Михаил Крейнцин: я - разведчик (Часть 4. Окончание)⁠⁠

(Михаил Крейнцин: я - разведчик (Часть 1))

(Михаил Крейнцин: я - разведчик (Часть 2))

(Михаил Крейнцин: я - разведчик (Часть 3))

– Из Вашего курсантского батальона Московского пехотного училища имени Верховного Совета кто-то еще дошел до Кенигсберга именно в составе 51-й стрелковой дивизии?

– Человека три-четыре, кроме меня… Один был в разведроте дивизии, один товарищ по фамилии Шаталин подался в политработники, стал комсоргом в артполку, Харитонов был в минометчиках, а других... За период времени почти два года все или погибли, или выбыли из дивизии по ранению. Передовая – это конвейер смерти. Очень мало кто в стрелковой дивизии два года в одной и той же части провоевал. Если ты не штабной и не артиллерист, то вообще нереально. Курсантский батальон на формировке дивизии в полном составе в пехоту попал, а не, скажем, в крупнокалиберную артиллерию РГК или в какой-нибудь батальон химзащиты.

Все «старички» друг друга со временем знали. И офицеры к полковым «старожилам» из рядового и сержантского состава на передовой всегда очень хорошо относились.

Я не скажу, что отношения были панибратскими, но с тем же майором Геннадием Владимировичем Колесниковым или с комбатом Борисом Иосифовичем Метелицей я мог уже строго субординацию не соблюдать. Они – геройские офицеры, но люди простые, молодые парни в возрасте двадцати трех-двадцати четырех лет, а начальник штаба полка Майоров вообще был с двадцать второго года.

Колесников, наряду с Георгием Георгиевичем Шубиным, является гордостью нашей дивизии, начал воевать 22 июня сорок первого года, восемь раз ранен, шесть орденов.

Боря Метелица – белорусский еврей, герой ржевских боев, с которым мы стали товарищами. Очень много достойных, смелых, отважных людей воевало рядом со мной, но до конца войны дожили единицы. Мне просто повезло остаться в живых…

– Полковая минометная батарея 120-мм, в составе которой Вы провели год на фронте.

Что представляло из себя это подразделение полка по своей структуре?

– Полковая минометная батарея 120-мм – это совсем не большое подразделение. Всего четыре миномета, два огневых взвода. Два-три офицера. Отделение связи, отделение разведки, старшина с ездовыми. Не больше пятидесяти человек личного состава.

Кто запомнился из состава батареи? Взводные: лейтенант Иван Бондарев, впоследствии командир нашей минометной батареи, лейтенант Байгозин, лейтенант Николай Ивуков, начавший воевать, как и я, под Москвой в сорок первом. Лейтенант Тойгалиев, казах из Актюбинска. Командир отделения разведки – горьковчанин Сергей Федулов, разведчик Саша Наумов, наш старшина Мурадов, азербайджанец. Связисты: Харитонов, Ткаченко; минометчики: Коля Соколов, Яша Гринштейн, Курносов, Лобазов, Зотов, Михайлов, Зенкин, Гладков, Марков, Костерин, Щанкин, Ильясов. Наши ездовые: казах Намазбаев и Чернов. Об этих людях я могу сказать все только самое хорошее. Многие из них не дожили до конца войны.

– С антисемитизмом на фронте сталкивались?

– На войне, на передовой не особо, так, по мелочам. При мне нередко велись разговоры про евреев в Ташкенте, не стесняясь. Внешне я на еврея не очень был похож. Светловолосый, глаза голубые, так те, кто меня не знал, могли запросто начать выступать на тему: Мы тут кровь проливаем, а жиды… не оглядываясь и не опасаясь.

За «жида» я на фронте никогда не прощал. В спину мне только один раз стреляли – «западник» из пополнения, но стрелявший промахнулся, а я нет.

Разное было, но понимаете, на передовой быстро национальный вопрос снимается с повестки дня. Ты с человеком ешь из одного котелка, ходишь вместе в бой, умираешь за общее с ним дело, и скоро ему не важно, какой ты нации или веры. Фронтовая дружба не различала национальности, главное – чтобы ты был верный, надежный и смелый товарищ.

А сразу после войны и до весны 1953 года началась и продолжилась по нарастающей дикая антисемитская истерия по всей стране – кампания по «борьбе с безродными космополитами».

И даже когда «великий отец народов» товарищ Сталин приказал долго жить, отголоски этой кампании еще долго раздавались на каждом шагу.

