Диктант
Есть, пожалуй что, и хорошее теперь: тишина. Та тишина, когда тревога отступает пусть не на самые далёкие фронтиры, но становится всё же не настолько близка, чтоб настырно саднить в сердце неструганым колом ледяного предчувствия, а сидит в далёком логове, натужно копя свои липкие щупальца вкрадчивого ужаса неизвестности.
Тишина... Сама жизнь замирает, возвращая глупую, успевшую уже поседеть голову в безмятежные ночи совсем не давней, как кажется, юности - как свойственно человеку, отрешённому временно от забот унылого обывательства, оказаться неожиданно в ситуации, когда привычные раздражители не имеют власти над ним: нет света, нет интернета, уже нет радио и сонное село устало спит, вздрагивая гривами ночного ветерка садов да почёсываясь собачьим лаем на ночную птицу или шальную сову. Сидишь, да не спишь - и живёшь прошлую жизнь, такую близкую и не возможную нынче: когда можно было идти домой и смотреть, как спелые звёзды низко висят у стрехи и надо прятать голову в воротник, чтоб не задеть макушкою за край ковша Медведицы или не угодить, зазевавшись, по уши в Млечный Путь.
Весна... Всё так же цветут сады, да наливается следом первая черешня, а твёрдые, чуть начавшие розоветь ранние вишни задорно и с лёгким ехидством посматривают на неё: ничего, мол, давай-давай, ты-то уже скоро тово, а наше-то время, ухх, впереди - не разумея, что скоро догонят их и абрикосы, и совершенно зелёные ещё сливы, и не завязавшиеся толком яблоки, а, когда уже и снег ляжет на успокоившуюся до следующих волнений землю, - только красивая, но не вкусная рябина да не ободранный травниками шиповник будут нелепо торчать сквозь ветер, как бы бесстыдно предлагая себя случайному путнику.
Тишина... Та самая тишина, которая никогда не бывает искренней. Где-то далеко может проехать машина, а то и ночной мотоцикл, да ветер донесёт обрывок разговора, с диким мявом раззявит пасть на неприятеля кот, скрипнет калитка воротившегося из гостей позднего гуляки...
В открытую створку окна тянет холодом, отчего немного зябнет между лопатками и так сильно хочется жить, так хочется много успеть и сделать полезного - чтоб не впустую прожить хотя бы следующий день, а, если напрячься как следует, то, может быть, и всю жизнь, сколько её там осталось...
Лето... Сирень отцвела уже, и жухлые кисточки несорванных сморщенных крестиков прикрыты крепкою зелёной листвою, на которой оседает пыль жарких дней южного лета. Она не осыпается, эта пыль. Не осыпается даже от резкого ветра, который бывает перед такой неожиданной, но от того страшной летней грозой, что напугает, походит рядом, да уйдёт за поросшие соснами куэсты, исподтишка грозя не опасным уже кулаком клочьев водяного тумана. Жара... Пекло, невыносимо терзающее загривок. Огненный воздух обжигает ноздри - а горло обкладывает глинянной плиткою, которая бывает на высохшей луже, которую не тронула ни шальная сандалия озорного мальчишки, ни круглая лапа колхозного трактора. Мы с пацанами идём по нижней тропинке на ставок - конечно же, купаться. Там, где хлеб подходит к камышу чуть ли не вплотную, стоит мотор поливальной машины: она качает воду в сады. Из трубы бъёт тонкая струйка, в брызгах видна небольшая радуга. Мы рады ей, но некогда: очень хочется уже купаться, но тут нельзя: мелко, затянет тиною. Купаться идти надо на новый, ну или хоть на старый пляж - где, если оттолкнуться, как следует, можно и нырнуть с обрыва. Удивительно, но, нырнув с головою и проплыв хотя бы метров десять-пятнадцать, чувствуешь облегчение: жажда отпускает и можно вдоволь наплаваться и наныряться перед тем, как идти к роднику. Даже и не поймёшь на самом деле: чего хотел больше: пить или купаться...
На дворе - детство. Все живы и счастливы. А впереди - долгая жизнь. Иногда кажется, что так и замер там, в далёком близком солнечном лете, и всё идёшь по тропинке, задевая руками спелые, тяжёлые колосья, которые скоро станут горячим, душистым и самым вкусным на свете хлебом - таким хлебом, вкуснее которого уже не будет никогда...
(с)bearthe
2026
