Российская империя, Санкт-Петербург, 1895 год.
Как-то раз, утром, на набережной близ Невского проспекта, первый пласт искрящегося льда, сдавшись, треснул. Мороз нехотя отступал. Солнце же начало возвращать прежнюю власть, решив заглянуть к примечательному чудаку через окно его квартиры с прекрасной и даже завидной панорамой столицы.
Игнатий Назарович проснулся, сладко зевнул-мяукнул, и понял, что лежится на редкость хорошо, тёпленько-мягенько, а значит, дела подождут. Его резная кровать с матрацем привыкли к трудностям от хозяина с внушительными телесами и ростом ниже среднего, которому лучик солнца попал в глаз, заставив болезненно скривиться, резко отвернуть голову будто в обиде и разочарованно вздохнуть. Но нет – его так просто не одолеть! Он ухитрился защитить ладонью глаза-бусинки, чуть подумал, другой такой же пухленькой ручкой, созданной исключительно для пересчитывания денег, нашарил около себя книгу, расположил на своём нескромно выпирающем животе некогда солидного дельца, и принялся вновь осиливать Шопенгауэра.
В детстве Игнатия дразнили и даже доводили до слёз все, кому не лень, тем, что пристально смотрели с обезьяньими гримасами на его большие уши и восклицали одно и то же: «Лапоухий слон!» Но поглядели бы они сейчас, как эти уши вымахали словно крылья летучей мыши, и как они удивляли вполне зрелых и серьёзных людей так, что они до красноты смущались или вовсе от неожиданности теряли дар речи.
Погодя Игнатий сокрушённо взвыл и, как всегда, не сдерживая порыва своих буйных эмоций, зачастую не отвечая за них и даже не извиняясь, воззвал:
– Милостивый государь Шопенгауэр! Услышьте же меня оттуда, с той стороны жизни! Сколько можно нагнетать? Неужели жизнь и вправду такая тоскливая и бессмысленная пакость? А может, вам стоило писать свои труды не в мрачных сырых подвалах, будто ожидая новой порции плётки, а утречком во дворе или в парке, замечая прелести ненавистной вами жизни? Я вас, конечно, уважаю, но, право, всему же есть предел и…
– А, к чёрту! – рявкнул он пухловатыми губищами. – Входите!
Дубовую дверь чуть приоткрыл слуга, одним глазом заглядывая-проверяя обстановку в кабинете и расположение своего господина на возможность швырнуть в него туфлей или чем потяжелее.
– Илья, ты! Что, есть веские причины меня тревожить?
– Доброе утро, ваше благородие. Пожаловали Захар Кириллович. Принимаем?
Игнатий бросил взгляд на окно, вновь поморщился от щедрого солнца, и прошептал:
– Что же он, совсем с дуба рухнул прийти в такую рань, когда падающий снег, тая, превращается в настоящую катастрофу?.. – спросил он скорее у себя самого. – Ладно уж! Пусть войдёт… И, Илья! Чайку на двоих. Добротнейшего!
Игнатий опомнился и хлопнул себя по лбу, засеменил полу-косолапыми ножками по турецкому ковру к дубовому комоду, собираясь для приличия успеть накинуть на себя хотя бы халат. Но на полпути он вспомнил и немного раскис оттого, что спит с недавних пор в одежде, потому что стыдный процесс одевания отнимал у него не только силы, заставляя сильно взмокнуть, но и нервы, которых почти не осталось. Уже как пару дней он был одет в ухоженные чёрные сапоги, итальянские брюки зеленоватого пошива, и льняную рубашку, поверх которой из нагрудного кармана лоскутного жилета (под стать переменчивого характера хозяина) свисала золотая цепочка часов фирмы Мозер. Впрочем, другой одежды у него было немного, и не сказать, чтобы это был слишком уж богатый человек: последнее время дела его шли неважно, приходилось всё чаще обращаться к ростовщикам и скупщикам, расставаясь с частичкой себя, и поэтому он всё более дорожил тем зажиточным и недоступным другим, что имел, надеясь, что и в его паруса подует ветер удачи.
– Да что вы все, в самом деле, одурели что ли?! Кого вы из меня лепите? Я не князь какой-нибудь там Ршавский! Я – средний человек!.. Входите же!
В комнату, пригибаясь над наличником, вошёл настоящий великан, сверкнув моноклем на глазу. Человек этот, одетый относительно по-простому в тёмно-синий костюм тройку, был так худощав, что при каждой новой встрече в голове Игнатия Назаровича случалась какая-то дилемма, а иногда даже целая сенсация. Сегодня вот его посетила мысль, что, наверное, этот высокий как фонарный столб знакомый государь ел слишком много, или слишком мало, или то и другое сразу, что совсем абсурд, и в организме Захара Кирилловича происходили некие таинственные процессы, недоступные даже его, Игнатия, образованному и начитанному понимаю; а может, тут крылась иная и более зловещая тайна, заставляющая Игнатия иногда прищуриваться на Захара, пока тот отвлёкся, подмечая в нём некие детали или отклонения, вечерами записывая их, перечитывая и подводя неутешительные итоги.
Захар Кириллович снял с головы светлый цилиндр, приложил его к сердцу и, проникновенно посмотрев на Игнатия Назаровича, вкрадчиво сказал:
– С добрым утром вас, уважаемый-с. Ну, как мы сегодня поживаем? Я вот…
– Довольно! Сегодня вы окончательно пропали. Я наконец-то вас раскусил!
– Просите, я совсем далёк от понимания… – пробормотал тощий мужчина, чуть отступив.
– Долго же я ходил вокруг да около, да-с. Вы со своей нетипичной и даже неэтичной фигурой представляете из себя не что иное, а именно дерзость научного ума и очередную насмешку над природой – автоматона!.. А ну! Где у вас там пружинки и заводной ключ?! Показывайте!..
Захар Кириллович подобным образом был почти загнан в угол уже не раз, и в этот день он тоже смутился, но, выставив перед собой трость для защиты, остановил знакомого, намеревавшегося, видимо, заглянуть ему под платье.
Отдышавшись, Захар спокойно ответил:
– Для меня это совершенно незнакомое слово.
– Ну, то есть… – неуверенно начал Игнатий, немного остыв. – Вы бывали в Париже?.. Нет?.. И вы не слыхали никогда о механических куклах, способных не только двигаться и петь, но даже разговаривать?.. Нет?.. Ох, как досадно и неловко… Тогда… Давайте мы с вами хорошенько притворимся для дальнейшей доброй беседы, что прежнего разговора не было никогда. Согласны?
Захар Кириллович с улыбкой кивнул.
Игнатий Назарович сделал полный оборот как по часовой стрелке, будто отмотав докучающий момент назад, и, подняв голову чуть ли не до потолка, вновь встретившись глазами с гостем, воскликнул:
– Ух ты! Захар Кириллович! Какими судьбами вы сегодня так внезапно зашли ко мне, не предупредив на заранее о вашем появлении, как подобает людям определённого достойного статуса, видимо, всё же не вашего, или хотя бы простой гуманности и минимальной культуры?
