Лига Сказок

И вот однажды вечером к высохшему берегу пришли двое: белая лисица с серебристым кончиком хвоста и старый сэмисэн в её лапах. Это были Юки и Хару. Их привёл сюда шепот отчаяния, вплетённый в песнь иссохшего тростника.

«Ох, и непоседа, — вздохнула Юки, осматривая каменную спираль, вокруг которой с бешеной скоростью крутилась вода, не принося пользы. — Сила у него есть, а мудрости — с чашечку блюдца».

«Он не злой, — тихо отозвался Хару. — Он просто… одинок и не знает, куда девать свою энергию. Его песня — это песня озорного, но пустого водоворота. Её нужно перенаправить».

Подойдя к самой кромке воды, Юки коснулась лапой влажного ила. Хару зазвенел струнами — лёгкой, игривой мелодией, похожей на прыжки головастиков. Из воды тут же показалась блюдцеобразная голова Гуругуру с хитренькими глазами.

«О! Новая игрушка! — проскрипел каппа. — Лиса с лютней! Сыграй что-нибудь весёлое, а то я свою плотину ещё выше соберу!»

«Мы сыграем, — сказала Юки, и в её голосе не было ни капли угрозы, только любопытство. — Но сначала давай договоримся. Мы споём три песни. Если они тебе понравятся, ты выслушаешь нас. Если нет — делай со своей спиралью что хочешь».

Гуругуру заинтересовался. Игрушки, которые с ним договаривались, были редкостью. «Ладно! — булькнул он. — Но только если будет очень-очень интересно!»

Первая песня была песней Истока. Хару заиграл мелодию тонкого, звонкого ручейка, рождающегося высоко в снегах. Юки своим лисьим голосом пела о том, как ручеёк, резвый и быстрый, как каппа, прыгает по камням, шутит с ольхой и будит спящие фиалки. Гуругуру слушал, подперев голову лапками. Ему понравилась часть про шалости.

Вторая песня была песней Великой Реки. Звуки стали глубже, мощнее, величавее. Это была песнь о силе, которая не крутится на месте, а несётся вперёд, кормит поля, даёт приют рыбам, крутит жернова мельниц и ведёт лодки к морю. Песнь о том, как каждый ручей находит свой путь, чтобы стать частью чего-то большего и полезного. Гуругуру нахмурился. Это звучало… ответственно. И не очень-то весело.

«Скучно! — крикнул он. — Где прыжки? Где вихри?»
«Погоди, — сказала Юки. — Вот третья песня. Она — о тебе».

Третья песня началась тихо. Это была не мелодия, а скорее ритм. Хару извлёк звуки, похожие на тихое бульканье, на мягкий плеск воды о гладкий камень. Юки не пела, а нашептывала, и её шёпот смешивался со звуками сэмисэна:

«Вода, что спит в глубоком омуте, помнит песню луны…
Камень, отполированный вековым теченьем, хранит тепло солнца…
Сила, что кружится без цели, устаёт и грустит…
Но та же сила, направленная в русло, становится музыкой для рисовых полей, танцем для лодок, улыбкой для детей у берега…
Даже самый озорной ручей хочет, чтобы о нём слагали благодарные песни, а не дразнили испуганным шёпотом…»

И тут Хару начал играть главную мелодию — «Колыбельную Текущей Воды». Это была та самая песнь, которую поют речные духи, убаюкивая непоседливые ручьи. Мелодия гипнотическая, плавная, неудержимая, как само течение. В неё были вплетены зовы дальнего моря, шелест рвущихся к воде корней и благодарный гул земли, получающей влагу.

Юки сосредоточила всю свою магию на серебристом кончике хвоста. Она не приказывала воде, не боролась с каппой. Она направляла музыку. Звуковые волны от струн Хару, усиленные её силой, пошли не по воздуху, а по самой воде. Они мягко, но настойчиво стали огибать каменную спираль Гуругуру, выстраивая невидимый, идеальный путь — то самое забытое русло.

Гуругуру хотел было запротестовать, но… музыка охватила его. Она была не грубой, а убедительной. Она говорила с самой его водяной сущностью. Он чувствовал, как его собственное беспокойное нутро начинает подстраиваться под этот плавный, могучий ритм. Смотреть на свою бестолковую спираль стало… неловко. Как будто он нарисовал каракули на прекрасной картине.

«И… и что теперь?» — спросил он, уже без скрипа в голосе.
«А теперь, великий мастер водоворотов, — сказала Юки с лисьей улыбкой, — давай сыграем вместе. Ты ведь сильный. Помоги воде найти дорогу. Не ту, что была, а новую, еще лучшую. Такую, чтобы и полям хорошо было, и тебе было где порезвиться на повороте».

