![Интерактив - 2024](http://s15.pikabu.ru/images/series/2024/08/26/1724687151190661518.png)
Интерактив - 2024
6 постов
На ткани моего кимоно вышиты изящные журавли.
Эти птицы символизируют верность и счастье. Я раскидываю руки, и они будто машут крыльями. Голова кружится.
Сегодня — самый важный день моей жизни.
Зал, в котором я выйду замуж, уже украшают лотосом и белыми розами. Символы непорочности и — снова — верности. Закрыв глаза, я представляю их нежные лепестки.
Но среди белого вспыхивают жёлтые бутоны.
Мне не стоит думать об этом. Свадьба должна пройти идеально. Он снимет покрывало с моего лица. Мы поклянёмся в вечной любви, а после — выпьем несколько чашек саке.
Я думаю ладони, которая подносит напиток к моим губам. О человеке, который возьмёт меня за руку и уведёт за собой.
Пояс для кимоно ложится на талию. Подруги подкрашивают мне губы и приносят головой убор — цунокакуси.
Эта высокая белая шляпа должна скрыть мои маленькие рожки.
Конечно, рогов у меня нет. Но шляпа, как журавли и саке — это символ. По нашим поверьям, все ревнивые невесты щеголяют рогами. Цунокакуси должна это скрыть.
Моего жениха это не спугнёт. Наоборот, он сразу поймёт, что лучше не вступать в случайные связи — или скрывать их как следует. С помощью шляпки я показываю, что не потерплю измен, что во мне скрываются злость и чувство собственничества.
Разве это не удобно?
Поправляю кимоно. Подруги выпархивают из комнаты. Совсем скоро придёт отец — чтобы отдать меня в нежные руки жениха.
По крайней мере, я надеюсь, они будут такими.
Я знаю, мужчины смеются над невестами, которые носят цунокакуси. Говорят, ревность не стоит выставлять напоказ. Нам бы стоило прислушаться: ведь это совет от тех, кто хорошо умеет скрывать свои тёмные стороны.
Ревнивая невеста старательно прикрывает лоб головным убором. Ревнивый жених ничем не выдаёт себя. Ты не узнаешь, чего опасаться, пока тяжёлая рука не ударит тебя по лицу — или не произойдёт что-то похуже.
Ожидая церемонии, я думаю о символах и традициях. Как бы хотелось, чтобы они касались не только невест.
Может, это бы сделало нашу жизнь немного проще.
185/366
Пишу ежедневные тексты для мифологического марафона. Пост со всеми темами марафона в ВК и в Телеграме.
Серия со всеми главами повести: 323 убийства
Думая о смерти
Часы до премьеры тают. Мы прогоняем спектакль снова и снова, с пластмассовым пистолетом, который я взвешиваю в ладони перед каждым актом. Доски сцены бьют под лопатки, дыхание замедляется. 332. 333.
Игорь протягивает здоровую руку, помогая встать. Звучит странно, но ранение пошло ему на пользу. Он не огрызается, а пару раз даже улыбнулся. Ждёт подходящего шанса, чтобы меня убить?
Алсу постит вдвое больше фото, чем обычно, и шёпотом признаётся, что почти выбила ту роль в сериале о вампирах. Она добилась своего? Может, она оставит меня в покое?
Ольга отдаёт указания, сжимая в руке кружку с чаем, — не будет же она убивать одну из актрис накануне премьеры? Петя улыбается мне. Не могу поверить, что он обернулся Главным Демоном и подменил пистолет.
Есть ещё кое-кто.
Я пробираюсь по коридорам театра на цыпочках и постоянно оглядываюсь по сторонам. Впереди раздаются шаги, ныряю за дверь туалета. Иосиф проходит мимо, вооружённый шваброй и ведром с водой.
Если он это сделал, то зачем? Кто он: неожиданный союзник или злодей, проникнувший в театр под чужой личиной?
На сцене я сталкивалась со многими злодеями. Знаю, насколько они бывают коварны.
Ольга даёт Иосифу немало заданий: мыть сцену, смахивать пыль в гримёрках, очищать кассы и туалеты для зрителей. Как и все мы, он регулярно игнорирует её указания и сидит в архиве с чашкой чая и бумагами. Я знаю, вещи он оставляет там же.
Почему бы не проверить, что у него на уме?
Дождавшись, пока Иосиф удалится отмывать входные двери — Ольга требует, чтобы они сияли перед премьерой, — пробираюсь в знакомую комнату. Вот коробки, на которые я упала, спасаясь от пауков; некоторые так и остались смятыми. Забытая чашка на полке, на треть заполненная остывшим чаем. Блокнот, брошенный на стопке папок; листаю страницы, но не нахожу ничего, кроме заметок по истории театра.
Даже уборщик у нас — очень образованный и творческий человек.
Захлопываю блокнот и на цыпочках подбираюсь к чёрному рюкзаку, брошенному у стены. Прислушиваюсь к театру — шагов не слышно. Ольга в кабинете, Вера в подвале, остальные разбежались после репетиции.
«Ты немного перегибаешь палку», — думаю я. И сразу отвечаю себе: да, перегибаю, но меня чуть не застрелили. В таких случаях все средства хороши.
Опустившись на колени, расстёгиваю молнию. Термос — надеюсь, не с ядом. Ключи. Книга. Ещё один блокнот, наполовину исписанный тем же почерком. Рука скользит во второе отделение. Тут что-то из картона — билеты? Нет, скорее открытки. Достаю их на свет: десяток белых карточек, скреплённых резинкой.
«Будущее приносит мне тревогу»
«Я найду другой способ»
«Ради искусства»
Я помню каждое слово. Слышала со сцены, читала в книге. Произносила сама.
Видела на открытках, оставленных на месте преступлений.
В этом отделении есть ещё кое-что. Запустив туда ладонь, будто в коробку с пауками, достаю паспорт. Открываю на первой странице, надеясь найти простой, понятный ответ. Кто он — маньяк-убийца? Международный преступник?
Всё ещё проще. Я видела это лицо. Да, в другом ракурсе, с другим освещением, но это оно.
Такое же было на суперобложке той книги.
— Копаешься в моих вещах?
Роняю открытки, белыми лепестками они разлетаются по полу. Он стоит в дверях — без ведра и швабры. Делаю шаг назад, вглядываясь в лицо. Каждый актёр знает: борода и усы преображают людей, сбреешь — легко сойдёшь за кого-то другого. Но некоторые вещи остаются неизменными.
Глаза.
— Ты написал ту книгу? — рука хватается за полку, а он стоит в дверях, перекрывая путь к отступлению. — Ты оставлял открытки, устраивал розыгрыши? — о боги, о чём я говорю, важно совсем другое. — Ты хотел меня убить!
Иосиф морщится, не отступая от двери.
— Давай разберёмся. Да, я написал эту несчастную книгу. Открытки — моя идея, а ещё чай, страницы книг, цветы и зеркало, — он не сводит с меня холодного, мёртвого взгляда. — Но я больше ничего не делал. Не я подменил пистолет.
Да, конечно, я взяла и поверила настоящему лжецу!
— Я хочу помочь, — говорит он.
В руках у него ничего нет, не прячет же он ещё один настоящий пистолет в кармане. Но я не могу оставаться в одной комнате с убийцей — если только это не сцена в очередной пьесе.
Бросаюсь на него, пытаясь вырваться из архива, а Иосиф отступает с дороги. Вылетаю в коридор, чуть не врезаюсь в стену, сворачиваю к выходу.
— Стой! — этого ещё не хватало. — Я правда хочу тебе помочь!
Как именно? Пристрелить меня, зарезать, отравить тем, что он носит в термосе? Подвесить на верёвке к балке под потолком?! Иллюзия снова станет реальностью, и смерть-смерть-смерть ждёт меня за поворотом.