– Игнатий Назарович, рад встрече! Да вот, знаете, прогуливался тут недалече, и дай, думаю, загляну к прекрасному человеку, попроведаю, дознаюсь об здоровье…
Захар Кириллович отличался определённой чертой характера, которую люди могли расценивать по-разному. На одной чаше весов было то, что он умел изумительно отсеивать негатив и лишнюю информацию, дойдя до того, что просто её не слышал, не доводил до сердца, словно сказанной язвительности или грубости не было вовсе. Порой создавалось впечатление его огромной невозмутимости и даже непробиваемости. На другой же стороне весов было то, что он также не улавливал важных намёков в настрое и душе другого человека, а значит, был снисходителен, воспринимал только важное для него самого, и порой казалось, что он совсем бесчувственный, как те самые автоматоны. То есть Захар воспринял последнее обращение Игнатия к себе так, что полностью осознал два первых высказывания, а третье только до заминки и последующего яда – или правды – тут уж кто как воспримет. Но как раз благодаря такой устойчивости или же равнодушию у Игнатия Назаровича был хотя бы один-единственный настоящий и весьма неплохой знакомый, помимо тех должностных лиц его круга, с которыми он только здоровался, обменивался деловой и купеческой информацией, и прощался.
– Полно, полно, Захар Кириллович. Я, к сожалению, догадался, почему вы ко мне заглянули.
– Да-с. Сегодня тот самый день…
– Единственный несчастный день в году, когда настроение моё, как какая-нибудь пакость, бывает совершенно растоптано будто дивизией бравых солдат.
– И вот, я тут, чтобы поддержать вас в трудный час и…
– А вы не подумали… – как часто и бывало, прервал Игнатий. – что могло получиться так… ЧТО Я НАКОНЕЦ-ТО ЗА ТРИ ГОДА ВЗЯЛ ДА ЗАБЫЛ ОБ ЭТОМ ПРОКЛЯТОМ ДНЕ, А ВЫ ВЗЯЛИ И, ЧЁРТ БЫ ВАС ПОБРАЛ, НАПОМНИЛИ МНЕ О НЁМ?!
Ещё никогда не было такого, чтобы Игнатий Назарович взрывался как бомба. Эта ярость, захватившая всего мужчину как лихорадка, заставила мгновенно побагроветь, словно его душили, глаза его выпучились и стали бешено вращаться как у сумасшедшего, рот злобно скривился словно от сердечного припадка, а вылетевшие из него слюни почти достали до Захара Кирилловича, который замер на месте и похолодел как мёртвый, чувствуя себя от испуга так же, понимая свою ошибку.
К счастью для обоих в дверь постучали. Игнатий взболтнул головой, болезненно кашльнул в сторонку, и тоненько, как ни в чём ни бывало, отозвался:
– Заходите, прекрасные люди, всем рады.
Тихонько толкнув дверь бронзовым подносом, в комнату с опаской в настороженных глазах вошёл Илья, и солнце на миг красиво заиграло на его коротких рыжих кудрях. На подносе стояли две фарфоровые кружки на блюдцах, чайник был расписан полевыми цветочками, а обаятельная сахарница в виде улыбающегося бегемотика тоже являлась частью французского сервиза.
Игнатий Назарович посмотрел на своего слугу без капли интереса, как на швабру, полуприкрытыми глазами, которые могли показаться даже блаженными, потому что в одно мгновение он совершенно успокоился, будто его окатили ведром ледяной воды.
– Илья… – начал хозяин. – что-то я не чувствую аромата добротнейшего чая. В чём дело?
– Так точно, ваше благородие, он закончился. Пришлось подавать кофей.
– Хо-хо, ты меня насмешил… Разве ты не знаешь, что многоуважаемый и чуткий Захар Кириллович как раз кофей и не любит, пусть даже со сливками и с печеньем? У их высочайшего сословия, видите ли, от такого напитка потом сильно стучит сердечко, и головушка побаливает. Да и как, скажи на милость, в таком значимом доме с крупным достатком мог закончиться чай высшего сорта? Поразительно! Неужели некий забывчивый и единственный в доме слуга непросто не побеспокоился о пополнении необходимых для редчайших гостей запасов, но и, по моим догадкам, сам приложил руку к их исчезновению?
– Я как раз с утреца-с хотел пойти в лавку и приобрести ну хоть чего-нибудь «достойного», так как ничего не осталось для гостей – но пришли почтенные Захар Кириллович, и я принялся тут же хлопотать. А вы же, господин, очень… бережливы… и на ваши монетки… то есть я хотел сказать, деньги, не так-то просто купить нечто…
– Что я слышу?! – схватился за голову Игнатий. – Неужели сейчас ты посмел паясничать?.. Всё сказанное тобой более чем невероятно и неправдоподобно. Не позорь же меня, не ставь в неловкое положение и удались. Придёт для тебя невесёлый час, и я строго поговорю с тобой и выведу на чистую воду.
Привыкший ко всякому в этом доме слуга и ухом не повёл, поставил поднос на низенький китайский столик и принялся удалятся. Когда хозяин, хмурясь о чём-то мрачно задумался, глядя на приличную книжную полку, уже закрывающий дверь Илья доверительно и быстро закивал Захару Кирилловичу, мол, всё сказанное им – незыблемая истина. Тот тоже успел понимающе кивнуть слуге, совсем не зная, как дальше быть с Игнатием и что он опять «эдакое» выкинет.
Хозяин дома, подкинув поленьев в печку, ладно расположил их кочергой, закрыл затворку и, не глядя на гостя, сказал:
– Возможно кто-то подумает, что я немножко впал в крайность или даже вспылил… Извиняться я не собираюсь, даже не просите. Но я довожу до вашего сведения, уважаемый Захар Кириллович, что вообще-то человек я спокойный, даже мирный, и, уж поверьте, прекрасно умею держать себя в руках. Вот увидите, такого больше никогда не повторится. Ни в этой, ни в другой жизни. Это окончательно и бесповоротно.
– Очень и очень рад такое услышать, Игнатий Назарович. Знаете, вот давеча я весьма приятно посидел в ресторане, откушал незабываемой стерлядки в добрейшей ухе, то есть приготовленной на совесть и даже с ломтиками лимона, и как-то нечаянно уловил разговор двух сударей об важности образования и…
– А-а-а, вот в какие измышления вас потянуло, – вновь оборвал Игнатий, с трудом, но деловито и важно скрестив руки на груди. – Знаете, я и сам своего рода знаток. Да-с, у меня тоже наболело, и я хорошо и много читаю, да и сам кой-чего могу сообразить в этой запутанной жизни. Вы говорите, образование? Да, это важно. Но я считаю, что его с собой, «туда», не заберёшь, а значит, духовный груз будет гораздо важнее. Воздержанность от материальных излишеств ещё ни одному человеку не навредила.