Евреям-фронтовикам орали в лицо: Вы все на 5-м Ташкентском фронте воевали! Или: Абрам, где ордена купил? На Тишинском рынке ?! А когда началось «Дело врачей», то ура-патриоты только и ждали команды от властей начать погромы, «бить жидов и спасать Расею». Вот тогда я и пожалел, что пистолеты на польской границе выбросил.

А потом, до самого заката советской власти, про евреев на фронте вообще прекратили упоминать где-либо. Будто нас там и не было, не воевали мы за Советскую Родину, и точка… Пару раз проморгали ответственные за идеологию: когда в «Хронике пикирующего бомбардировщика» один из главных героев фильма был штурман-еврей, и в фильме «Солдаты», по повести Некрасова «В окопах Сталинграда», где Смоктуновский сыграл ротного Фарбера.

Мы в публикациях и передачах о войне получили новую национальность – «и другие».

Идет, скажем, передача о защитниках Дома Павлова в Сталинграде, говорят, что среди тридцати бойцов были представители девяти национальностей, начинают перечислять и абхазца, и таджика, и только еврея Хайта язык у них не поворачивается назвать.

Когда появилась отличная песня «На безымянной высоте», евреями Матусовским и Баснером, кстати, написанная, то вскоре нашли двух выживших из восемнадцати бойцов взвода лейтенанта Порошина, которым эта песня и была посвящена. Смотрю передачу по телевидению – ведущий зачитывает фамилии погибших героев, четырнадцать имен зачитал и листок с фамилиями в сторону.

А что в этом взводе было еще два бойца, но с фамилиями Липовицер и Кигель, можно и не упоминать, так как, видимо, начальство произнести их имена запретило.

После войны прошло лет двадцать и начали массово печатать офицерские мемуары – так редакторы и цензоры просто стали вычеркивать еврейские фамилии в тексте.

Все мемуары старших офицеров и генералов, помимо обычной редактуры, тогда проходили еще и идеологическую проверку в Главном Политуправлении Советской Армии.

Два примера такого рода я вам приведу, поскольку речь пойдет о людях, которых я знал лично.

Соломон Морткович Кац – командир стрелковой роты. Мой послевоенный товарищ, на год старше меня по возрасту. Пехотный офицер, четыре раза раненый на войне. При штурме Рейхстага одним из первых в него ворвался со своей ротой, был ранен в боях за Рейхстаг, но продолжил сражаться.

Когда генерал Шатилов – бывший командир 150-й стрелковой дивизии – принес рукопись своей книги «Знамя над Рейхстагом» на утверждение к печати вторым изданием, так ему сказали: что-то тут фамилии какие-то неправильные у вас в последних главах о боях за Рейхстаг. Вот этого уберите и этого. И убрали из текста фамилию Каца, а заодно еще и несоветские фамилии: Шустер, Гутин, Гуревич, Лебединский, и еще несколько, упомянутых Шатиловым, среди тех, кто в первых рядах штурмовал Рейхстаг и вел бой в самом здании. На встрече ветеранов дивизии генерал Василий Митрофанович Шатилов сам об этом рассказал Кацу.

Всех офицеров, командиров рот и батальонов, участвовавших в штурме Рейхстага, в мае сорок пятого года представили к званию Героя или к почетному ордену Боевого Красного Знамени, и только Соломон Кац в этот список представленных не попал – на него отдельно наградной лист написали, на орден Отечественной войны. Потому что комполка Плеходанов так решил.

Второй пример. В конце семидесятых годов дело было. В нашем стройтресте работал заслуженный фронтовик по фамилии Григорьев – бывший штрафник и морской пехотинец, очень приличный человек. Сидим как-то, вдруг стали войну вспоминать. Он мне говорит: «У меня комбат был, легендарная личность, «ваш человек» – майор Лейбович Александр Оскарович.Живет в Ленинграде, на днях в Москву приедет. Обязательно ты должен с ним познакомиться.

За войну у него четыре ордена Боевого Красного Знамени, настоящий герой.Он сейчас у нас председатель Совета ветеранов морской пехоты».

И рассказывает мне, как Лейбович своих штрафников в атаку водил. Шел впереди, морскую фуражку наденет «крабом» назад, чтобы все видели, что он первый, на нем китель с всеми орденами, и, поднимая своих бойцов в атаку, Лейбович отдавал следующую команду: «Бандиты! За мной! Вперед!»… В тапочках воевал – ноги после подрыва на мине были изуродованы. Через неделю Григорьев позвонил: «Приходи в гости. Лейбович приехал».