Я у гримёрок, а он не отстаёт. Не знаю, что ему нужно, но уверена в одном: пора бежать. Я наизусть выучила путь к выходу, могу проделать его в полной темноте. И очень кстати, потому что свет неожиданно гаснет.
Будто я уже умерла.
Стена врезается в плечо. Слышу шаги и дыхание, совсем рядом. Выставляю руки вперёд, кричу:
— Зачем ты это сделал?!
— Выключил свет на ходу? Я что, по-твоему, волшебник?
Пытаюсь ответить, но дыхание срывается. Он где-то рядом, вытянутая рука наталкивается на чужое плечо, с губ слетает крик:
— Отойди от меня!
— Ладно. Знаешь, ты очень нервная.
— Меня хотят убить, — тычу пальцем в темноту, пытаясь пятиться к выходу. — Ты хочешь!
— В этом ты ошибаешься.
— А кто тогда?! У тебя эти открытки, и…
Закрываю глаза. Какая разница, темнота не может стать более непроницаемой. Иосиф делает глубокий вдох и повторяет тем же спокойным голосом:
— Я правда оставлял открытки и делал некоторые… вещи. Но я не хотел тебя убивать. Я не знаю, кто выключает свет, подбрасывает головы, играет в странные игры. — Мои пальцы дрожат. — Но я хочу помочь.
Я не могу. Иллюзии рушатся, одна за другой. Дружелюбный, пусть и холодный, уборщик оказывается тайным злодеем. Смерть, разыгрываемая на сцене, становится реальностью. Что, если я подпущу его слишком близко, а он превратится в Отелло, в убийцу из «Тела в библиотеке», в петлю, затянутую на шее?
— Я тебе не верю!
— Могу тебя понять. Давай я всё объясню, а ты решишь, вру я или нет.
Хотела бы я получить какие-то объяснения, очень. Но не собираюсь слушать их в полной темноте!
Словно услышав мои мысли, включается свет. Зажмуриваю глаза на пару секунд, а когда открываю — Иосиф щурится, стоя у стены напротив. Свет вызывает волну эйфории — темнота оказалась очередной иллюзией. Я жива! Может, поэтому я отвечаю:
— Ладно. Я выслушаю тебя, но не здесь.
— Как скажешь, — вскидывает руки он.
Мы сидим на лавочке у фонтана напротив театра. Здесь много людей, света, и всё равно я отодвигаюсь на другой конец. Иосиф спрашивает:
— С чего начать? Я никогда не умел придумывать начала.
— Так ты написал ту книгу?
Я хочу убедиться. А он опускает взгляд.
— Я написал несколько книг. «Убийство перед объективом» — первая и единственная опубликованная.
— О, ты настоящий писатель? Никогда о тебе не слышала.
— Писателю трудно стать популярным. Не проще, чем актрисе, — на секунду он вскидывает на меня глаза. — «Убийство» опубликовали, но читатели не торопились её раскупать. Мне нужна была реклама. И тогда меня нашла Ольга.
Чувствую, ничем хорошим это не кончится.
— Она наобещала мне всякого, сказала, после пьесы к книге проснётся интерес, и подсунула контракт, — он усмехается, но без капли радости. — Мало того, что я денег не получил, так она ещё и оставила за собой право переделать книгу.
— Да, она сильно всё поменяла.
— Сильно?! — На нас оборачиваются прохожие. — Она прирезала её! Кастрировала! Выкинула половину персонажей, оставила одну сюжетную линию, и ту сделала тупой. Она обещала, будет куча актёров, роскошная постановка, — а вы играете вчетвером!
— У нас проблемы с бюджетом, — я сейчас звучу как она. — А при чём здесь работа уборщиком? И открытки?
— Что ж, я пытался бороться. В суд подавал, но тщетно. Договор она составила хороший, — он понижает голос. — И тогда мне в голову пришёл план сорвать спектакль.
— И ты устроился к нам, — заканчиваю реплику я.
— Да. Сначала посылал ей открытки, каждый день, а потом решил идти дальше. По документам здесь работает мой друг, у нас имена одинаковые. Моей матери нравился Бродский, его — Мандельштам, — снова мимолётная улыбка. — Я сбрил бороду, сменил очки на линзы. Никто меня не узнал.
Надо признать, это сработало. Обидно, что какой-то писатель смог обмануть нас, профессиональных актёров. Но осталось столько вопросов!
— Зачем открытки? Мы же всё равно поставили пьесу. Зачем издеваться над Ольгой, над нами?
«Зачем убивать меня?» — проносится в голове.
— Я… Я не был уверен, что смогу сорвать спектакль, но мне нравилось её бесить. Ставить палки в колёса, — он снова говорит быстрее, громче. — Она даже не поставила мой псевдоним на афиши. От моей книги остался один пшик!
— Тише! — молчаливый и холодный уборщик мне нравился больше. — Так это ты устраивал штуки с кровью?
— Нет. Только те, что с открытками. Не я подбрасывал тебе мёртвые головы и пауков, — он смотрит мне прямо в глаза. — Не я пытался тебя убить. Наоборот, я хочу помочь.
— Зачем?
Мне правда интересно. Зачем ему тратить время на меня, предотвращать триста тридцать четвёртую смерть? А Иосиф говорит:
— Потому что это странно. Ты вроде ничего плохого никому не сделала. Кто-то преследует тебя. Хорошо знакомый с театром. Знающий, чем ты занимаешься, где ты будешь и когда именно, — он качает головой. — Я бы не потянул такое. Это кто-то из труппы, ты сама знаешь.
Да, звучит правдоподобно. Или…
— Или ты пытаешься заговорить мне зубы, втереться в доверие и прикончить?
— Туше, — на его лице мелькает улыбка. — Если тебе хочется другого объяснения, то знай, это очень любопытная история. Мне интересно, чем всё закончится.
Звучит жестоко. Но я каждый день выхожу на сцену под дуло пистолета. Мне нужна помощь. Или хотя бы качественная иллюзия помощи.
— И что ты предлагаешь?
— У меня есть идея. Мы разговорим Игоря. С его трупа всё началось.
Кажется, это было так давно. Но я уже пыталась поговорить с Игорем, и не раз. Так что усмехаюсь, тоже невесело:
— Дохлый номер.
— Вовсе нет. Ты не представляешь, как много можно узнать о людях, когда очищаешь их мусорные корзины. — Он смотрит в сторону театра. — Завтра, после репетиции. У нас немного времени.
— С чего ты взял?
Он встаёт и смеряет меня взглядом.
— Кто бы ни хотел тебя убить, он рискнул сделать это прямо на сцене. Явная склонность к театральным эффектам. И, раз так, легко догадаться, когда будет следующая попытка.
— На премьере, — бормочу я.
Когда же ещё. Ольга будет в ярости, столько работы насмарку.
— Завтра, после репетиции, — повторяет он.
Как назло, следующая репетиция никак не хочет заканчиваться. Я трижды забываю текст в одном и том же месте. Ольга бесится; Лидия, будь она настоящей, ненавидела бы меня. Нам приходится прогонять сцену в четвёртый раз, и, становясь на своё место, я замечаю за кулисами Иосифа.
Не знаю, что помогает вспомнить роль: любопытство или страх.
Мы разбегаемся, стоит Ольге крикнуть: «Свободны». У Алсу — спортзал, у Ольги и Пети какие-то дела. А меня ждёт встреча с уборщиком-писателем-надеюсь, не моим будущим убийцей.
Надо признать, из этого бы вышла интересная пьеса.