Захар Кириллович одним глазом через монокль окинул блещущий экстравагантностью облик знакомого: его зеркально гладкая плешь на голове всё так же отражала верхние миры; извечно чуть слезливые глаза – теперь правда более уставшие, даже блёклые и с отчётливыми потемнениями под веками, – Игнатий тайком протирал платком; неизменно косматые брови и в целом упитанное бледноватое лицо пытались отвлекать завитые кверху редковатые усы как у сома или фокусника с уклоном в злодейство. Затем, как бы задумавшись, Захар мельком осмотрел перемены в кабинете на предмет пополнения тех или иных безделушек, вроде: неисчислимых статуэток милых зверушек, стоящих в ряд на столиках как на параде; десятках резных музыкальных шкатулочках, несомненно, для поднятия настроения; а также на покоящуюся в рамах на стенах лепидоптерологическую коллекцию бабочек и мотыльков, которые всей пышностью красок и удивительных размеров не могли не радовать глаз. И тут Захара посетила мысль, что, да, кому-то очень хорошо и даже прилично вздыхать на людях и рассуждать о непозволительной и даже невозможной нищете и голодающих в наше время, в то же время отламывая себе приличный ломоть хлеба и ножку у запечённого фазана, запивая всё добро на заполненном яствами столе дорогостоящим вином в искушённой чужими благами компании зажиточных особ, которые настаивают и даже, якобы, прикладывают руку к процветанию всемирного равенства, потому что его заслуживают все; но эти же особы презрительно относятся к тем даже, кто чуть выше их по достатку или исключительным достоинствам; а если – гораздо ниже – то и подавно, и на их скрытый яд простому люду ничего не остаётся, как отвечать той же монетой. И всё же Захар осознал, что без этих безделиц в кабинете, так или иначе поддерживающих и радующих этого отчего-то несчастного и чувствительного как арфа человека, Игнатий Назарович совсем пропадёт.
– Вам не удалось скрыть от меня свой оценивающий и завидующий взгляд. Не судите, да не судимы будете.
– О-о-о… Сложно, весьма сложно опровергнуть Его существование. Но и обратное – тоже непросто. Многие пытались, и получалось так, что они сами себя загоняли в тупик противоречий. Атеисты же, сами того не понимая, верят в пустоту, волю случая, а значит и в хаос. Но, зачастую ознакомившись поближе с некими глубокими суждениями таких достойных мастеров своего дела, как духовенство, психологи, доктора, чиновники, философы, даже артисты и прочие, может показаться, что кой-где уловил гениальную мысль вроде непоколебимой истины из их круга деятельности. Но на деле же это всего лишь их мнение – ненадёжная монета, подчинённая тем или иным настроением, – и хуже того, подчас от этих мнений, которые они поворачивают, как им вздумается, многое зависит, даже жизни, но они так хитро обёрнуты в относительно умные слова оболочки профессионализма, что мы им доверяемся, и потом расплачиваемся за это. Но и наше суждение на их счёт, а оно же и мнение, в большинстве своём тоже подчинено настроению, и получается какой-то замкнутый круг беспорядка. До чего дошёл прогресс – ничего не понятно!..
Захар Кириллович, задумавшись, и сам не понял, что достал из кармана платок, в который бережно завернул день назад подаренную знакомым офицером кубинскую сигару. Из того же кармана он достал коробок спичек, потряс им, извлёк спичку, чиркнул и, почти коснувшись огоньком сигары во рту, уловил хищный взгляд Игнатия Назаровича, от которого замер.
– Ну что это за пошлятина? – прошипел хозяин дома, покачав головой и направляясь к крупному глобусу. – Какая безнравственность и бестактность! Кто вам разрешил дымить здесь как паровоз? И почему мы стали забывать о вечных незыблемых ценностях?..
С этими словами Игнатий открыл глобус, отошёл в сторонку, и с ослепительной, но хитрой улыбкой широким жестом обвёл отечественные бутылки водки первого сорта, портвейна, кое-где армянского коньяка и даже шампанского в изысканных формах – гранёных, пузатых, и в виде мифических зверей.
– Вот! – гордо воскликнул он. – Антигрустин на все случаи жизни!
Захар Кириллович чуть усмехнулся и сказал:
– Право, не ожидал, что вы так искусны в употреблении.
Игнатий повернулся спиной к знакомому, дошёл до книжной полки. Одев пенсне, он принялся что-то там искать и как бы невзначай парировал:
– Человек слабее своих инстинктов. Я думал, вы знали.
– Дело вкуса – не догма, – ответил Захар, всё же запалив сигару. – Намедни слышал я удивительную новость, что в Пскове…
Объёмная книга под названием «Жизнерадостные каникулы» выпала из руки Игнатия Назаровича и с шумом ударилась об пол. Плечи его судорожно задвигались, и к счастью для гостя, он не видел страшную перемену в лице Игнатия – его зубы злобно впились в друг друга и проскрежетали, глазищи вновь выпучились как будто его всего окунули в кипяток. Страшный шок отразился в его демонических глазах, который невозможно ни забыть, ни вновь пережить. Игнатий стал быстро-быстро дышать-сопеть, не моргающим безжалостным взглядом смотря в никуда, будто сквозь десятки прочитанных книг, понимая, что от прошлого не скрыться, что оно тебя всё равно нагонит.
Дрожащей, взмокшей рукой Игнатий снял с носа пенсне, с силой до треска сжал их в кулаке, вместе с кашлем-рыком выпустил из себя долю ярости и, развернувшись к Захару, с двоякой улыбкой спросил:
– Да я тут говорил, что дело вкуса, оно не…
Захар посмотрел на Игнатия и содрогнулся, подумывая отступить поближе к выходу. Да, Игнатий в некоторой степени совладал со своей интонацией голоса, и даже выдавил улыбку, правда, полоумную, но у него совершенно не получилось контролировать свои нервозно дрыгающиеся плечи и выпирающие, даже набухшие венозные глаза, которые впились в него как в пойманную жертву голодного паука.
– Я… Я просто… – промямлил Захар, сглотнув кислую слюну.
– Зачем вы сказали про этот город? Специально? То есть, получается, вы всё теперь знаете и пришли издеваться надо мной?
Внезапно Игнатия прохватил хлюпающий, раздирающий внутренности кашель, да такой сильный, что он едва устоял на ногах, согнувшись в три погибели. Отвернувшись, он обтёр рот платком, и с ненавистью изловчился кинуть его через весь кабинет мимо Захара точно в урну, где таких помятых платков с мокрыми потемнениями было немало.
– Игнатий Назарович, голубчик! Я бы ни в жизни такое не задумал против вас, уважаемый вы мой!..
– Кто вам… – хрипло, отрешённо прошептал в ответ Игнатий, жёстко кинув в стену пенсне, рассыпавшееся до неузнаваемости. – Кто вам сказал про меня… и… Псков?
Захар Кириллович всё же кинулся к двери, неистово дёргая ручку. Дверь была заперта, несомненно, слугой, а Захар, видя, как к нему тяжёлой, медленной поступью словно неотвратимость мести восставшего мертвеца приближается Игнатий Назарович, почувствовал себя плачевнее, чем в одной клетке со львом.
– Если бы я знал! Помилуйте!..
Вот он, конец, подумал Захар, закрыв глаза, сжавшись на полу и став одним ростом с Игнатием.
Но Игнатий проморгался, взболтнул головой, прокашлялся, и в одно мгновение настрой взбесившегося сменился с ненависти на усталую подавленность – плечи его поникли, как у старика над жестокой судьбой, в стеклянных глазах застыло унылое безразличие.
– Эх, Захар Кириллович, надо было вам сразу раскрыть все карты, тогда бы мне не пришлось столь тяжко. Очень жаль, что вы подобным образом решили воткнуть мне нож в спину. От вас подобного я не ожидал-с.
