова были кеды и хана моим ногам. Но маршрут мы прошли со второго раза. Потом ещё лет пять ходили в походы по два раза в год.

— Спокойно, — раздался голос позади.

Сумрак резко обернулся, убрав ладонь — смазанный силуэт мелькнул в поле зрения на миг. Острая резь в глазах заставила снова закрыться рукой.

— Не дёргайся, сейчас привыкнешь, — сказал мужчина.

Голос был незнаком. Лёха положил руку на пояс в поисках рукояти мачете, но пальцы скользнули по пустым ножнам. Он отпрянул, разрывая дистанцию — тут же налетел на что-то твёрдое, потерял равновесие и грохнулся на пол. Послышался звон падающих металлических предметов.

— Тише, парень, тише. — Мужчина сделал шаг вперёд.

Сумрак рывком вскочил и стал пятиться.

— Да стой ты! — незнакомец слегка повысил голос. — Ты в безопасности.

Но Лёха продолжал пятиться короткими скользящими шагами, выставив руки: одну — впереди, контролируя незнакомца, другую — сзади в поисках опоры. Уперевшись ладонью в холодную гладкую поверхность, замер. Глаза постепенно привыкали к яркому освещению — ни ламп, ни окон Сумрак не видел: казалось, светились сами стены.

Постепенно, сквозь слепящую пелену, удалось рассмотреть детали. У стола стоял мужчина средних лет: короткий ёжик, уже тронутый сединой у висков; простой рабочий комбинезон; яркие пронзительные зелёные глаза. Незнакомец смотрел на него и улыбался — странной, чуть растерянной улыбкой.

Лёха моргнул раз, другой — и зрение обрело остроту. Но свечение всё ещё резало глаза, заставляя щуриться.

— Ну, как, лучше? — улыбнулся мужчина.

Сумрак осмотрелся. Небольшая квадратная комната. Стены облицованы белым материалом, похожим на плитку, но без единого шва. В углу слева — алюминиевый стол, рядом на полу разбросаны металлические кружки и тарелки. Два стула из композитного материала — не дерево, не металл. Цветок в пластиковом горшке и закрытая дверь без петель с электронной панелью. Под потолком — круглый светильник, из которого лился мягкий электрический свет.

Лёха ожидал увидеть всё что угодно: факелы на закопчённых стенах, свечи в канделябрах, деревянные стулья с резными ножками — но никак не это. В голове снова промелькнула мысль про эксперименты.

Незнакомец обошёл стол и стал собирать упавшую утварь, поглядывая на Сумрака.

— Где Даша? — с хрипом выдавил Лёха.

— Это новенькая?

— Со мной была девушка.

— Даша, — произнёс мужчина, будто пробуя имя на вкус. — Она там.

Он указал куда-то в сторону.

— Могу я её увидеть?

— Пока нет.

«Снова тайны…» — Лёха поджал губы, качнув головой.

— Разве что украдкой, — улыбнулся незнакомец и повёл рукой.

Из стены бесшумно выдвинулся монитор — а быть может, часть стены превратилась в него, Лёха не уловил. На экране появилась картинка: Даша сидела в похожей комнате на кушетке, болтала ногами и — что показалось Лёхе подозрительным — довольно оживлённо беседовала с миловидной девушкой в точно таком же комбинезоне, как у мужчины с ёжиком. Выглядела Даша так же, как там, на пике у портала: усталость в глазах, грязные ногти, засаленные волосы, порванная одежда. Но Сумрак не спешил верить увиденному.

— Лас говорил, что ты будешь упорствовать, — покачал головой мужчина. — Впрочем, что это я. Даже не представился. Я — Вир, техник.

Лёха молчал.

— Ну да, — кивнул Вир. — Твоё имя я знаю.

— Мы в заключении? — Лёха обвёл комнату рукой, указав на монитор — намекая на их с Дашей положение.

— Вздор, — фыркнул техник.

Сумрак попытался обратиться к истинному зрению, но оно не отозвалось. Впрочем, Лёха особо не надеялся.

— Вот. — Вир щёлкнул пальцами. — А вот это уже ближе к делу. Молодец. Только эта… хм, технология? Способность? Как тебе ближе?

Лёха молчал.

— Не важно, согласен. — Вир махнул рукой. — В общем, эта штука тут для тебя пока недоступна. И она же — причина, по которой тебе придётся побыть в… стеснённых условиях какое-то время.

— В стеснённых? — Лёхе не понравилось, как это прозвучало.

— Ты… — Вир задумался, подбирая слова — смотрел на Лёху с осторожностью, быть может, даже с опаской. — Ты убедился уже, какой коварной может быть Лоэн…

Вир взял паузу, ожидая реакции. Лёха дёрнул щекой при упоминании этого имени. Перед глазами возник образ Алёны: кареглазая, стройная, волосы собраны в аккуратный хвост, симпатичные ямочки на щеках, когда улыбается.