Представляя, как отыграла бы отравление хлоркой или удар шваброй по голове, немного прихожу в себя. У меня снова есть крепкий, профессиональный контроль. Но образ расходится по швам — как один из моих костюмов, который Вера сшила по неправильным меркам — потому что Иосиф ждёт у гримёрки Игоря. Холодно кивнув, он снимает чёрный рюкзак.
— Что у тебя там? Фальшивая кровь? Открытки с угрозами?
— Для той, кого хотят убить, ты слишком злая. — Он достаёт из рюкзака и вкладывает мне в руки…
Целую бутылку виски.
Я ждала многого — но не этого.
— Зачем нам виски? — спрашиваю, будто мне подсунули реквизит не к тому спектаклю.
А Иосиф не изменяет спокойствию:
— Универсальный способ его разговорить. У кого я, ты думаешь, утащил термос с коньяком?
— Я не буду спаивать Игоря! И какого чёрта ты крадёшь его вещи?
— Не краду, а заимствую. Этот театр украл у меня целую книгу.
Продолжить бы спор, но вспоминаю, как Игорь вывалил всё про Алсу, стоило ему выпить. Может, и сработает. Может быть.
— А что, если он… убежит? Обычно так и бывало.
— Я запру дверь снаружи.
— О боги. — Бутылка холодит руки. — А если он не согласится?
Иосиф молча смотрит на меня. Вспоминаю запах спирта из коробки с соком. Бутылку, которую он прятал между диванных подушек. Знаки, которые я не хотела, никто не хотел замечать.
Стучусь в дверь, и Игорь мгновенно её распахивает. Смотрю на повязку на его руке, а он — на бутылку в моих. Несколько секунд тянется молчание. О чём думаю я — о смерти. О чём он — хотела бы знать.
— Может, выпьем? — наконец-то говорю я.
Сейчас он откажется, и «гениальный» план Иосифа потерпит провал. Но Игорь кивает и впускает меня в гримёрку.
События развиваются слишком стремительно. Вот он достаёт из тумбочки два бокала. Вот я разливаю виски, Игорь опрокидывает свою порцию моментально — я и попробовать не успела.
— Ещё, — сипло говорит он.
Наполняю бокал снова. Вот и тема для разговора нашлась:
— Знаешь, я думала, тебе нельзя сейчас пить. Врачи запретили.
— Мало ли, что они запретили, — бурчит Игорь, превращаясь в прежнего себя.
Всё ещё не могу оторвать взгляда от повязки. Эта пуля предназначалась мне. Прямо в грудь. Смерть на сцене — вот Ольга бы обрадовалась.
— Она превратила убийство в рекламу. — очень приятно сказать это вслух.
— Ага, — он кивает. — Да ты прольёшь сейчас!
Задумавшись, я опасно наклонила открытую бутылку. Игорь выхватывает её, чтобы защитить, то есть налить себе ещё.
— Да, Ольга — козлина. Но она помогла мне бросить.
— Что, правда?
— Правда, — он посылает мне улыбку, которой награждает зрителей на поклоне. — Но, когда угощают, не считается.
Даже не знаю, как ответить, и опрокидываю бокал. Во рту разливается огонь. Я не пила ничего крепче вина сколько, уже пару лет? Игорь подливает ещё — если так пойдёт и дальше, до допроса я не доберусь.
Он сам начинает говорить:
— Она предлагала мне всё, понимаешь? Всё! Лучшие роли в каждом спектакле, лишь бы я написал, что не имею претензий к театру и её любимому Витальке.
— И ты согласился?
— У меня и так лучшие роли! Можно подумать, кто-то из вас умеет нормально играть. — Он прикладывается прямо к бутылке. — Кто ещё будет играть, Петя? Ха!
Голова начинает кружиться. Пить на голодный желудок, не разбавляя — да я так только на студенческих вечеринках делала. Игоря тоже проняло — он трёт лоб ладонью, хмурится и продолжает:
— У меня талант. Этим она меня и купила.
— Ольга?
— Кто ещё? Наговорила мне всякого, нахвалила, пообещала славу и кучу поклонниц и подсунула тот контракт.
Где-то я это уже слышала. Пытаясь вывести разговор в нужную сторону, спрашиваю:
— А что не так с контрактом?
Игорь бьёт кулаком по дивану так, что я вздрагиваю:
— Пять лет в этой дыре! Без права играть в других театрах. Пять лет рабства у Ольги!
Пью, пытаясь успеть за ним. Спрашиваю, хотя знаю ответ:
— А разорвать его?
— Ты думаешь, она тупая? — рука Игоря сжимает плечо. — Ты совсем не понимаешь?
У меня получается что-то среднее между кивком и нервно дёргающейся головой. Слово всплывает в памяти:
— Неустойка?
— Да! Хочешь сбежать — плати. Куча денег. Куча!
Он грустно смотрит на бутылку. А потом наклоняется ко мне и шепчет, обдавая спиртом:
— Не верь. Не верь никому, особенно ей. И её брату. Меня она отпустила, чтобы я не раздувал историю с выстрелом. Беги.
Выношу эту тираду, стараясь не дышать. В одурманенном мозге мелькает мысль.
Вот оно.
— Это сделала она, да? Ольга? Тогда с тобой в душе?
Углы рта Игоря ползут вниз. Бутылка, наоборот, тянется вверх. Перехватываю его ладонь и, опрокидывая стакан на диван, кладу руку на повязку.
Туда, где в него попала совсем не фальшивая пуля.
— Это должна была быть я, — получается бессвязно, но, кажется, мы на одной волне. — Помоги. Мне нужно знать.
Губы Игоря дрожат. Он шепчет почти неразличимо:
— Я не знаю. Не знаю! Я зашёл снять грим и нашёл здесь бутылку, прямо на столике.
Слушаю, приоткрыв рот, не обращая внимания на запах. Пролитый виски добрался до моих джинс.
— Я выпил. Пару глотков, чтобы расслабиться после спектакля. Я тогда пытался бросить, правда пытался, но…
— Но что?
Он мотает головой.
— Потом я проснулся в реквизиторской. В футболке с рукоятью фальшивого ножа. Голова жутко болела. — Да у него глаза слезятся. — Я подумал, что перебрал, натворил непонятно что, вырубился! Я ничего не знаю, не понимаю. Я снова хотел бросить, мне надо бросить! Я не могу вечно играть в этой дыре, не могу!
Почему-то я чувствую себя… так гадко.
— Прости, — хлопаю Игоря по здоровому плечу. — Мне пора идти.
Рука ложится на бутылку. Приходится дёрнуть несколько раз, чтобы освободить её из пальцев Игоря.
— Может, оставишь? Там ещё…
— Нет. Отдыхай.
Закрываю за собой дверь. Иосиф стоит у стены.
— Ты слышал? — слова такие тяжёлые, даже если короткие. Почему я раньше не замечала?
А он отвечает, как мог бы ответить мёртвый:
— Да. Каждое слово. Думаешь, он говорит правду?
Мне не нравится его пытливый взгляд. Не нравится всё происходящее. Я хочу вернуться на сцену и упасть замертво от алкогольного отравления. Хочу домой. Да, надо это сказать.
— Я хочу домой.
— Чаю?
Кажется, его голос меняется, но мне слишком тяжело на чём-то сосредоточиться. Смех сам срывается с губ:
— Чтобы ты меня отравил?
— Плохая шутка. — Он следует за мной, не отставая. — Я думал, мы с этим покончили. Я тебя провожу.
— Мне не пять лет. Оставь меня в покое!
Мне удаётся добраться до дома, пусть асфальт и идёт волнами. Ключи заедают в замке. Выпить бы побольше воды и упасть на диван. Там, наверное, лежат листы с пьесой, но плевать. Щёлкаю выключателем. На стену падает тень.
К люстре привязана петля.
Почему это не труп? Не кровь?