Захар неуверенно приоткрыл один глаз, увидел в щелочку между веками, что хозяин пыточного кабинета теперь c ленцой роется в своём столе. Выдохнув, Захар осмелился подняться и воскликнуть:
– Честное слово, Игнатий Назарович, я сегодня ничего не понимаю!
– А что тут понимать? – спросил тот, наконец достав револьвер и проверяя патроны в барабане. – В Пскове случились со мной большие неприятности, даже трагедии, вы и сами всё прекрасно знаете. Но я вам так скажу… Я не поеду в Псков!
– Вы, что же, по-русски не понимаете? Может быть вы из таких, которые понимают по-французски? Пожалуйста! Je ne vais pas à Pskov!.. Что, молчите? А по-немецки до вас дойдёт? Ich werde nicht nach Pskow fahren!..
– Игнатий Назарович, кажется сегодня сошёл с ума не один я, и теперь я начинаю понимать…
– Ну наконец-то! Совершилось! Но теперь уж, когда вы знаете так много, вам не отвертеться, и вы должны всё подробно и правдиво узнать о том злополучном дне, из-за которого вы в своей щедрости на скрытое глумление, замаскированное под сочувствие, посещаете меня раз в год.
– Я с вами решительно не согласен, но внимательно вас слушаю!
– Значится, поехал я в тот город к уездному управляющему, чтобы наверняка предстать пред ним на проверку, так сказать, лицом к лицу…
Впервые в жизни прервал кого-то сам Захар Кириллович:
– Подождите минуточку! Неужели вы не послушались пред тем моего доброго совета?
– Отнюдь! В том-то и дело! Я был подготовлен вами, у нас был верный план, чтобы я зашёл к уважаемому предводителю именно после обеда, когда он совершенно должен быть раздобревшим и податливым, как масло, дабы воспользоваться этим себе в угоду… Но…
– В первый день моего приезда в Псков, управляющего не оказалось на месте. Я подумал, что он избегает меня, что кому-то из «своих» должность члена управы, мне положенную, пригрел, и меня всего охватила сильная хандра, отчего я был вынужден тяпнуть чего-нибудь для увеселения души. Нехорошие раздумья привели меня в злополучный французский ресторан – Indélébile. Или, по-нашему – Неизгладимый. Там я и встретил её, единственную и неповторимую.
– Что вы говорите, Игнатий Назарович! Неужели вы тогда познакомились с бутылочкой удивительного абсента?
– Захар Кириллович! Я не потерплю такого фамильярства!.. В тот день я встретил свою роковую ошибку – прекраснейшую барышню. Она была в интригующем красном платье, а значит-с, можно рискнуть познакомиться. Чудная шляпка на ней прекрасно гармонировала с распустившимся, как пушистый одуванчик, зонтиком, который она мило проворачивала в руках. Как сейчас вижу, всё в ней говорило, что она была родовита, и я, возможно, был достоин её. Прелестно сверкающие украшения барышни, каких я никогда не видывал, её лик словно не из мира сего, и взгляд, пронизывающий таинственностью, сразили меня наповал. И, скажу я вам, она не была худа, а значит, крепкого здоровья, и даже, извините-с, аппетитна. Должен же я, в конце концов, найти и полюбить даму сердца, которая полюбит мою любовь к ней, пожалеет меня, оценит мои капиталы, а я же, женившись на ней как настоящий самоотверженный мужчина, закую себя кандалами, вычеркну из жизни малейшую свободную минутку, и поставлю жирный крест на своей жизни и благоразумии?.. Вот-вот. Но я не рискнул так сразу брать быка за рога, а тихонько присел за столик, и для начала заказал бутылочку сам не помню чего для храбрости.
– Экий вы везунчик, Игнатий Назарович! Что же было дальше?
– Уж не знаю, чего я такого отведал на голодный желудок сверху на истощённые нервы, но меня немного понесло. Я хихикал над расплывающимися физиономиями ужинающих господ, получал огромное удовольствия от пения актрис на сцене под дивную музыку стремительного фортепиано, жмурился как ребёнок от слепящих достатком люстр… Когда же я почувствовал в себе окрыление безграничных сил, то попросил бумагу и чернильницу с пером. Я был под вдохновением, и, возможно, немного увлёкся с возвышенными пылкими чувствами и комплиментами к прекрасной даме, но под конец письма, как сейчас понимаю, слишком разошёлся и написал, что: «Мне бы только взглянуть на ваши несомненно прекрасные молочные плечи и коснуться их своими честными и строгими устами крупного дельца».
– Вы совершенно сошли с ума! Я ушам своим не верю! Это же скандал!
– Да-с, я совсем потерял голову. И немудрено, что даму в красном это письмо довело до краски стыда. Она подошла к моему столику, посмотрела на меня презрительно как на жабу, и при всех отвесила звонкую пощёчину… Но, вы сами знаете, я человек битый и тёртый, и стойко, как мужчина, сдержал это! Проронил лишь пару-тройку скупых слёз, опустив голову под стол, немного похныкал, а затем, не отдавая себе отчёта из-за совершенной разбитости настроения, нашёл в себе силы и приосанился, швырнул на воздух половину купюр из кошелька, и ушёл вон на улицу, почему-то сильно шатаясь.
– Игнатий Назарович, дорогой! Я же не знал, что у вас тяжёлая сердечная боль отвергнутого человека, за что я и прошу у вас от всего сердца…
– Ещё не время вымаливать прощения!.. А, впрочем, давайте-ка я продолжу с большими подробностями. Дело, значится, было так…
Но подробности для Захара Кирилловича оказались настолько живо рассказанными, будто он сам со стороны наблюдал за своим знакомым.
Следующим утром после небольшого инцидента в ресторане, Игнатий Назарович обнаружил себя в ночлежном доме, куда его приволокли и кинули на койку, не без труда, городовые. Все-то думали, что он «нажрался сивухи», и не признали в нём зажиточного господина оттого, что на самом деле он из-за долгих блужданий и переутомления нервов просто взял да свалился лицом и телом в грязь так, что испортил свой костюм до неузнаваемости, а также перемазал своё «рыцарское», как он впоследствии выразился, лицо, там и заснув. Только благодаря этому счастливому несчастью его не ограбили и сонного не раздели до нитки, поделив меж собой «царское облачение споткнувшегося об свою гордость человека».
Игнатий Назарович привёл себя в порядок в турецкой бане, затем он не стал церемониться и купил себе новый костюм с иголочки, желая вновь наведаться к управляющему уезда, но на этот раз с напором решительности, даже без записи, пренебрегая этикетом.
Прорвавшись через сторожа путём некрупной взятки на опохмел, Игнатий Назарович поднялся на второй этаж штатной канцелярии, где остановился перед двойной высокой дверью кабинета главного «заправилы». Он припомнил всех своих обидчиков и, сжав свои пухлые кулачки, так расхрабрился, что с силой пнул дверь, желая напугать тамошнего обитателя. Но вышло немного по-другому. Дверь с достоинством прошла проверку на прочность, но нога не была готова к такому столкновению, отчего её упитанный владелец-бедняга повалился на пол и, выпучив взмокшие глаза, сдерживая болезненные стоны, принялся отлёживаться, массируя через сапог ушибленные пальцы, благо никого кроме Игнатия в коридоре не было, и никто на этом этаже не стал свидетелем его казуса.
