Проклятое призвание. 51. Депресняк⁠⁠

Это не пипец, это не пипец.

Это всё пока что лишь отстой, но не пипец,

Не пипец пока что точно,

Поживём ещё, малец.

Масяня

Отходила я от скандала тяжело. Конечно, с точки зрения здравого смысла ничего другого и быть не могло, но здравый смысл волновал меня сейчас меньше всего. Да что там, я вообще забыла о существовании такой штуки.

Очередной виток моей депрессии выдался на выходные. Я вышла из всех соцсетей, заперлась дома, обложилась бумагой и карандашами и попыталась уйти в работу. Получилось так себе. В голове кружились подробности последней встречи с Виком, подробности всех последних встреч – годы моей жизни, потраченные в пустоту.

Вместо рисования я лежала в кровати и страдала.

Звонил Рустам. Писал Дэн. Писал Войцеховский. Писал Митька. Все так или иначе хотели со мной связаться – я не хотела связываться ни с кем. Только периодически подходила к смартфону, проверяла мессенджеры, удовлетворенно, как сытая кошка, смахивала сообщения с экрана.

И возвращалась обратно в постель – плакать и злиться.

В постели было необычайно уютно. Теплый пушистый плед успокаивал не хуже любовника. Я вернулась в зону комфорта и с ужасом думала о том, зачем вообще из нее выползала.

Умный человек так бы никогда не поступил.

Не выходи из комнаты, не совершай ошибку.

Есть у меня черта, хорошая для художника и весьма неоднозначная для человека, – способность зацикливаться на чем-то до полного истощения. В своем новом безумии я начала делать странные вещи.

Зашла на сайт местного репродуктивного центра. Оказалось, в нашей стране можно воспользоваться услугами донора спермы без всяких медицинских показаний. Достаточно желания. Я изучила расценки – они были вполне посильны даже для меня. Несколько месяцев экономии, и я могла бы наскрести на процедуру…

При этой мысли меня мороз продрал по коже.

После этого я начала гуглить сайты с детьми-сиротами. Тут преимущество было в том, что их не надо было рожать. И тратить деньги на всякие сомнительные медицинские манипуляции.

С фотографий на сайтах брошенных детей на меня глядели ангельские личики ни в чем не повинных созданий. Я разглядывала их со смутной смесью восхищения и суеверного ужаса. Мысль о том, что придется нести ответственность за такое маленькое, беспомощное существо ввергала меня в панику. Нести ответственность в полном одиночестве…

Да, я хотела ребенка, но не такой же ценой.

Так прошло дня три. В прокрастинации, нытье и бесплодных мечтах, обрываемых моей же трусостью. Я упивалась отчаянием до посинения, во всем мире, кажется, не было существа несчастнее. Мелькали даже мысли о самоубийстве, хотя вроде бы никаких особых оснований для этого не было – просто потому, что не случилось ничего нового. Все же было предсказуемо, в общем-то.

Однако ничто в мире не может длиться вечно, невозможно было вечно и страдать. Я приходила в себя. Слушала смешные песенки, хохотала, пугая соседей. Отчаяние отступало, словно спугнутая черная птица. Жизнь продолжалась.

А потом заболел ребенок Ляськи.

Лешка, муж, был в командировке. Свекровь не могла ей помочь, она была занята с другим внуком, младенцем. А Ляське нужно было на прием со старшим к неврологу, когда у младшего поднялась температура 38… Вот она и написала, попросила прийти, посидеть с мелким.

Разумеется, я не стала отказываться. Мелькнула даже мысль, что мне неплохо начать «тренироваться» на чужих детях. Ведь опыта-то никакого.

Когда я пришла, ничего страшного уже не было. Мелкий смотрел мультики, лежа в кровати. Ляська со старшим собирались на выход.

– Ой, спасибо, Ань, как ты меня выручила, – с искренней признательностью принялась благодарить она. – С меня причитается.

– Да ладно, делов-то, – пробормотала я, снимая пальто. – Наверно, для этого и существуют друзья, чтобы хотя бы иногда помогать друг другу…

Подруга с ребенком ушли, и я осталась в квартире одна.

Мирон не капризничал, не плакал, хотя без мамы ему явно было не очень уютно. Светловолосый, голубоглазый, этот малыш так и просился на бумагу. Я задумалась о всех тех художниках, которые сделали себе имя благодаря детским портретам. Большинство таких работ казались мне необыкновенно слащавыми и даже китчевыми. Но не все. В некоторых действительно был виден талант, любование природой, жизнью… Несмотря на избитость этой фразы, дети – наше будущее. Другого ведь не будет.

Наверно, поэтому они так красивы и умилительны, как котики. В них есть надежда – надежда на то, что завтра будет лучше, чем сегодня. На то, что следующее поколение окажется умнее, мудрее и не будет скакать по тем граблям, что предыдущие.

А еще я, кажется, чуть ли не впервые позавидовала Ляське… У нее было то, чего не было у меня. То, что раньше всегда пугало и вызывало скорее отторжение… но, наверное, то, в чем был настоящий смысл.

Возможность жить для других.

Чувствовать себя нужной.

Не только любителям живописи, большинство из которых я даже не знаю, и которые по сути являются совершенно посторонними людьми…

Да, без зрителя, без реципиента все это не имеет смысла. Но ведь и любить его только за то, что он восхищается твоими картинами, невозможно.

Да и нужно ли это?

Три часа, пока отсутствовала подруга, пролетели незаметно. Я поила Мирона какао, играла с ним в ладушки, а когда он заснул, просто сидела рядом. Думала о том, что хочу такого ребенка. Такого красивого, такого безупречного… А самое главное, моего. Такого, которого не надо ни с кем делить.

– О, мелкий спит, – приветствовала меня вернувшаяся мать семейства. Она выглядела сосредоточенной и немного уставшей. – Очереди в поликлиниках – это что-то… Даже святого выведут из себя. Как тут дела, нормально?

– Да, все хорошо, – я поднялась с кровати. – Рада была помочь.

– Пошли пить чай, – подруга чмокнула меня в щечку. – У меня есть имбирное печенье.