Почему петля?!
Не понимаю, как оказалась на полу, забившись в угол. Она бы висела там. Смотрела бы на меня своими закатившимися, выпученными глазами.
Но её здесь нет.
Очередная глава последнего из моих крупных текстов.
Все знают — жизнь возникла из океана.
Когда я смотрю на волны, ощущаю странную теплоту в груди. Вода, она такая прекрасная и необъятная. Если нырнуть и закрыть глаза — весь остальной мир становится тихим и далёким.
Тело покачивается в невесомости, будто в объятьях матери.
Каждый февраль мы приносим ей благодарности. Йеманжа, богиня-мать, родившаяся из глубоких вод океана, ждёт наших даров.
Все знают, она любит белые цветы и свечи, синие шёлковые ленты, сладости, украшения... Все в этот день собираются на берегу океана, чтобы порадовать богиню.
Кроме меня.
Я сорвала в саду самую белоснежную орхидею, которую могла найти. Повязала волосы голубой лентой, в цвет спокойного океана.
В этот день принято загадывать желания. Просить богиню-мать о чём-то. Но мне не хотелось этого делать.
Я желала просто подарить ей цветок — и побыть рядом.
Но всё пошло не так. Велосипед сломался; на автобус я опоздала. Пришлось бежать: так быстро, как только можно.
Туфли чудом не слетели с пяток. Дыхание сбивалось. Волосы путались.
Я была рядом с пляжем, потная и раскрасневшаяся, когда навстречу попалась женщина в синем платье. И ещё одна. И ещё.
Я сразу поняла, почему они расходились. Но не хотела в это верить.
Поправить волосы. Сбросить туфли. Я наконец добралась до прохладной воды, но какой в этом был смысл?
Лодка уже уплыла.
Весь город собирает подношения в одну деревянную лодчонку. Дрожат огоньки свечей. Сладко пахнут цветы, ягоды личи и кокосовые печенья. Лодку отпускают в море, а когда она скрывается за линией горизонта, Йеманжа принимает дары — и исполняет желания.
Я всё ещё видела её силуэт вдалеке.
Но было уже слишком поздно.
Пляж пустел. Люди в белом и голубом расходились: смеясь, болтая о своих желаниях и планах на год. Никому не было дело до одинокой девушки, которая потеряла свою ленту для волос, стёрла до крови ногу, но не успела сделать подарок богине.
Шмыгнув носом — так, чтобы никто не услышал — я достала из кармана потрёпанную орхидею.
И положила её в воду.
Цветок быстро унесло волной. Ещё одна почти добралась до моих туфель на песке. Нужно было спешить: мне предстояла долгая дорога назад.
Обуваясь, я заметила у воды ещё одну женщину в синем платье.
А потом она меня окликнула.
Не знаю, кто сказал ей моё имя. Но женщина сделала шаг вперёд, вытянула руку, коснулась моей щеки. Пальцы у неё были тёплые. А глаза...
Заглянув в них, я почувствовала, будто погружаюсь в воду. И не было больше ничего, кроме невесомости и биения сердца.
Тепро прикосновения вдруг пропало. Я открыла глаза — когда успела зажмуриться? — осмотрелась. Женщины в голубом нигде не было. Моя орхидея тоже исчезла.
Только волны с шумом накатывали на песок.
184/366
Пишу ежедневные тексты для мифологического марафона. Пост со всеми темами марафона в ВК и в Телеграме.
Яд прожигает кожу Локи.
С клыков змеи срываются огненные капли. Сигюн, жена бога обмана, старается поймать их — но временами чаша переполняется.
Иногда Локи гадает, когда переполнится и чаша её терпения. Когда Сигюн оставит его в этой пещере, наедине со змеёй и ядом.
Эти мысли больнее любых ожогов.
Локи не может сбежать: он крепко привязан к скале. Не верёвками, не железными кандалами, а чем-то куда более прочным.
Он старается не думать об этом, но в мыслях то и дело возникает образ сыновей, Нарви и Вали.
Яд снова попадает на кожу.
Есть только один способ обуздать бога: связать его кишками собственного сына. Локи помнит день, когда его плоть и кровь разрывали на части, будто это было совсем недавно.
Будто не прошли тысячи наполненных ядом чаш.
Очередная капля падает на скулу. Локи кричит — и мир содрогается.
Землетрясение напоминает о Фенрире, Ужасном Волке, которого боги заперли в толще скалы. Хотел бы Локи ворваться туда, уничтожить цепи и освободить сына.
Но он не может даже увернуться от новой капли яда.
Он мечтает избавиться не от яда — а от этих мыслей. Мыслей о Хель, которую отправили в подземное царство. О Йормунганде, обречённого на ужасную участь. О Слейпнире, который остался в руках богов.
Сигюн подставляет чашу под змеиные клыки. Локи всё ещё дрожит. Он не знает, что из этого — настоящая пытка.
Яд, прожигающий кожу.
Или воспоминания о семье.
183/366
Пишу ежедневные тексты для мифологического марафона. Пост со всеми темами марафона в ВК и в Телеграме.
Серия со всеми главами повести: 323 убийства
Триста тридцатая смерть
На следующий день я нервничаю, будто это первый спектакль в жизни.
Хотела бы сказать, что я такая одна, но с ума сходит вся труппа. Ольга носится по коридорам, ругается с рабочими, звуковиком, кажется, сама с собой. Алсу пьёт вторую чашку кофе следом за первой и говорит:
— Меня сейчас стошнит.
Игорь, оторвавшись от «Обрыва», недовольно бормочет:
— Репетиция перед богатыми идиотами в замшелом театре, а мы психуем.
И только Петя ест пирожок, сидя в кресле в первом ряду, не поддаваясь всеобщему безумию. Даже Иосиф, пройдясь со шваброй по сцене, приближается и взволнованно шепчет — если я правильно научилась различать оттенки в его монотонном голосе:
— Я буду смотреть из-за кулис.
— Чудесно, — выдыхаю я, стараясь вспомнить роль. Реплики путаются в голове. Почему я должна быть такой живой?!
— Удачи, — слышу я. И тут же вздрагиваю от вопля Алсу:
— Ты с ума сошёл?! Никаких пожеланий удачи! Быстро скажи ей сломать ногу!
Вторая чашка точно была лишней. Иосиф уходит, унося швабру и пожелав мне переломать все конечности. Его сменяет Вера:
— Я буду сегодня на свете. Ольга могла бы платить за это и побольше, но не бросать же вас, — в голосе слышится нервозность. — Весь реквизит в боевой готовности, и кстати, — палец упирается мне в грудь, — где моя коробка от парика?
Воспоминания о коробке с пауками совсем не помогают избавиться от мандража. К счастью, появляется Ольга и находит повод накричать на нас. Самое время сбежать в гримёрку.
Мы с Алсу помогаем друг другу зашнуровать корсеты; она делает это куда мягче, чем Вера. Пока я укладываю волосы, она красит левый глаз. Поправляет стрелку. Трёт уголок века. Моргает и — вскрикивает.
— Что? — чуть не порчу грим резким движением помады.
А она шепчет:
— Ресничка под линзу попала. Надо убрать.
Видимо, Иосиф недостаточно искренне пожелал нам сломать ноги. Потому что Алсу вытаскивает линзу из глаза, примеривается, собираясь вернуть на место, и — ойкает.
— Что случилось? — повторяю я реплику.
— Упала, — выдыхает она, зажмуривая накрашенный глаз. — Ты её видишь?
Бросаю грим незаконченным, и мы вместе обшариваем полы и тумбочку у зеркала. Ничего. Ольга стучит в дверь, приехали первые зрители, а Алсу смотрит на меня: один глаз зажмурен, зато второй широко распахнут.