Кое-как оправившись после неравного боя, Игнатий Назарович подумал, что это, наверное, знак свыше, а значит, надо действовать поскромнее. Он постучался и сразу за дверью услышал властный и чуть раздражённый голос:
– Кого же там нелёгкая принесла?! Ну входите, коль в мужестве вам не занимать!
Игнатий Назарович вошёл в кабинет Аркадия Петровича прихрамывая, часто и мелко кланяясь, не смея лишний раз взглянуть на бородатого, крепкого мужчину в полном облачении бордового мундира, на котором блеснула золотом пряжка «Знака отличия беспорочной службы». Когда до Игнатия дошёл весь смысл такой почётнейшей награды, он едва не зарыдал, но тут же сообразил кинуться в нижайший, унизительнейший поклон верного раболепства и угодничества гордости сильных мира сего.
– Ваше превосходительство!.. – воскликнул он дрогнувшим, истерично-бабьим голосом. – Нижайше прошу простить меня, что предстал перед Вами не в назначенное время, но я больше не могу томиться смертельным ожиданием, чувствуя в себе великий порыв взяться за должность, которая предназначена мне судьбой и без которой я не смогу жить! Я…
– Это всё понятно-с, Игнатий Назарович. Я ознакомился с нужными документами. Прошу и меня простить за вчерашнее отсутствие на рабочем месте по причине пошатнувшегося здоровья. Как говорится, не молодеем.
Игнатий не ожидал такого расположения к себе, даже был счастливо ошарашен, и, резко поднявшись, позволил себе раскатисто и долго рассмеяться, утерев под глазом сверкнувшую звёздочку-слезу.
– Гм. А почему это вы сейчас так дерзновенно рассмеялись? – строже спросил Аркадий Петрович, откинувшись в кресле и теперь внимательно посмотрев на гостя. – Разве я сказал что-то смешное?
Глаза Игнатия в ужасе расширились как блюдца от неожиданного поворота и осознания своей глубокой ошибки; сам же он моментально взмок, быстро расправил костюм на себе и проронил:
– Ваше благородие, прошу меня извинить, я по глупости подумал было, что Вы очень метко пошутили. У меня и в мыслях не было…
– Очень метко? Вот вы как? Скажите лучше, что это был за удар по дверям моего кабинета? Вы к этому как-то причастны?
Брови и даже уши Игнатия задрожали от усилия не обнаружить себя виновным. Блуждая в поисках подходящего ответа для спасения ситуации, он ощущал, что на кону не только его репутация, но даже будто душа и её судьба, которая сейчас и взвешивалась по заслугам и перевешивающим роковым провинностям как на Судном дне.
– Хе-хе, Аркадий Петрович, просто произошёл презабавнейший курьёз в коридоре, но, право, он даже и Вашего-то высокочтимого внимания не стоит…
– Да-с? Что меня достойно, а что – нет, я сам буду решать. Рассказывайте.
Игнатий думал, что на этом всё и кончится, что они перейдут к делу, но дальше он не успел ничего придумать. Пряча взгляд в поисках подсказки, ощущая, как весь дорогой костюм гадостью прилип к горячему телу, он стал говорить первое, что приходило на ум, чтобы его медленный ответ не произвёл подозрения:
– Да вот иду я к Вам с большой радостью в душе… А нога взяла да… зацепилась за выступающий не к месту… коврик… и полетел я и стукнулся… головой об вашу дверь… даже шишка выскочила… но ничего серьёзного… даю слово…
– Шишка? Вот незадача! Дайте-ка взглянуть.
– Что Вы, Ваше великолепие! Этот пустяк не стоит Вас!
– Ну тогда пройдёмте в коридор и вместе посмотрим на это досадное препятствие, чтобы кто другой ненароком не ушибся.
– Аркадий Петрович, я Вас умоляю! Негоже Вам заниматься такими глупостями! Я сам, когда буду уходить от Вас очень довольным новым назначением, которое буду исполнять со всем рвением, в коридоре всё хорошенько проверю и приведу в должный порядок!
– Ну, хорошо, договорились. Итак, пора приступить к разговору о вашей новой должности, которая…
По правую руку Аркадия Петровича открылась потайная дверь, скрытая в рисунке обоев. В кабинет вошла обворожительная девушка в скромном синем платье; в руках девица несла чашку и так старалась не пролить ни капельки, что даже чуть высунула розоватый язычок набок рта.
– Папенька, – пролепетала барышня, направляясь к резному столу. – уж обед наступил, а вы всё голодом сидите… отведайте хоть чайку…
Но стоило ей только взглянуть на Игнатия, глаза которого, настороженно прищурившись, что-то начинали подозревать, отчего улыбка на нём всё более спадала и кисла, как барышня с визгом выронила чашку, вдребезги разбившуюся. Молочные красивые руки её тщетно пытались закрыть огромный панический рот, продолжающий режуще визжать, будто она увидела самого чёрта в ночи, наводящего за её туалетным столиком дикую, извращённую красоту на себе дорогой парфюмерией и косметикой.
Игнатий Назарович всё понял и впал в совершенный ступор. Один только кровавый отдувающийся глаз его лихорадило, потому что он взял на себя весь переизбыток опустошающих чувств.
Наконец, спустя пару минут, как всем показалось, вопль барышни стала понемногу утихать. Она вырвалась из объятий отца, пытавшегося её утешить, и, рыдая, девушка совсем свихнувшимся голосом истерички крикнула:
– Папенька! Это же тот самый недостойный мужчина! Из французского ресторана! Это он коварными намёками как Змей-искуситель затронул и опозорил мою девичью гордость и честь лестными и соблазняющими словами!..
Аркадий Петрович медленно перевёл взгляд холодного гнева на Игнатия Назаровича, затем к столу, к которому была прислонена его фамильная трость, и обратно на гостя. Игнатий же подумал, что в столе спрятан пистолет, и судьба его уже решена; да и трости он боялся не менее, потому что знал, что в них, бывает, скрыт клинок. А даже если клинка и не было, то понимал, что получить по башке или по хребту от такого могучего человека тоже будет малоприятно.
Игнатий совсем растерялся и зачем-то закрыл лицо руками; стало очень темно, и подумалось ему, раз уж он ничего не видит, то есть надежда, что и у других точно так же. Затем он сделал короткий шаг назад, остановился, вслушиваясь, и ещё два. Следующий шаг не получилось сделать, и он даже чуть не оступился. Пришлось собраться с духом и чуть растопырить пальцы на лице, откуда через щёлочку он подглядел сидящую на полу и покачивающуюся барышню взад-вперёд, что-то себе едва слышно между всхлипами бубнящую; кажется, это было «Красное – плохо». Но нигде не было её отца, и всё говорило о том, что он вышел из кабинета за подмогой, или, что вероятнее для человека неслабохарактерного, добившегося многого, да ещё и гораздо крупнее его, Игнатия, – Аркадий Петрович стоял позади и не давал ему так просто уйти.