— Убедился, — процедил Сумрак сквозь зубы.

— Тогда ты понимаешь, что технология, которую они тебе подарили, может иметь…

Техник покрутил рукой в раздумьях.

— Баги? — Лёха язвительно ухмыльнулся.

— Хуже, — Вир картинно надул щёки. — Трояны. Или снифферы… одним словом — вирусы.

Сумрак решил не акцентировать внимание на том, как ловко Вир оперирует специфическими терминами. Это резко контрастировало с выкрутасами Мии, Ласа и Лоэн на вершине ледяной горы. Сумрак ждал средневековья и магии, а не техногенной цивилизации.

— Поэтому мы должны провести некие проверки и оградить тебя здесь от внешних контактов на какое-то время, — продолжил техник.

— А Даша тут при чём?

— У Ласа есть подозрения на её счёт. Здесь ошибки не простительны.

— Тоже трояны? — усмехнулся Сумрак.

— Нет, — Вир мотнул головой, и выражение его лица стало серьёзным. — Шпионаж.

— А старик говорил, что ответы я получу за мостом, — Лёха повёл бровью.

— Получишь, не сомневайся.

— Свежо предание…

Вир на это лишь пожал плечами. Лёха размял шею и покосился на монитор — Дашу уже уложили на кушетку и подключали датчики на присосках. Девушка беспокойства не проявляла.

— Ты всё повторяешь здесь, — сказал Сумрак. — Где это — здесь? Где мы находимся?

— О, это лучше показать, чем рассказать, — улыбнулся техник. — Идём со мной.

Он подошёл к двери и приложил палец к панели — створка с тихим шипением скрылась в простенке. Вир вышел, Лёха шагнул следом. Техник пошёл прямо, а Сумрак замешкался. Коридор расходился буквой «Т»: вправо уходил длинный тёмный рукав, терявшийся за изгибом; слева — короткий отрезок, пять дверей и створка в конце. Выход. За стеклом мелькали тени — как будто там ходили люди. Или не люди. Холодок пробежал по спине.

Вир остановился и с интересом наблюдал за Сумраком. Не торопил, не напрягался — просто ждал, будто давая Лёхе время осознать. Быть может, даже побежать или совершить иную глупость. Впрочем, бежать Лёха не собирался — бежать было некуда.

— Идём, — позвал Вир.

Лёха вздохнул и последовал за ним. Вир миновал с десяток поворотов, открыл дверь на лестницу и повёл вверх. Шёл по памяти, не обращая внимания на маркировку на стенах. Сумрак сбился с ориентиров уже на половине пути.

Лестница вывела их в большое тёмное помещение с куполообразным потолком. Пока Лёха привыкал к полумраку, Вир подошёл к настенной панели и стал водить над ней рукой. Слабое свечение окутало его ладонь, между кожей и устройством проскакивали синие статические разряды. Лицо Вира было отстранённым — будто сам он в процессе не участвовал.

Наконец техник отстранился от панели, и по своду купола пробежали алые всполохи. Миг — и он стал прозрачным. У Лёхи перехватило дыхание, ноги стали ватными.

За куполом простирался лунный ландшафт, холодный и безжизненный. У края горизонта нависал космос, чёрный и бездонный. А на его фоне, заполняя собой половину неба, угрожающе висел газовый гигант — чем-то отдалённо напоминавший Юпитер. Весь испещрён белыми, багровыми и золотыми полосами плотной атмосферы, которые медленно текли, словно краска в гигантской центрифуге. Левее и чуть выше нависал изъеденный трещинами спутник — каменный, мёртвый, — а за ним ещё один и ещё, образуя причудливую цепь, убегающую в кромешную тьму.

В той тьме мерцали звёзды. Но не так, как на Земле. Они не дрожали, а горели стабильными, колючими точками — без атмосферы, которая могла бы исказить их свет. Созвездий Лёха не узнавал. Одна особенно яркая голубоватая точка пробивалась сквозь свечение гиганта — далёкая звезда, вокруг которой, возможно, вращалась эта система. Всё остальное пространство поглощала исполинская тень гиганта и бледное едва заметное сияние его короны — цвета ядовитой меди. Даже ночь здесь не давала покоя.

Лёха знал, что именно оттуда, из короны, исходит главная опасность. Не просто радиационный пояс — плазменная аура гиганта, пронизанная бешеными магнитными полями. Иногда в ней вспыхивали слепящие всполохи — короткие замыкания в магнитосфере размером с целый континент. Тогда на ледяную поверхность спутника обрушивался ливень высокоэнергетических частиц, заставляя скалы фосфоресцировать зеленоватым светом.