— Катастрофа, — выдыхает она.
Мы снова осматриваем пол — ничего. Алсу хватается за сумку, вываливает содержимое в кресло и стонет:
— Почему я не взяла запасные? Боже, почему?!
— Можешь отыграть так?
— Вслепую? — она бьёт рукой по столу. — Как ты себе это представляешь?!
Если честно, никак. Но Алсу не нужен ответ, она набирает в грудь воздух и — медленно выпускает его. Обращаясь скорее к себе, говорит:
— Может, и смогу. Не так уж и сложно: я эту сцену, как дом родной, знаю. Я профессионал. Я со всем справлюсь.
Молчу, боясь спугнуть. Кто-то стучится в дверь, и я готовлюсь услышать злую Ольгу, но это Иосиф:
— Вы в порядке? Я слышал, кто-то кричал.
Алсу охает и хватает выброшенные из сумочки ключи:
— Ты! Ты нас спасёшь. — Она распахивает дверь. — Вот, держи!
На лице Иосифа мелькает удивление. Алсу сбивчиво объясняет, где мы живём, как открыть дверь и где лежат линзы.
— Принеси всю коробку, я разберусь. Больше просто некому!
В коридоре раздаётся стук Ольгиных каблуков. Иосиф шепчет:
— Постараюсь.
Он исчезает, ловко разминувшись с Ольгой, которая, подражая знаменитой тёзке, не отказалась бы сжечь театр и весь город вместе с ним.
— Ты точно можешь играть? — спрашиваю я, пытаясь за оставшиеся минуты закончить грим.
— А что мне ещё остаётся? — отвечает Алсу.
Мой выход через десять минут после начала первого акта. Наблюдаю из-за кулис: первый ряд заполнен зрителями. Виталий — вот он сидит, закинув ногу на ногу, — человек двадцать привёл. Кто-то даже притащил видеокамеру.
Алсу неплохо держится. Она вытащила вторую линзу, и теперь взгляд немного отсутствующий, но кто скажет, что это не часть образа? Смотрю на кулису напротив: Ольга стоит там, сжав кулаки, и бормочет себе под нос. Текст пьесы? Молитву?
Гаснет свет — мой выход. Когда он вспыхивает снова, стою посередине сцены и жду. Прекрасная роль: ни одного слова, нужно только встретить триста тридцатую смерть. За спиной около муляжа камеры стоит Игорь, отыгрывая роль режиссёра. Алсу направила на меня фальшивый пистолет.
На меня ли?
Её рука ходит из стороны в сторону, и впервые вместо бьющей через край уверенности я вижу страх. Раньше Алсу всегда попадала прямо в грудь, но что сейчас?
Секунды тянутся так медленно, я успеваю проклясть Веру за эту идею — если бы мы, как обычно, запихнули пакет с кровью под платье, проблем бы не было. Алсу могла хоть в потолок выстрелить, я бы отыграла смерть мастерски. Но теперь — куда она попадёт?
Пауза затягивается. Алсу возвращает маску мрачной решимости на лицо. Делаю глубокий вдох. Плевать на кровь, ты тоже профессионал. Знаешь сотню способов показать смерть и без крови.
Звучит оглушающе громкий выстрел.
Опускаюсь на сцену, изображая последние секунды жизни актрисы.
Сзади раздаётся вскрик.
Игорь отвлекает меня от смерти своими воплями — а ещё хорошим актёром себя считает. Но Алсу охает и отбрасывает пистолет, а свет неожиданно исчезает. Триста тридцатая смерть срывается.
Вера, которая знает театр как свои пять пальцев и может заменить любого рабочего, закрывает занавес. В зале все молчат: наверное, думают, это часть представления. Но Игорь, истекающий кровью, — точно не деталь пьесы.
Сначала мне кажется, это очередной розыгрыш. Прямо перед важными зрителями! Теперь Ольга точно найдёт того, кто это сделал, — и убьёт его. Но понимаю: реакция слишком живая. Люди так не играют. Смерть на сцене, она другая — кому, как не мне, знать.
И кровь пахнет странно.
— Звоните в скорую, — шипит Игорь, зажимая предплечье.
Алсу начинает кричать, а следом и Ольга голосит про сорванный спектакль. Скорую в результате вызывает Вера, спустившаяся из световой, словно ангел с небес. Она же шикает на Ольгу и отгоняет Алсу в сторону. Напарница, размазывая грим по лицу, всхлипывает:
— Я не хотела! Он стоял там, я просто не могла прицелиться. Я собиралась застрелить её, — вытянутой рукой она показывает на меня. А потом ойкает и зажимает рот.
Пока остальные окружают Игоря, подхожу к пистолету. Сажусь на корточки, придерживая подол белого платья. Револьвер выглядит совсем как тот, с которым мы работали на репетициях. Из которого должны были застрелить меня.
Протягиваю руку — убедиться, что это не мираж, — но знакомый голос предупреждает:
— Не надо. На нём могут быть отпечатки.
Иосиф, который успел незаметно вернуться, опускается рядом, отводит от пистолета мою ладонь и говорит:
— Там скорая приехала.
Вера открывает занавес, и на сцену врываются все: бригада с чемоданчиками, владелец театра, люди с фотоаппаратами, возбуждённо галдящие. Когда объективы наставляют на Алсу, она старается принять выигрышную позу, хорошо подать размазанный грим и опухшие веки.
Фельдшер говорит, у Игоря ранение в предплечье — нужно поехать в больницу, сделать рентген и наложить швы. Все выдыхают. Но вторая фраза не приносит облегчения:
— Мы вызываем полицию.
— А это обязательно? — Ольга взяла себя в руки.
— Конечно! У вас тут огнестрел, — он показывает на что-то блестящее, лежащее в стороне.
Пуля. Настоящая пуля.
— Неужели в театре всегда так? — выдыхает кто-то из свиты Виталия.
— Как интересно!
— Про это можно книгу написать, — выдаёт наш владелец.
Чужая рука тянет за кулисы. Цепляюсь взглядом за отражение в осколке зеркала, приклеенного к стене, чтобы проверять целость грима перед выходом. Я похожа на призрака.
В триста тридцатый раз она подобралась слишком близко.
Иосиф отводит меня подальше и протягивает термос. Отпиваю, не зная, что ещё делать. Спиртное обжигает рот. Может, это сон? Кошмар, в котором всё неправильно. Смерть не должна быть такой реальной — не на сцене.
— О чём ты думаешь? — спрашивает он.
— Что это сон, — признаюсь я.
— Увы, это не так.
Прикладываюсь к термосу с коньяком — или виски? — ещё раз. Спрашиваю, лишь бы не думать о ней:
— Ты что, пьёшь на работе?
— Это не мой, позаимствовал в одной из гримёрок. — Он забирает термос и наклоняет голову, позволяя заглянуть себе в глаза. Взгляд такой пытливый, хочет просветить насквозь.
Как пуля прошила бы моё тело.
— Ты понимаешь, что убить собирались тебя? — в спокойном голосе мелькает ещё кое-что.
Тревога.
— Ага.
— Кто мог это сделать? Кто хотел… — он не договаривает; Ольга кричит:
— Лана, где ты?!
— Иду!
Смерть — не повод игнорировать указания режиссёрки. Бросаюсь к сцене. Галдящие зрители тянутся в сторону выхода, врачи уводят Игоря. Только пятно крови, пуля и пистолет напоминают о произошедшем. Это мог бы быть обычный реквизит. Детали моей очередной смерти.
Остальные ждут внизу. Петя сидит на ступеньках, Алсу забилась в кресло первого ряда. Я не хочу уходить со сцены. Здесь всё кажется ещё одним представлением, триста тридцатой смертью, которая осталась иллюзией, а не пролетела мимо в виде настоящей пули.