Так бы Игнатий и стоял на ватных ногах, будто корнями вросших в пол, не смея шевельнуться и лишний раз вздохнуть, надеясь, что вместе с ним – «краеугольным камнем культуры и эпицентром добропорядочности», – остановилось и само время. Но отчего-то очень захотелось отлучиться в уборную – это и заставило его очень медленно развернуться, увидеть перед собой прекрасные тёмные брюки, выше, заставившую икнуть – недосягаемую награду на груди, а в крепкой, волосатой как у медведя руке, пальцы, унизанные шикарными золотыми кольцами, никто иной как Аркадий Петрович крепко сжимал и занёс для удара трость.
Игнатий сипло вскрикнул и сорвался с места к окну, попытался его рывками так и эдак открыть, с желанием выкинуться из него и стереть «позор непонятого человека, которому не дали спокойно объясниться», но окно ни в какую не поддавалось. Тогда он подбежал к таинственной замаскированной двери в обоях, попытался нажимать туда-сюда в цветочные узоры, часто промахиваясь, услышал, как с металлическим шелестом из трости извлекается клинок, вздрогнул всем телом как от удара тока, и, кинувшись под стол, кое-как там уместился так, что были видны только ботинки «сидящей на коленях жертве обстоятельств, которой подло отрезали пути к отступлению».
– Как вы там себя находите?
– Чувствую себя защищённым, как у нянечки за пазухой.
– Я сегодня великодушен и предлагаю вам следующее: тут же расстаться с жизнью, или позабыть об этом городе навсегда. В первом случае вы поступите как мужчина и смоете кровью свой позор. Во втором же вы уйдёте отсюда целым и невредимым, но этот позор низости и унижения будет преследовать вас всю оставшуюся жизнь. Каков ваш выбор?
– Можно мне подумать минутку-другую?
Прошло минут 5-10. Игнатий всё там же под столом продолжал рассуждать у себя в уме, едва шевеля сухими губами, хмурясь и понимая, что всё сводилось к тому, что из-за этих происшествий жизни как таковой у него, можно сказать, уже не будет. А если и будет, то всё равно что-то да напомнит ему о Пскове, насылая дурные настроения – а этого он очень не любил и даже боялся как огня. Печально вздохнув, он подумал, а зачем вообще жить, если наделённые блестящим умом философы сходятся в том, что наше существование вообще бессмысленно. Но в последнее время он стал больше их читать, лучше вникать, и всё чаще с ними не соглашался в том или ином вопросе. А раз так, то, может быть, некий смысл всё же есть? Игнатий подумал-подумал, и решил, что в булочной рядом с его основным домом в Санкт-Петербурге пекут всё же отменные рыбные пироги – в этом его слабость, и с этим ничего нельзя поделать. Постепенно положительные мгновения жизни стали добавляться, даже множиться, в основном они были связаны с роскошными ресторанами, когда пробуешь нечто новое и удивительное, да и просто от великолепия собственного кабинета «толкового и уважаемого человека в определённых высших кругах». Да мало ли в этой жизни хорошеньких маленьких приятностей, спросил он себя, немного улыбнувшись и оживлённо закивав. Они-то, эти приятности, и должны буду создать для него преграду от плохих воспоминаний, которые всё же обязаны когда-нибудь да забыться.
Игнатий Назарович решился и кое-как выполз из укрытия. Он не торопясь распрямился, хрустнув спиной, потоптался на месте, разминая затёкшие ноги, и хорошенько отряхнул костюм. С гордо поднятой головой он обошёл стол и переступил через девицу как через бревно. Она всё так же продолжала всхлипывать, сидя на полу, качаясь телом взад-вперёд, но в последний миг боязливой украдкой глянула на Игнатия. Как и она, он замер, свысока посмотрев на неё не моргая, не выражая ни одного чувства, как на ведро, ни хорошее, ни плохое, не давая ей и шанса уловить его намерения или что там сейчас у него на душе. Затем, медленно отворачивая голову, он с разочарованием всё же сморгнул её из своей жизни. Она пуще прежнего зарыдала, а Игнатий же приблизился к Аркадию Петровичу почти вплотную.
Они посмотрели друг на друга как люди, в целом не довольные сложившимися отношениями, каждый считая, что прав именно он, а не другой. Игнатий, понимая, что всё кончено, позволил себе едва слышно, но надменно усмехнуться. Аркадий Петрович же с чуть презрительной улыбкой взглядом проводил Игнатия, вслед не по-доброму закивав ему. Но что-то гость шёл на выход, к спасению, слишком медленно, театрально и даже важно, подумал Аркадий Петрович, нахмурив брови. И тут Аркадий взял и с силой быстро-быстро затопал ногами, отчего Игнатий Назарович аж подпрыгнул на месте, воскликнув: «Караул, убивают!», и мигом выветрился на улицу.
Начался дождь. Чем дальше Игнатий блуждал по городу, тем чаще от нервного бессилия и кружащейся головы едва не спотыкался. С далека же его размытая тёмная фигура всё более казалась понурой, и сегодня он был рад только одному – что в дожде никто из прохожих не поймёт, что у него несчастный вид и что его душили горькие слёзы.
Погода обратилась в откровенную дрянь, в душу тоже заползала одна чёрная дрянь, и хотелось обмануть себя какой-нибудь другой дрянной дрянью и совсем забыться.
Навстречу ему торопливым и сбивчивым шагом брёл прохожий. Одет он был совсем не по сезону, точнее, как и многие бедные люди для зажиточных особ – в рвань да обноски. Заштопанная тут и там рубаха была когда-то светлой и весьма неплохой; его серые штаны в заплатках подпоясывались засаленной верёвкой; а истоптанные башмаки – некогда бывшие единственной ценностью в жизни этого честного работяги – так износились за годы откровенного выживания, что теперь из дырочек выглядывали грязные пальцы бродяги, который натерпелся всякого и свыкся с невзгодами и лишениями.
Игнатий бы свернул с его пути, но так получилось, что они оба были одолеваемы душевной болью, не заметили друг друга и столкнулись. Внушительный вес и какая-никакая сила помогли Игнатию устоять на ногах, а вот щупленький прохожий повалился и замер около лужи. Игнатий как ни в чём не бывало пошёл дальше, но через пару мгновений очнулся, подошёл к прохожему и помог ему подняться.
– Ты, что, дурак? – спросил Игнатий, постучав ему костяшками по лбу как по двери.
– Есть такое, ваша светлость.
– Прошу простить меня. Виноват-с.
Игнатий пошёл своей дорогой, но, через пару мгновений услышав кашель, а затем странный шум, остановился и обернулся. Прохожий лишь немного пересёк дорогу и вновь оказался на земле. Игнатий подбежал к нему, рывком оторвал от земли и, схватившись за его воротник, стал трясти.
– Что это за спектакль на ночь глядя?! Отвечай!
– Да вижу, не слепой! Простудился что ли?
– Не знаю… правда, не знаю…
– Чёрт тебя побери! И что мне с тобой делать?! И как на зло никого рядом нет... Эх-ма! Ладно. Знаешь, где ближайшая больничка?.. Ты что это молчишь?.. Заснул, нет?.. А ну-ка, дышишь хоть?.. Дышишь, уже неплохо. Ничего, сам найду.