Идея стать не разрушителем, а соавтором, «великим мастером», пришлась Гуругуру по душе. С азартом, но уже без прежнего хаоса, он нырнул. Под аккомпанемент успокаивающей, но вдохновляющей музыки Хару, каппа начал разбирать свою спираль и укладывать камни иначе. Он соорудил не просто плотину, а красивые ступени-пороги, где вода пенилась и играла радугой. Он оставил глубокий омут для себя, но направил от него широкий, ровный канал прямо к полям.

Работа шла всю ночь под несмолкающую музыку. А на рассвете жители Хасиды услышали радостный, долгожданный звук — шум полноводной реки. Вода, чистая и сильная, уже бежала по каналам, целуя высохшую землю.

На главном пороге, сложенном в виде лунного серпа, сидел Гуругуру. Он не дразнился и не требовал огурцов. Он слушал, как поёт его новая река — ту самую «Колыбельную Текущей Воды», которую теперь навсегда запомнила вода.

Юки и Хару тихо удалились, оставив у реки лишь отголоски мелодии. А с тех пор каппа Гуругуру стал не бедой, а талисманом деревни. Иногда он пошалит — перевернёт пустую лодку или спутает кому-нибудь удочку. Но когда старейшины приносят к воде его любимые огурцы, он обязательно вынырнет, чтобы показать весёлый фокус с водяным колесом или помочь найти потерянную в реке вещь. И говорят, что в тихие ночи, если сесть у порогов, можно услышать, как под шелест воды вплетаются тихие переливы струн — напоминание о том, что даже самое непослушное сердце можно угомонить не силой, а правильной песней.

«Слышу, — тихо отозвался сэмисэн. — И слышу другое… Под её страхом — чистая, сильная мелодия. Мелодия её воли. Такую песню нельзя позволить оборвать».

Они нашли Аю на краю обрыва, где воды ревели, разбиваясь о камням. Юки предстала перед девушкой во всём своём лисьем величии, с серебристым кончиком хвоста, а Хару заиграл тихую, успокаивающую мелодию — песнь горной фиалки, что растёт даже на камнях.

«Мы не можем сразиться с Повелителем Туманов в открытую, — сказала Юки, когда Ая успокоилась. — Его сила — в забвении и страхе. Но мы можем дать тебе оружие другого рода. Оружие памяти и истинного чувства».

«Что я могу сделать?» — спросила Ая, в глазах её зажёгся огонёк надежды.

Хару ответил загадкой: «Найди там, где жизнь встречается со смертью, там, где земля говорит алой улыбкой, нить, что связывает миры. Принеси её нам».

Ая, знавшая каждую тропинку в лесу, поняла. Она побежала к старому кладбищу на окраине деревни, где между могил и старой ограды каждый год распускались паучьи лилии, хиганбана. Их огненно-алые лепестки, лишённые листьев, были предвестниками осеннего равноденствия, мостом между миром живых и мёртвых. Она сорвала один совершенный цветок, его тычинки, подобные длинным паучьим лапкам, дрожали от её прикосновения.

Вернувшись к Юки и Хару, она протянула цветок. Лисица кивнула. Серебристый кончик её хвоста коснулся хрупких тычинок, и они, подчиняясь лисьей магии, отделились, превратившись в тончайшие, прочнейшие нити алого света. Хару же начал играть — на сей раз не мелодию, а тихое, гипнотическое жужжание, зовущее и манящее. Это была «Песня Ткущего Паука», древняя мелодия, известная лишь инструментам, помнившим зарождение мира.

Под эту музыку нити хиганбаны ожили. Они поползли по воздуху, управляемые волей Юки и мелодией Хару, и начали плестись. Но плели они не паутину, а… кимоно. Призрачное, невесомое кимоно из алого света и памяти земли. Каждый стежок был нотой, каждый узор — фразой из баллады о любви, которую напевал Хару, вплетая в неё имя Аи и Такуми.

«Надень это, — сказала Юки. — Это не защитит твоё тело, но защитит твою душу. Его чары забвения не коснутся сердца, которое помнит истинную любовь. А мы дадим тебе то, что он забрать не сможет».

Настал день. Повелитель Туманов, Кири-но-О, явился не как чудовище, а как прекрасный, но леденящий дух в одеяниях из тумана и ночи. Его взгляд был пуст, как глубины ущелья. Ая, одетая в простое белое кимоно, под которым мерцало алое, шла к нему с опущенной головой. В руках она несла Хару, завёрнутого в ткань. Это было частью плана.

«Ты принесла музыку в мои чертоги?» — голос ёкая звучал, как шелест опавших листьев.
«Чтобы скрасить долгие дни, господин,» — тихо ответила Ая.