Но стоит спуститься в зал, понимаю, как близко пронеслось её тяжелое дыхание.
Падаю в одно из кресел; Алсу тут же цепляется за мою руку. Ольга говорит:
— Так, полиция уже едет. Никуда не уходите.
Я ожидала криков, но она светится от счастья.
— Ты… всё в порядке? — решаюсь спросить.
— Конечно!
— А как же зрители?
— Они в восторге! Никто такого не ожидал. Там был журналист из городской газеты, и в соцсети много кто напишет, — Ольга взмахивает руками. — Так, я чувствую, на премьере будет аншлаг!
За её спиной Вера крутит пальцем у виска. Ольга сама уходит встречать полицию, воскликнув напоследок:
— Знай я, что так будет, давно бы подстрелила кого-то на сцене!
Петя торопится за ней, Вера скрывается в подвале. Алсу остаётся со мной. Она шмыгает носом, смотрит покрасневшими глазами и спрашивает:
— Ты что, пила?!
У появившейся на сцене полиции нет интереса к нам: они забирают пистолет, говорят с Ольгой, Алсу и Верой и уезжают со словами «никто же не умер». Алсу бурчит всю дорогу домой — я иду рядом и невольно слушаю монолог:
— Они сказали, никуда не уезжать из города. А ведь это я стреляла! Вдруг меня на новую роль позовут. Или в тот подкаст? Ты вообще представляешь, сколько обо мне напишут?
Поддакиваю и сбавляю шаг. Не хочу пускать Алсу за спину. Это она стреляла, точно. Я помню, как она близоруко щурилась, пытаясь попасть мне прямо в грудь.
Была ли это игра для зрителей?
Закрываю дверь на два замка и облегчённо выдыхаю. Вспоминаю, что у Алсу есть запасной ключ, подпираю ручку стулом. Полное безумие; будто автор книги претворил в жизнь написанное. Актриса в самом деле застрелена на сцене.
На сцене…
Прислушиваюсь к звукам из квартиры сверху: вдруг Алсу наденет очки и решит закончить начатое. Только не здесь. Смерть всегда ждала меня на сцене, в роскошном зале круизного лайнера, в школьном коридоре — везде, где есть зрители. Я умираю, умираю и умираю, чтобы кто-то смотрел. Чтобы я могла разделить это с другими, приручить Смерть, сделать её своей работой.
Вот почему я пошла в театральный. Родители так и не поняли, мама не хотела меня отпускать. Но я знала, это необходимо. Пока я могу умирать напоказ, мне не страшно ничего.
Но сегодня смерть на сцене стала реальной.
Нужно загнать её назад.
Утром я одеваюсь и иду в театр.
Первый, кого я встречаю, — Игорь. У него рука на перевязи, зато на лице неожиданно довольная усмешка. Не знаю, стоит ли извиниться — он всё же поймал за меня пулю, — когда раздаётся голос Ольги:
— Так, у нас неделя до премьеры. Репетиции продолжаем, вечерние спектакли тоже!
Она неожиданно оказывается рядом, протягивает мне кружку с чаем — одну из тех, что стоят в шкафу на кухне, — и спрашивает:
— Ты в порядке? Сможешь играть?
Ещё минут десять назад я не знала, что ответить на этот вопрос. Мне хотелось вытащить из шкафа чемодан, бросить в него вещи и уехать — плевать и на контракт, и на неустойку.
Но на сцене я становлюсь сильнее.
— Смогу.
— А Игорь? — врывается в разговор Алсу.
За ухмыляющегося Игоря отвечает Ольга:
— С Игорем проблем нет. Ещё вопросы?
Этот тон значит, вопросов лучше не задавать. Но гнев сменяется милостью:
— У нас раскупили почти все билеты на премьеру и больше половины на другие спектакли. Может, мы продлим пьесу, — она оглядывается на Игоря. — Так, ладно, об этом потом. Начинаем с первого акта.
Того самого, где Алсу направляет на меня пистолет.
Стараюсь держать себя в руках, но стоит Алсу поднять оружие — по телу пробегает дрожь. Смерть принимала обличие петли, затянувшейся на шее, а теперь — пистолета, который притворялся фальшивым. Но мы дважды проверили пластиковый муляж, и я заставляю себя поднять голову. Это — триста тридцать первая смерть. Я могу её контролировать. Знаю, как с ней обращаться. Один шаг навстречу, как сделала бы моя героиня. Всё вернулось на круги своя: фальшивое оружие. Поддельная кровь. Иллюзия.
И я сделаю всё, чтобы её поддержать.
Я испускаю дух, и все облегчённо выдыхают. После прогона второго акта Ольга милостиво даёт нам перерыв и уходит за горячим чаем. Отступаю за кулисы, пытаясь унять дрожь в пальцах. Иосиф подкрадывается из-за спины и, заставив вздрогнуть ещё сильнее, шепчет:
— Ты точно хочешь туда вернуться?
Мы вместе смотрим на сцену. Видит ли он то же, что и я?
— Уверена, — срывается с губ.
— Эй, — он толкает меня локтем. — Будь осторожна! Прицелься она получше, ты бы была мертва. Если бы я бежал с линзами быстрее, если бы Алсу не забыла одну — ты бы тоже была мертва.
— Не забыла, а потеряла.
— Случайно или намеренно?
Осекаюсь, не зная, что ответить на этот вопрос. Вспоминаю, как Алсу ойкнула, уронив линзу. Как ползала по полу и причитала.
Не слишком ли наигранно?
— Не знаю, — говорю я.
Я не знаю ничего, и это наваливается тяжёлым грузом. Планы Алсу могли пойти прахом из-за потерянной линзы. Ольга. Петя. Вера. Игорь. Кто угодно мог подменить пистолет.
Даже он.
Ловлю спокойный взгляд Иосифа. Почему он постоянно оказывается рядом? Втирается ко мне в доверие? Если подумать — с его появлением иллюзия начала вырываться со сцены.
Крик Ольги напоминает о работе. Выхожу под свет софитов, делаю глубокий вдох и — отыгрываю без единой ошибки.
Пожалуйста, может она оставаться такой навсегда?
Алсу, не подозревая, какие мрачные мысли роятся в моей голове, просит сфотографировать её на сцене. И в гримёрке. И в кафе около театра.
— Опубликую фото, напишу что-то про предстоящий спектакль, — она хватает меня за плечо. — Все билеты раскупили, представляешь? Боже, неужели мне наконец повезло?
Её лицо сияет радостью. Они с Петей обсуждают, какое фото вышло лучше. Игорь, откинувшись на спинку стула, медленно тянет капучино, а мне кажется — мы слегка сошли с ума. Ольгу и Алсу волнует реклама, Веру — её драгоценный реквизит, даже Игорь не ворчит, словно не его подстрелили. Они обсуждают предстоящий аншлаг, а мне, оказавшейся вне безопасного пространства сцены, едва удаётся вставить:
— Вообще-то меня хотели убить.
— Тебя на каждом спектакле пытаются убить, — отмахивается Игорь.
— Да, ты, наверное, уже привыкла, — поддакивает Алсу.
— Кажется, ты говорила, что больше трёхсот раз умирала на сцене, — добавляет Петя.
— Триста тридцать один, — бормочу я.
Никогда бы не подумала, что единственным, кого волнует моя смерть, будет уборщик.
Мы возвращаемся к репетиции; Ольга заставляет остальных снова и снова прогонять финальную конфронтацию. Я в ней не участвую, поэтому сначала сижу в зрительном зале, а потом, пока начальница не смотрит, скольжу к лестнице.
Есть в труппе ещё один человек, спец по спецэффектам, простите за каламбур. Надеюсь, Вера поможет мне разобраться. Она сегодня занята — просматривает схему освещения. Сажусь рядом — слава богу, не все стулья в подвале такие неудобные.