— Здесь нельзя выжить… — прошептал Сумрак. — Как? Почему мы ещё живы? Это… это нереально.

— А что такое, по-твоему, реальность? — спросил Вир.

Лёха покосился на техника — тот изучал панораму скучающим взглядом.

— Этот газовый гигант реален, — Вир повёл рукой. — Его спутники, звёзды, вакуум за куполом — всё реально.

— Но излучение, — Лёха глянул на исполина. — Этих стен недостаточно, чтобы защититься. Из какого они материала?

— Это не имеет значения, — улыбнулся Вир. — Я могу свободно выйти туда.

Техник указал на лунный пейзаж. Сумрак проследил за его рукой и задумался.

— Тогда ты нереален? — предположил он. — Этот купол и стены? Я?

— Отчасти ты верно мыслишь, — кивнул Вир. — И сразу отвечу: нет, ты не умер.

Техник словно читал мысли — этот вопрос крутился у Сумрака на языке.

— Снова загадки, — Лёха тяжело вздохнул.

Очередная вспышка в магнитосфере гиганта озарила его корону. Ближайшие скалы отозвались зеленоватым свечением, по поверхности купола пробежала рябь.

— Это магия или технология? — спросил Лёха.

— Это нечто большее, — Вир снова улыбнулся.

Сумрака начинала раздражать манера общения этого человека: вкрадчивый тон, частые улыбки — будто техник общался с ребёнком. Вероятно, для Вира так оно и было, но Лёха не мог смириться с этим. К тому же ему снова не давали чётких ответов. Но вид за куполом завораживал. Впрочем, Сумрак не тешил себя иллюзиями — ему могли показывать яркую картинку, как в планетарии. Лёха успел убедиться: все эти люди, или кто там они на самом деле, любили говорить загадками.

— Ты юлишь, — сказал Лёха.

— Снова упрямство, — Вир слегка склонил голову.

— Здравый смысл, — парировал Сумрак. — Ты говоришь точно так же, как седой старик… как его… Сэнрин? Реально, нереально. Объясни уже: что тут, мать вашу, происходит и кто вы такие? За каким хреном я и прочие вам понадобились?!

— Сэнрин, — Вир цокнул языком. — Да, он любит поговорить.

— И?! — Лёха раздражённо развёл руками.

— Ты не сможешь понять истину, — вздохнул техник. — Всё, что за куполом — реально. Всё что тут — сложная система. То, что ты видишь, может быть вполне реально с точки зрения истины. А быть может, и нет.

— То, что я вижу? — нахмурился Лёха. — То есть я вижу не то, что происходит на самом деле?

— Ты видишь то же, что и я. А происходит ли это на самом деле? Разве это важно?

Лёха молча смотрел на техника. Искал что-то, за что можно было бы зацепиться, но ничего не находил — Вир выглядел настоящим. Перед Сумраком стоял обычный человек в рабочем комбинезоне со следами грязи и потёртостей.

— Можешь дотронуться, — Вир протянул руку. — Если нужно.

Сумрак проигнорировал. Внутри поднималось что-то похожее на отвращение — ко всему происходящему, к этому человеку, к самому себе. В голове всплывал образ Алёны, её губы, её тело. Лёха резко выдохнул, будто пытаясь вытолкнуть этот образ. Тошнота подкатила снизу — не от страха, а от полного краха той реальности, в которой он существовал ещё несколько дней назад.

Впрочем, кое-что он хотел уточнить.

— Ты настоящий выглядишь так же?

Вир опустил руку.

— Не понял вопроса.

— Ты сказал, что есть какая-то истинная реальность, которую мне не понять. Так?

— Ты уловил суть, — кивнул Вир.

— Какой тогда ты истинный?

— Это так не работает, — Вир с досадой поджал губы. — Когда ты видишь истину, то ничем иным кроме истины она быть не может. Истина не требует интерпретаций. Впрочем, увидеть её у тебя не получится — истина незрима. Представь себе, хм… ну, допустим у вас есть математика, так?

Лёха кивнул.

— Вот есть цифра пять. Это что? Пять яблок в корзинке, пять крючков на стене?

— Это абстракция. Я понимаю, к чему ты клонишь.

Техник прикрыл глаза на миг и одобрительно качнул головой.

— Правильно. Тебе не нужно видеть стену с крючками или корзины с яблоками, чтобы понять: если взять две такие корзины, то у тебя будет десять яблок. Но нужны вводные. Если тебе покажут корзину размером с этот спутник, — Вир ткнул в сторону небесного тела, — сможешь ли ты сказать, сколько в ней яблок, пока не посчитаешь их?

— Я могу вычислить это, если буду знать объёмы спутника и яблока, — не согласился Лёха.

— Можешь, — ухмыльнулся Вир. — Но будет ли это истина? Учтёшь ли ты все параметры?