Неизвестно, откуда у Игнатия взялись силы оторвать прохожего от земли, подхватить за ноги и под спину, как собаку, то есть не умеючи, и с натугой делать шаг за шагом; ещё страннее то, как так получилось, что в его душе взыграло сочувствие к чужому человеку, да и к тому же гораздо ниже его статуса, родословной и достатка. Погодя, чтобы не думать о тяжести и боли в ногах, спине и руках, Игнатий стал хоть как-то отвлекать себя и считать фонарные столбы, выискивая глазами в сумерках прохожих или здание больницы. Наконец один мужичок с тлеющей папироской во рту расхохотался на гложущий вопрос запыхавшегося Игнатия и сказал, что он со своей обузой оказался в трёх улицах от нужного места. Игнатий поблагодарил его, развернулся, и пошёл дальше.
Дождь не сжалился и продолжал хлестать. В потёмках, в редких окнах чернильных приземистых домов светлячками тускло вспыхнули свечи и фонари, и мелькавший тамошний люд в такую непогодицу напоминал вернувшихся с загробного мира.
Наконец, больница нашлась. Игнатий чувствовал во всём теле жар и мокроту. Подходя к зданию, понимая, что он весь изнемог, он стал хрипло кричать помощи, оступился, и вместе с незнакомцем они рухнули на землю. Погодя дверь больницы открылась, выглянула медсестра. Игнатий вновь крикнул и махнул ей рукой.
Подбежав к ним, она звонко спросила:
– Что с вами-с приключилось?
– Я-то в порядке! Вы его осмотрите!
Медсестра попыталась приподнять больного с земли, но он был для неё тяжёл. Игнатий на выдохе сам поднялся, и помог ей. Незнакомец с исхудавшим и бледным лицом открыл глаза, осмотрелся, и проронил:
– Ваше благородие… у меня нет слов… одна радость в душе… век буду вас помнить… и молить о вашем счастье…
Вместе с медсестрой они довели больного до порога больницы, где их встретили двое бывалых санитара. Больной, обернувшись со страдальческой улыбкой на растянутых бескровных губах, хотел было кинуться в ноги к Игнатию с наилучшими пожеланиями, но переоценил свои силы, был пойман им, повис на его руках и кашлянул в лицо своему благодетелю.
Игнатий вздрогнул, будто что-то попало ему на лицо – может, от воздуха или просто от неожиданности. Ливень разошёлся не на шутку, Игнатий ничего толком не понял, и даже так расчувствовался, что дал незнакомцу и медсестре с санитарами по 5 целковых.
Удалялся от больницы Игнатий вымотавшимся, но с улыбкой; вот только постепенно она стала таять от осознания, что всем он не сможет помочь, даже этой ночью и только лишь в этом городе. Он спросил себя: Что-нибудь вообще имеет значение и смысл в этой неразберихе тщетного существования коротких и грустных радостей, которые ничтожны в сравнении с сжимающими и угнетающими душу страданиями? Человек живёт именно настоящим мгновением, на нём и сосредоточено восприятие, и я не то что не могу объять всю безграничность мира, но даже извлекая из себя когда-то очень тёплый и прекрасный момент воспоминания, сознаю, что он стал гораздо холоднее и тусклее, чем когда-то.
Игнатий жил, твердя себе, что нет ничего дороже человеческой жизни – но сейчас на свою жизнь ему было начихать. Более мыслей в его голове совсем не было, всю её заняло утомляющее бессилие, погодя сменившееся обременительной штукой – опустошающей апатией, от невыносимости которой так просто избавиться непросто. Игнатий просто делал шаг за шагом, и, к счастью, ноги сами собой привели его не на мостовую, с которой бы он, наверняка, спрыгнул, а в тот же самый французский ресторан – Неизгладимый.
В тепле знакомого заведения сердце Игнатия понемногу начало оттаивать. У зеркала он чуть навёл на себя красоту, причесавшись расчёской, а платком стёр с лица нечто тёмно-красное и рассыпавшееся как рыхлая глина. Мимо его утончённых ушей не прошла чувственная мелодия фортепиано, которая подогревала публику к дальнейшему представлению; музыка же так захватила Игнатия, что он даже замер, немного удивившись тому, что настроение навевала девушка в белом платье. Её шляпка лежала на стульчике рядышком, и Игнатий сдалека рассмотрел в ней кредитные билеты – значит, девушку и её талант уже кто-то уважил. Он ещё чуть постоял, одобрительно кивнул скорее сам себе, извлёк из кошелька 5 рублей золотом, и через выпад большого пальца послал монету через весь зал точно в шляпку девушке.
Игнатий плюхнулся в кресло первого свободного столика, поднял руку кверху и звучно щёлкнул пальцами. Пока он ждал официанта, грустным взглядом обвёл нескромный ресторан. Если раньше его особенно впечатлила люстра в виде изобилия тропических фруктов будто на перевёрнутом подносе; резные столики, забитые изысканной едой и занятые культурными гражданами, неспешно ведущими возвышенные беседы о всемирной несправедливости и тяготах труда, их, правда, отдалённо касающегося; и сцена с благородным багровым занавесом, переливающаяся при открытии-закрытии другими оттенками словно по воле волшебника; и даже отделка пола плиткой с узорами неизвестных ему райских цветков; и барельефы на стенах о прекрасном замысле дружбы народов, «Которые хоть и в одной лодке, но отчего-то недолюбливают своего чуть иного соседа», – теперь же всё это вызывало в Игнатии боль в голове рябь в глазах от излишне сладкой пёстрости, за которой скрывалось преувеличенное хвастовство. Игнатий считал, что растрата таких крупных сумм была сделана с расчётом на то, чтобы пустить пыли в глаза и показать, что у них там всяко лучше, чем здесь. Но это всё не то, блеф, сказал он себе, даже лукавство; потому что, не единожды бывая заграницей, всё шло к тому, что в шике и блеске его сердце всё чаще щемила тоска по дому, а тамошнему миражу он не мог всецело довериться, и его всё чаще тянуло назад, к милой простоте, духовным, понятным людям и памятным местам, где можно предаться томительной, но нежной ностальгии и понять: что ни делай, но родина – родная.
За соседним столиком Игнатий подглядел, как малюсенькой вилочкой некий господин продырявил бедную, будто бы даже болезненно вздрогнувшую устрицу, отправил в свой рот, замарав усы маслом, а затем мидию, которая, как показалось Игнатию, со склизким писком недовольства выпустила из себя отвратные соки, заставив поёжиться наблюдателя.
Соизволил, наконец, припереться официант. Это был тонкий, как игла, французом с маленькими усиками. Он недоверчиво посмотрел на посетителя и спросил:
– Моху шем-нибудь памошь вам, увашаемый-с?
Игнатий гордо вскинул голову и нараспев воскликнул:
Официант похолодел и сосредоточил на нём всё внимание совершенного непонимания.
Официант выпучил губы трубочкой и его брови сочувственно-косо опустились.
Официант в крайнем недоумении наклонил голову набок так, будто бы это положение могло помочь ему понять посетителя. Его ошарашенные глаза долго не моргали и ему стоило больших трудов проглотить нервный ком и сделать хотя бы один шаг назад. После этого на дрожащих ногах он кое-как отступил на кухню, где повара подняли его на смех. Вернувшись оттуда с добычей, официант поставил тарелку на стол и гуськом дал дёру подальше от этого вульгарного, как он позже ошарашенно пробурчал себе под нос, посетителя.