В призрачном дворце, где струился вечный туман, а тени не отбрасывали очертаний, Ая каждый вечер «играла» на Хару. Она лишь перебирала струны, но настоящую музыку создавала Юки, спрятавшаяся в тени и управлявшая мелодией своей магией. Они играли песни Асаго: о тяжёлой, но радостной работе в поле, о смехе детей у реки, о тёплом запахе печи, где обжигали глину. Они играли тихую, сильную песнь любви Аи и Такуми — не страстную, а глубокую, как корни старого кедра.

Поначалу Кири-но-О слушал с холодным равнодушием. Но постепенно, под действием алого кимоно из хиганбаны, которое не давало чарам места проникнуть в сердце Аи, её собственные воспоминания стали просачиваться наружу, смешиваясь с музыкой. Она начала говорить. Не жаловаться, а просто рассказывать. О первом горшке, который слепила, о том, как с Такуми в детстве нашли птенца, о вкусе клубники с южного склона. Её слова были просты, искренни и полны тепла настоящей жизни, которой не было в царстве туманов.

И случилось невероятное. Пустые глаза Повелителя Туманов, отражавшие лишь вечную мглу, дрогнули. В глубине его, в том месте, где когда-то, быть может, билось сердце, отозвалось эхо. Он сам был когда-то человеческим духом, потерявшим всё на войне и превратившим свою боль в власть над страхом других.

В ночь полнолуния, когда музыка Хару и Юки лилась особенно пронзительно, Ая, охваченная тоской, распахнула своё верхнее кимоно. Алое кимоно из паучьей лилии вспыхнуло в туманном мраке, как живое пламя памяти. Его свет не жёг, а освещал, выявляя призрачную красоту дворца и невыносимую пустоту его хозяина.

Кири-но-О вздрогнул, будто очнувшись ото сна. Он посмотрел на Аю не как на добычу, а как на живое существо.
«Эта песня… этот свет… Они напоминают мне то, что я сам заставил себя забыть, — прошептал он. — Солнечное тепло на лице. Запах земли после дождя. Имя… я забыл своё имя».

Хару взял последнюю, печальную и отпускающую аккорд. Ая, слёзы катились по её щекам, сказала: «Страдание, которое ты причиняешь другим, не вернёт тебе того, что ты потерял. Оно лишь умножает пустоту».

Повелитель Туманов долго смотрел на алое сияние, на девушку, чьё сердце осталось непокорённым, и на сэмисэн, хранителя песен. Он поднял руку — и дворец из тумана начал таять. Мгла рассеивалась, уступая место чистому лунному свету.

«Иди, — сказал он, и голос его стал просто усталым, человеческим. — Возвращайся к своему солнцу, к своей любви. И… сыграйте иногда и для меня там, в мире живых. Чтобы я помнил, как звучит жизнь».

Деревня Асаго проснулась и увидела Аю, стоящую на краю поля целой и невредимой, с сияющими глазами, а в её руках — старый сэмисэн. Рядом, едва заметной тенью, сидела белая лисица. Весть о том, что проклятие разорвано, облетела долину. Ая и Такуми сыграли свадьбу под старым кедром, а музыку для них исполняли невидимые гости: переливы струн Хару и лисьи трели Юки.

А на краю ущелья Йоми-но-Кё с той поры каждую осень расцветает необычная полянка алых хиганбана. Говорят, что если в тишине осеннего равноденствия приложить ухо к земле, можно услышать тихую, печальную, но уже не злую мелодию — песнь о потерянном и обретенном покое. Это Хару и Юки исполняют свой долг. Они играют для того, кто выбрал забвение, но теперь, благодаря алой нити памяти и мужеству одной девушки, учится помнить свет.

Юки отшатнулась, но любопытство пересилило страх. «Почему ты говоришь? И почему ты один?»

«Я был спутником слепого монаха-бива-хоси, — поведал инструмент. — Он пел баллады о богах и героях, о любви и потере. Но он ушёл в иной мир, а я остался, храня все истории в своей древесине. Без рук, что могут меня касаться, я нем. Без души, что хочет слышать, я пуст».

Тронутая его печалью, Юки пообещала: «Я буду твоими руками. Научи меня извлекать звуки».

Так началось их странное ученичество. Лисица неуклюже перебирала струны лапами, а Хару терпеливо учил её: «Эта струна — голос горного потока, эта — вздох вишнёвого лепестка, а вот эта, самая тонкая, — шёпот влюблённых призраков под луной». Юки, будучи кицунэ, обладала магией. Постепенно она научилась оборачивать свой хвост в подобие нежных пальцев, а лунный свет — в невидимые медиаторы.