Сели за стол. Лейбович – высокий представительный мужчина, полковник. Выпиваем, разговариваем. И вдруг мне Лейбович говорит, что приехал с рукописью своих мемуаров, воспоминаний о войне, а в цензуре и в редакции ему заявили, что такое нельзя печатать: слишком много еврейских фамилий, а главное, зачем советскому народу знать о штрафниках. Есть более достойные люди – так ему заявили. Исправите и замените – напечатаем, а так, увы…

Так и остались воспоминания Лейбовича неопубликованными.

Трижды его представляли на войне к званию Героя Советского Союза, но как можно, с такой фамилией и в «Пантеон Славы»…

Статистика – вещь неумолимая. Из четырехсот пятидесяти тысяч евреев, призванных в армию в годы войны, погибло на фронте почти 50 %. Такой высокий процент потерь, почти половина от числа ушедших на фронт, только у русского народа и у евреев. 25 % евреев ушли на фронт добровольцами.

И после этого нас всякие подлецы упрекали: Вы не воевали! Вы в Ташкенте отсиделись!»…

– Недавно встречался с ветераном из Вашей 51-й стрелковой дивизии, бывшим комбатом из 23-го стрелкового полка Александром Михайловичем Гаком. Он выбыл из строя после тяжелого ранения весной сорок четвертого года. Рассказал, что еще многие годы после войны ему снились бои под Сталинградом, Невелем, Витебском.

А Вас война долго еще не отпускала?

– Долго. Постоянно снились поиски, бои, погибшие товарищи, немецкие танковые атаки.

Рукопашные часто снились – я прошел на войне через несколько таких схваток. Немцы снились – убитые или зарезанные мною. Мы все вернулись с войны со сломанной психикой. А что мы, молодые выжившие фронтовики, кроме войны тогда знали и умели? Ничего…

Мы возвращались в другой мир, непонятный и незнакомый, и многим было тяжело после фронта привыкнуть к реалиям мирной жизни. Я хорошо помню, что после того как в первые дни после демобилизации я обошел семьи своих довоенных товарищей, не вернувшихся с войны, и мне стало стыдно, почему я остался живым, а они нет…

Многие, вернувшись с войны, просто спивались… На работе, а потом и в институте, на учебе недавние фронтовики искали себе товарищей только из тех, кто действительно воевал, тех, кто видел смерть в лицо. Кто знал, что такое настоящая война.

Тогда среди молодых ребят, пришедших с фронта, были совершенно другие критерии – кто являлся настоящим фронтовиком – очень резкие и ясные. Если ты ходил в атаки, дрался в рукопашной, лично убивал, если ты знаешь, что такое немецкая танковая атака, или ты погибал на плацдармах под непрерывной немецкой бомбежкой, или был разведчиком, или танкистом,

или партизаном, то ты считался фронтовиком.

А все остальные для нас были просто служившие в армии в годы войны, к этой группе людей мы невольно, по фронтовой инерции, причисляли всех – от водителей до авиатехников, от штабных связистов и до прочих штатских, проведших службу во втором эшелоне, хотя каждый из них вносил свой нужный и посильный вклад в общее дело. Но сразу после войны мы с ними не сходились и не особо общались, да и они нас сторонились – слишком разная с ними у нас была война и воспоминания о ней.

Война не отпускала нас. Идешь утром на учебу или на работу, а в голове совсем не мирные мысли: начинаешь вспоминать и снова переживать, что, например, в поиске у деревни Крутики надо было иначе пойти, по другому маршруту, – тогда бы разведчики уцелели.

Или как под Ригой с минного поля пытался спасти раненых товарищей, а был такой бешеный немецкий огонь, что не пройти никак, и тут мысль – а там же можно было по ложбинке пробраться. Или как я под Смоленском пытался связкой гранат подбить танк, да не добросил.

Но вдруг очнешься, а ты сейчас по Москве идешь, и война лет пять как закончилась.

Мы жили своим прошлым, жили войной, и еще много лет память о ней жгла сердца настоящих фронтовиков болью… Потом время взяло свое и многое стерлось из памяти.

Интервью: Г. Койфман

Лит.обработка: Г. Койфман

Источник: https://iremember.ru/memoirs/razvedchiki/kreyntsin-mikhail-i...