— Что делаешь?
— Думаю, как объяснить Оле, что её замечания по поводу света — отстой. — Она отрывается от бумаг. — Ты как?
Я открываю рот — но не могу ответить на этот вопрос.
— Я не… Всё слишком сложно.
Такое не объяснишь человеку, которого не душили, травили, закалывали больше трёхсот раз. Страшно ли мне? Скорее да. Алсу целится в меня из фальшивого пистолета, зрители в зале затихли, выстрел и крик.
Всё пошло не так.
— Почему это случилось, зачем? Иосиф говорит, они хотели убить меня, — с губ срывается смешок. — Зачем кому-то убивать меня?
— Может, это была ошибка, — Вера пожимает плечами. — Полиция ничего не сказала. Игорь даже заявление отказался писать, знаешь?
— Откуда взялся настоящий пистолет? — спрашиваю я.
— Понятия не имею. — Она показывает на стол. — Фальшивый лежал там, вместе с другим мелким реквизитом для пьесы. Знаешь, я всё собираю в одну коробку, чтобы не потерялось.
— И всё?
Я надеюсь на какую-то зацепку. Ответ, который позволит выявить психопата, затесавшегося в труппу, и вернуться к спокойному умиранию на сцене. Чуда не случается — Вера качает головой.
— И всё. Я собрала реквизит вечером перед спектаклем, утром отнесла наверх. Ночью коробка стояла здесь, а утром — за сценой.
Если знать, что сигнализация не работает, любой мог подменить пистолет.
— Ты не боишься? — она кладёт руку мне на плечо. — Я думала, ты вообще откажешься от участия в спектакле после такого.
— Нет.
Для меня на сцене нет ничего, кроме тяжёлого дыхания смерти. Вчера она подобралась слишком близко, с этим нужно разобраться. Но я никуда не уйду. Не вернусь в реальный мир, где можно умереть по-настоящему, почувствовав, как верёвка затягивается на шее.
— Мы вернёмся к пистолету без пуль и краске под платьем, — продолжает Вера. — Ты сама будешь проверять оружие, и мы с Олей тоже. Всё будет хорошо!
Есть что-то успокаивающее в звучании её голоса. Я выдыхаю:
— Спасибо!
Очередная глава последнего из моих крупных текстов.
Я окружаю себя ангелами.
Теперь их будет тридцать два. Нет, тридцать три — золотой парит на самом верху, раскинув крылья над Городом. Собор тридцати трёх ангелов, неплохо звучит, да?
Изначально я планировал всего семь.
Месяц назад переложили ступеньки и перестроили несколько внутренних коридоров. Все мои помощники уже запутались в чертежах: никак не могут найти последний. Может, оно и к лучшему.
Мы должны строить, строить и строить.
Я знаю это место наизусть, пусть даже оно постоянно меняется. Стук молотков, запах краски, крики рабочих. Леса опутывают здание, и, кажется, уже стали его неотъемлемой частью.
Как же я всё это ненавижу.
Прошли времена, когда мне нравилось делать наброски и представлять будущее здание во всём его великолепии. Я больше не хочу сидеть над чертежами и принимать работы. Не хочу вообще ничего.
Но остановиться не могу.
Осторожно выглядываю из дверей собора. По улице проносится карета, должно быть, управляемая сумасшедшим кучером. Люди спешат по делам: мужчины в костюмах, дамы в строгих платьях.
Сгорбленной фигуры в чёрном плаще рядом нет.
Выскальзываю наружу и пересекаю площадь. Руки спрятаны в карманы, кажется, пальцы дрожат. Ничего не могу поделать.
Именно здесь она однажды схватила меня за запястье.
Я тогда замер, как вкопанный: рука старухи оказалась неожиданно сильной. А она вперилась в меня мрачным взглядом. Один её глаз был подёрнут бельмом. Затуманен.
Он походил на хрустальный шар.
Не успел я вырвать руку, она ткнула пальцем в собор. Точнее в то, что должно было стать собором, а тогда было лишь стенами, над которыми только начали возводить купол.
Не выпуская моей ладони, она сказала:
— Однажды его достроят. В тот же день ты умрёшь.
Я до сих пор не знаю, что это за старуха. Нет, слухов о ней ходит много, но все разные.
Кто-то говорит, что Аполлон пытался её соблазнить, но, получив отказ, поразил проклятьем.
Кто-то утверждает, что она получила дар предвиденья от матери-медиумши. Но, какая разница?
Важно одно: старуха ни разу не ошиблась.
Поэтому я заказываю скульпторам всё новых ангелов. Поэтому мы постоянно разбираем, меняем и перестраиваем. Кирпичи, которые кладут рабочие, словно песчинки, падающие из верхней чаши часов.
Однажды они закончатся.
Я думал, что безумно влюблюсь в это место. Построю превосходный собор, над которым будет парить золотой ангел. Люди будут проходить мимо, любоваться зданием, и вспоминать меня, скромного архитектора.
Но теперь оно видится мне Дамокловым мечом. Могильным камнем.
Я знаю, с этим легко покончить. Достаточно подписать последние чертежи, закончить все работы и убрать леса. Судьба довершит остальное.
Быть может, однажды мне хватит на это смелости.
182/366
Одна из историй, которые я пишу каждый день - для творческой практики и создания контента.
Этой ночью я не могла уснуть.
Обычно я засыпала, едва коснувшись головой подушки. Первый курс меда, он такой. Я подозревала, что на следующих возможности отоспаться тоже не будет.
Поэтому я лелеяла каждый час, проведённый в объятьях Морфея. Обнимала подушку, строила воздушные замки и — наслаждалась отдыхом по полной.
Но кто-то решил мне помешать.
Такие хулиганы встречаются чаще, чем кажется. С появлением портативных колонок они начали нарушать тишину почти каждую неделю. Что особенно грустно: ничего хорошего они не слушают. Никогда.
Быть может, я была бы рада заснуть под Radiohead, раздающийся с улицы.
Но той ночью мне пришлось проснуться под какой-то жуткий рэп. Компания с колонкой, должно быть, устроилась на лавочках во дворе. Судя по смеху и одобрительным крикам, перебивающим музыку, остаться они планировали надолго.
Я попыталась закрыть уши подушкой, но это не помогало. Голоса проникали прямо в мозг, не давая покоя.
Обычно таким хулиганам противостояли местные бабушки: высовывались из окон, громогласно кричали, вырывая из сна тех, кого не разбудила музыка из колонок. Но — это помогало.
Испугавшись гнева бабушек, нарушители спокойствия быстро удалялись в другой двор.
Сегодня наши героини не торопились распахивать окна и кричать. Должно быть, разъехались по дачам. Я лежала, затаив дыхание, и хотела наорать на парней с колонкой сама — но боялась.
Что, если я буду выглядеть глупо? Если они проигнорируют меня? Или, ещё хуже, рассмеются на весь двор и продолжат слушать музыку?
Наверное, я бы так и лежала, терзаясь без сна, если бы со двора не раздался голос.
— Какого?.. Нет! Не надо!
Раздался грохот — и музыка затихла. Не сразу я поняла: это колонку раздавили в чьей-то крепкой руке.
Любопытство оказалось сильнее сонливости — и я всё же выглянула в окно.
Как раз вовремя. Я успела заметить, как убегают хулиганы. Увидела я и наших героинь: они возвращались на свои места.
Говорят, в нашем Городе не меньше трёх тысяч статуй. Две из них украшают дом напротив: с детства я ходила мимо этих безымянных мраморных дам в изящных туниках.
Мне всегда нравились их спокойные улыбки, белоснежная кожа и пустые глаза.