Игнатий подкрепился, но счастливее себя не почувствовал. Тоску в его глазах углядел другой официант, из наших.
– Не желает ли господин что-нибудь для бодрости духа из горячительных? – спросил он.
Игнатий не поверил своим ушам и, даже встав, пронзил взглядом и словами официанта:
– И это я слышу в стенах культурного заведения?.. Любезный, я, что же, похож на забулдыгу из подворотни?.. Да вы хоть знаете, с КЕМ имеете дело?! Знаете, КТО и ГДЕ меня учил?! Как смеете дерзить МНЕ?! Я здесь камня на камне не оставлю! Не потерплю!!! Не позволю!!!
– Коньячку-с? – не шелохнувшись, спокойно спросил наш официант.
Игнатий шмыгнул носом, сел обратно, и разочарованно проворчал:
Через полчаса свет в ресторане чуть померк, навевая тайну. Посетителей ждало представление, какое они никогда ещё не видели. Осоловевший Игнатий Назарович притупленным взглядом пытался понять, что происходило на сцене. Когда до него дошло, он стал хохотать до слёз, посылая воздушные поцелуи и изо всех сил хлопая в ладоши девушкам на сцене, изящно танцующих канкан.
– БРАВО! – крикнул он, вскочив с кресла и дав волю ногам, почти как танцовщицы. – БРАВО!
Но его прыть всё же усмирил швейцар, усадив на место и взяв с Игнатия чистосердечное слово более не выступать.
Игнатий с довольством оглядел ресторан, увидел, что не одному ему весело, и ещё более заулыбался, потрясывая головой и ехидно прищурив глазки какой-то своей мысли с оттенком мальчишеского баловства.
Для исторической достоверности в ресторан был приглашён фотограф. Он расположился в теньке-закутке, никому не мешая, и наконец-то закончил настройку своей зверь-машины и удачно выбрал ракурс. В это же время в компании бравых гусар за шумным столом вино лилось рекой, шла шутливая перепалка, и один из них, с пышными усами на румяном лице, что-то оживлённо утверждая, так расщедрился на широкие от всей души жесты, что в очередном взмахе ненароком выпустил из руки ложку, и даже не понял об этом. Ложка же стукнула Игнатия точно по носу.
Игнатий содрогнулся от неожиданности, и как-то разом нахлынули воспоминания о всех ненастьях, о фатальных неудачах с представительницами прелестного и расчётливого пола, о сорвавшихся деловых сделках, о том, как дети и многие люди до сих пор не могут принять его огромные уши, и ещё всякое ужасное для ранимого человека, отчего он, повесив голову, стал плачевно скулить, длинно растягивая: «Иииииии». А когда он осознал, что «прекрасного» его ждёт дальше от безжалостной к нему жизни под предводительством мадам Фортуны, которой он был вовсе несимпатичен, то Игнатия забили конвульсии и рыдания так, что стало совсем тошно от всех ударов и несправедливостей, и особенно от себя самого, отвратительного и неисправимого. В самый пик душевного надлома он поднял к потолку, будто к небу, заплаканное несчастное лицо, приподнял руки, расщеперил пыльцы, и пожелал, чтобы его тут же, на месте, сразила молния.
Но молния пощадила такую мелочь, а тот самый фотограф сделал своё дело – со вспышкой сфотографировал культурных людей, приятно ужинающих и проводящих вечер в удовольствии. Но в дальнейшем выяснится, что на фотографии Игнатий очень перетягивал на себя внимание как человек, отчего-то обиженный на злой рок судьбы. Смысл же фотографии будет переосмыслен в обратную сторону – комическую, и этот снимок в раме впоследствии станет визитной карточкой этого ресторана, в который люди будут ломиться для того, чтобы просто вдоволь рассмеяться, а заодно и, с приподнятым и располагающим настроением, гульнуть. И после, когда Игнатий прознает о своём страшном позоре, что у него отняли честь «чуткого джентльмена с искусными манерами», это очень его ранит, и жизнь его уже не будет прежней.
Вспышка же неизвестно откуда была для Игнатия как знак свыше – призыв не унывать. Он тяпнул ещё, посидел-посидел, утёр слезы, и как бы случайно его мутноватый взгляд скользнул по некоему господину с трубкой во рту. Господин с интеллигентным и утончённым лицом был гладковыбритым, холёным настолько, что не придраться, сидел в окружении двух дам, и насколько понимал Игнатий, он был нездешним.
– Cher monsieur en blanc! – сказал Игнатий громче нужного, привлекая его внимание.
Господин хмуро обернулся, и ответил:
– Ни утруждойтесь, я зною русский. Что вом угодно-с?
– Вот смотрю я на ваше копеечное пижонство и на вас в целом, и печалюсь – вы курите трубку, высасывая из неё дурман и наслаждение, а трубка в свою очередь курит вас, забирая ваше здоровье и силу воли. Но кто в итоге над кем одержит верх?..
Когда до господина в белом дошёл весь смысл услышанного, он позеленел от злости как жаба.
– Ни лезьте ни в своё дело! – огрызнулся тот, отвернувшись.
Игнатий лишь усмехнулся, тоже хотел отвернуться и докончить вторую гранёную бутылку коньяка нескромного объёма, но его внимание приманила до одурения шикарная дама в розовом платье, которая присоединилась к свите господина с трубкой. Почувствовав прилив вдохновения, Игнатий позвал официанта, попросил бумагу и перо, и настрочил следующее:
Милая моему сердцу душенька! Ваши обворожительные губки бантиком прелесть как хороши, это вне сомнений, но я был бы очень счастлив, если Вы сжалитесь надо мной, позволили мне покорно опустится ниц близ Вас, подползти к Вам, и прямо с чудесных ножек снизу доверху провести языком по Вашим высоким каблукам, символизирующим Вашу недосягаемую статность и великую власть над моей нижайшей душой пропащего подлеца.
Игнатий свернул записку, покрыл её жаркими поцелуями, окликнул человека, и велел вручить той самой даме. Когда дама с удивлением на гордом лице получила записку и прочла, боязно переместив взор на размякшего, даже раскисшего Игнатия, вяло кивающего с дерзновенной улыбкой, то завизжала как резанная. Швейцар подбежал на помощь, дама дрожащей рукой указала на Игнатия, и для него, икнувшего, это послужило сигналом спасаться бегством. Огибая столы заплетающимися ногами, не зная, куда деться, он почувствовал, как его схватили за рукав, печально-остервенело взвыл как шатун и, схватившись за скатерть чужого стола, рванул на себя. На пол полетели угощения, вдребезги разбились тарелки, крики женщин участились. Игнатий теперь точно подумал было, что на него объявили охоту. По пути к выходу он всем назло пинком опрокинул солидно заставленный изысканными и уже уплаченными яствами стол господина в белом, который уж совсем «распетушился и возомнил о себе невесть что», и выбежал наконец на улицу. Там, в сумерках, воззрившись на полную желтоватую луну, Игнатий в ненависти оскалил на неё сверкнувшие зубы. Яростно замотав головой так, что раскрасневшиеся щёки затряслись как тесто, он жутко, осатанело и протяжённо зарычал как голодное подземное чудовище, до слёз перепугав детишек в домах, и, встав на четвереньки, помчался прочь.
Вячеслав Лебединский/Foxteka.