Они играли каждую ночь. Юки изливала в музыку то, что видела: танцы осенних кленов, тихую беседу старых камней, полёт одинокой цапли. А Хару вплетал в её мелодии древние знания: сагу о сотворении мира Идзанаги и Идзанами, скорбь богини Аматэрас, скрывающейся в пещере, отвагу Сусаноо, усмиряющего змея Ямата-но Ороти.

Музыка их была настолько прекрасной, что привлекала слушателей из мира духов: у храма появлялись тануки и барабанили по животам в такт, белые зайцы-цукино усами отбивали ритм, а даже капризные дождевые драконы ненадолго приостанавливали свои полёты, чтобы послушать. Но однажды их услышал не тот, кого следовало.

Из чащи, где царят вечные сумерки, пришёл онрё — мятежный дух павшего воина. В сердце его засела несправедливость, а в разуме — лишь одна, навязчивая мелодия битвы и поражения. Он застыл, как тень, слушая игру Юки и Хару. И когда отзвучал последний аккорд, дух заговорил голосом скрежещущего железа:

«Твоя музыка тронула сердце, что я считал окаменевшим. Но она же разбередила старую рану. Сыграй «Мелодию Последней Битвы при Удзи» — песнь моей гибели. Только тогда я смогу обрести покой. Если откажешься, я наполню эту долину таким морозом отчаяния, что даже дубы расколются».

Юки испугалась. Она не знала ту мелодию. Но Хару, тихо зазвенев струнами, сказал ей в мыслях: «Я знаю её. Но это песня такой мощи и скорби, что она может сломать тебя, маленькая лисица. Она выжжет твоё любопытство и наполнит пеплом».

«Если я не сыграю, покой не обретут все духи этой долины, — ответила Юки. — И мы с тобой больше не сможем играть песни радости, ибо радость здесь умрёт».

И она взяла Хару в свои лисьи лапы. Дух онрё занял место перед ней, его глаза горели холодным пламенем.

Хару заиграл. А Юки, закрыв глаза, вложила в музыку всю свою душу. Не свои воспоминания, а сострадание. Она представляла не ярость битвы, а тоску воина по родному дому, не звон мечей, а последний вздох, уносимый ветром. Она пела через струны о потерянной любви, о нераспустившемся цветке сливы, оставленном в саду, о незаконченном письме матери.

Музыка лилась, страшная и прекрасная. Сосны вокруг плакали смолой, а с неба повалил снег, смешиваясь со слезами Юки. Её белоснежный мех тускнел от напряжения, будто впитывая боль столетней тоски. Струны Хару гудели, грозя лопнуть.

Когда отзвучал финальный, пронзительный, как удар клинка, аккорд, воцарилась тишина. Дух онрё стоял неподвижно. Затем с его глаз скатились две ледяные слезы и, упав на землю, проросли двумя нежными белыми лилиями — юри.

«Спасибо, — прошептал он, и голос его стал мягким, как ветерок. — Ты сыграла не песнь моей смерти. Ты сыграла песнь моей жизни, которую я забыл. Теперь я могу идти».

И дух растаял в лунном свете, обретя наконец покой.

Юки, обессиленная, упала. Её шерсть, вобравшая в себя мрак скорби, навсегда осталась ослепительно белой, но кончик хвоста, где была сосредоточена её магия, теперь отливал серебристым лунным светом, как память о той ночи. Хару молчал, его дерево было тёплым.

С тех пор Юки и говорящий сэмисэн Хару не просто играли музыку. Они стали проводниками душ, Цуки-но-бива-хоси — лунными менестрелями. Для тех, кто застрял между мирами, они играли песни, которые возвращали память о свете, о любви, о красоте утренней росы. Они не изгоняли скорбь — они превращали её в тихую, светлую печаль, которую можно отпустить.

И говорят, что до сих пор в ночи полнолуния на горных тропах можно услышать чистый перелив струн и увидеть мелькнувший среди кедров серебристо-белый хвост. Это значит, где-то невысказанная история обрела свой голос, а одинокая душа — путь домой, убаюканная вечной песней лисицы и говорящего сэмисэна.

И да, в оригинале Соня (как и гусеница с трубкой) - ОН.

4. Шляпник ( в оригинале он не Безумный Шляпник, а просто Шляпник). Только негр.

Обернись в детство, взгляни по-новому.

В посте использованы материалы с сайта Курия Сергея Ивановича - https://www.kursivom.ru/%d1‡%d0%b5%d1Ђ%d0%bd%d0%be%d0%ba%d0%be%d0%b6%d0%b0%d1%8f-%d0%b0%d0%bb%d0%b8%d1Ѓ%d0%b0-%d0%b2-%d1Ѓ%d1‚%d1Ђ%d0%b0%d0%bd%d0%b5-%d1‡%d1ѓ%d0%b4%d0%b5%d1Ѓ/