Лёха задумался.

— Вероятно, нет, — ответил он.

— А сможешь ли ты с точностью до одной сказать, сколько звёзд во Вселенной?

— Нет.

Сумрак снова посмотрел на газовый гигант.

— А ты можешь? — тихо спросил он.

— Смею успокоить тебя, — хмыкнул Вир. — Я тоже не ведаю истины.

— Угу, — буркнул Лёха. — Успокоил.

Вир ничего не ответил.

— Ладно, — Лёха не сдавался. — Отложим разговоры об истине. Перефразирую: вы — люди?

Техник несколько секунд молча изучал Лёху.

— Извини, парень, — вдруг опомнился он. — Мне сложно упрощать. Давай я задам тебе вопрос — кажется, я понимаю, куда ты клонишь.

Лёха махнул рукой — валяй.

— Тебя волнует Лоэн? Ведь так? Ты хочешь понять, что она из себя представляет.

Сумрак непроизвольно сжал кулаки. Усилием воли заставил себя стоять смирно.

— Попробую объяснить, — Вир, казалось, улыбнулся ещё шире. — Вернёмся к математике. Итак, у нас есть две корзины по пять яблок и две стенки с крючками. Нужно узнать общее количество. Истина же в том, что формула будет одна, она незыблема. Пять плюс пять равно десять. Не важно, что мы складываем.

— Я это уже слышал, — буркнул Лёха.

— Но если сложить пять яблок и пять крючков, то у нас всё равно будет десять, не так ли?

Лёха смотрел на техника не моргая.

— Проход через Часовой Перевал… я думаю, ты уже знаком с этим термином?

— Старик что-то ворчал на этот счёт. Про часы и узкое место.

— Именно. Часовой Перевал — это, ну, из твоего лексикона… что-то вроде интерпретатора. Как бы объяснить…

— Я знаю, что это такое, — перебил Лёха. — Говори проще. Проход нас как-то меняет?

— Именно, — Вир щёлкнул пальцами. — И не только вас — любого. Часовой Перевал — это механизм Стражей. Поэтому внутри него всё равно, что перемешивать: гвозди с мармеладками, грибы с молотками, яблоки с крючками. Любая попавшая в него система конечна. Для него она — единица. Одна сущность. Но это не абстрактная цифра, а итог жёсткого отбора. Сэнрин скорее всего приводил тебе пример песочных часов, но Перевал — не просто трубка. Он выбирает тех, кого можно пропустить, а кого нет. Любая сущность, проходя через него, подвергается оценке и сводится к единой мере. К одной «песчинке» его реальности. Для Перевала ты — не набор органов и воспоминаний. Ты — одна измеренная величина. Одна история, которую Стражи взвесили и пропустили.

Лёха вдруг представил Алёну, которая менялась у него прямо на глазах — превращаясь в жуткое существо. В иного.

— Значит мы разные? — спросил он. — Но Перевал нас складывает, приводя к общему?

— Безусловно. Но это ничего не меняет. Вообще. Возможно, мы — люди, а вы — гротескные амёбы, а быть может, наоборот. Или мы и вы — одно и то же. Узреть эту разницу невозможно. Вот она — истина. Через Перевал могут заглянуть только Стражи. Мы же, пройдя через него, видим то, что позволяют они. Вероятно, это некий баланс.

Лёха нахмурился. Вир начинал утомлять его.

— Сказал бы просто: «вы люди» — и всё. Зачем так усложнять?

— Мне сложно упрощать, — повторил техник, пожав плечами.

Лёха взъерошил волосы и устало зевнул.

— Всё равно хрень какая-то, если честно.

— Понимаю, — кивнул Вир. — Это сложно.

— Но кто тогда эти Стражи?

— Не знаю, — взгляд Вира внезапно стал серьёзным. — Всё чем мы пользуемся, всё, что тебе кажется магией, — это их технологии. Практически никто из нас не помнит, как эти знания к нам попали. Бытует мнение, что Стражи сами явились когда-то и передали их. Может и так.

— И что вы? Не нашли ничего лучше, как воровать людей из других миров? Кстати, о мирах. Этот переход — телепортация, кротовая нора? Мы в одной Вселенной или это параллельные миры?

— Вот тут не скажу — сам не знаю. Это к Ласу или Мии, они в таких вопросах куда больше разбираются. Я техник. Не более.

— Как для техника — ты до хрена знаешь, — улыбнулся Лёха — наверное, впервые с момента перехода.

— Сочту за похвалу, — Вир улыбнулся в ответ. — А насчёт воровства людей — это ты зря. У всего есть причины. Но об этом лучше потолковать с Ласом.

Лёха вздохнул и повернулся к газовому гиганту. Вопросов задавать больше не хотелось.