В ту ночь я увидела, как они поправляют туники и снова устраиваются в нишах. По двору наконец разлилась тишина. Статуи замерли, будто ничего не произошло.
Я снова упала на подушку.
На следующее утро я так и не поняла, было ли это сном.
181/366
Одна из историй, которые я пишу каждый день - для творческой практики и создания контента.
Серия со всеми главами повести: 323 убийства
Смертельно много пауков
Стоит Ольге объявить перерыв, я верчу головой в поисках Иосифа, но он куда-то исчез. Алсу тянет меня на кухню, делится бутербродами и чёрным кофе из термоса. Ищу молоко в холодильнике, но там только сморщенное яблоко и остатки соевого соуса: мы как-то заказывали роллы.
— Здесь могла бы мышь повеситься, — говорю я.
— Или актриса, которой недостаточно платят, — Алсу хлопает себя по карманам. — Я шоколадку в гримёрке забыла, сейчас принесу.
Пока её нет, достаю книгу. Без суперобложки та выглядит скучно. Хочу скорее дочитать и понять, какие ещё есть отличия от спектакля, что успела натворить моя героиня — обе из них, мёртвая и живая.
На кухне появляется Ольга, моет чашку с Ван Гогом, спрашивает:
— Что читаешь?
— Да ту книгу, по которой поставили нашу пьесу.
Я ожидаю кивка в ответ, но Ольга бьёт по крану, выключая воду. На её лице то самое выражение, от которого хочется бежать. Прижимаю книгу к груди, словно щит, но это не помогает. Посуда в шкафу дрожит от Ольгиного голоса:
— Запомни, эта книжка не имеет никакого отношения к нашей пьесе! Никакого! Она выступила основой и не более того.
Я бы хотела уточнить: «никакого отношения» или всё же «выступила основой», но не собираюсь подливать бензин в огонь Ольгиной ярости.
— Забудь про неё! И про автора, и… про всё остальное. Считай, её не было!
На секунду кажется, Ольга выхватит книгу из моих рук и утопит в раковине. Но она уходит, сверкнув глазами. На кухне появляется Алсу в очках и с плиткой шоколада в руках.
— Что тут случилось? — шепчет она, глядя Ольге вслед. — Что ты ей сказала?
— Ничего особенного, — тихо отвечаю я. — Сама не знаю, почему она взбесилась.
— Всё в порядке? Она не сняла тебя с роли или вроде того?
— Нет, она взяла и, — пожимаю плечами, — взорвалась.
— Ты осторожнее, — Алсу шуршит обёрткой. — Она сейчас вообще на нервах из-за показа. Лучше её не трогать.
На всякий случай прячу книгу на дно рюкзака. Алсу отпивает кофе и ворчит: стёкла очков запотели.
— А что с твоими линзами?
— Ресничка в глаз попала. А раствор я дома забыла, не смогла их промыть. Пришлось снять. Надеюсь, не пересохнут в контейнере, — отвечает она, пытаясь протереть очки рукавом блузки.
Взрыв Ольги выбил из моей памяти ещё несколько страниц текста. Путаясь в репликах, получаю новую порцию критики, правда, менее жёсткую. После репетиции Игорь уходит, ни с кем не попрощавшись. Алсу говорит, что опаздывает в спортзал, и сбегает, стуча каблуками.
Я никуда не опаздываю. Это Иосиф опаздывает на встречу со мной.
Поплутав по коридорам театра, нахожу его в душевой. Поднявшись на цыпочки, он пытается заглянуть за старый шкаф, в котором хранятся швабры и другие штуки. Все сходят с ума: Ольга из-за безобидной книги орёт, уборщик стены нюхает.
Заметив меня, он говорит:
— Прости, я долго разбирался в чертежах. Их не слишком аккуратно хранили.
— И что?
— Смотри, — Иосиф распахивает передо мной дверцу.
— Это же просто шкаф?
Он пристально смотрит на меня. Выражение лица не меняется, я скорее чувствую осуждение, чем вижу его. Бормочу:
— Ладно, это очень особенный шкаф.
— Представь себе, ты права.
Он вытаскивает швабры, тряпки и опускается на кафель. Косится на меня, приходится тоже наклониться. В шкафу нет ничего странного, кроме того, что в паре метров от него я нашла фальшивый труп Игоря.
Но Иосиф толкает стенку.
И та проваливается.
Я чуть не падаю на колени, тянусь вперёд. Там, конечно, не Нарния — а ещё один шкаф. Иосиф открывает дверцу, и мы оказываемся среди кучи мебели, закрытой чехлами. Тут и знакомый стол, и диван, на котором меня душили несколько десятков раз, и даже огромные часы для новогоднего спектакля.
Мы в реквизиторской.
— Тайный ход, — шепчу я.
— Нашёл на старых планах, — Иосиф выпрямляется, и впервые я замечаю на его лице проблеск улыбки. — Ты говорила, тело исчезло быстро, буквально за пару минут. Вот как он мог сбежать.
Так и представляю Игоря, вытаскивающего из груди фальшивый нож, смывающего кровь холодной водой и улепётывающего через шкаф. Странное вышло бы представление, но — вполне реальное.
— Занятно, правда? — говорит Иосиф. — И такие ходы по всему зданию. Интересно, многие ли работают?
Те, кто устраивают розыгрыши, неплохо к ним подготовились. А у меня появился вопрос:
— Почему ты мне помогаешь?
— Мне интересно, — снова успеваю заметить улыбку. — Разве тебе не интересно?
— Скорее страшно.
— Тогда ты сможешь избавиться от страха и удовлетворить любопытство, — он пожимает плечами и тянет меня назад в шкаф. — Как репетиция?
Помогая поставить штуки для уборки на место, рассказываю о криках Ольги. Иосиф, вернувшись к непроницаемому спокойствию, пожимает плечами.
— Могу понять. Кто не был бы на нервах в таких обстоятельствах.
— Но она так кричала! Эта книга её с ума сводит.
— Да, я слышал. Все слышали, — он распахивает передо мной дверь. — Мне нужно работать.
Трачу день на зубрёжку текста. Расхаживаю по квартире, отбиваю палец о диван. Как же хочется упасть и умереть после третьей реплики — и пусть спектакль сам идёт! В результате я всё же падаю на кровать, чтобы утром явиться на репетицию с немытыми волосами и в смятой одежде, зато с почти готовой ролью в голове.
Рядом с Алсу в белоснежной блузе с оборками, подчёркнутыми косметикой острыми скулами и красными, даже алыми губами, я кажусь монстром. А она тащит меня на кухню, поит растворимым кофе, рассказывает про пробы, на которые идёт сегодня:
— Там планируют снять мини-сериал про вампиров. Думаешь, я нормально оделась?
— Выглядишь замечательно! — Не представляю, как много времени она провела перед зеркалом. — Порви там всех!
— Спасибо! Боже, я так хочу эту роль, ты просто…
Алсу осекается. Слежу за направлением её взгляда. Кажется, этот спектакль я уже видела.
Ольга, она сменила чёрный пиджак на коричневый, собрала волосы в короткий хвостик, но оставила то же выражение лица — перекошенное яростью. В руке она сжимает лист бумаги.
— Кто это сделал? — шипит она.
Приглядевшись, узнаю страницу из какой-то книги. После вчерашнего подумала бы, что Ольга порвала мой экземпляр «Убийства» на клочки, но он лежит дома, на диване.
— Я спросила, кто это сделал?! — повторяет она.
— Сделал что, Оль? — шепчет Алсу.
— Не притворяйтесь! — она тычет пальцем в меня. — Кто-то пробрался в мой кабинет, опять. Ты принесла книгу! Твоя работа?!
Теряю дар речи. Не знаю, не понимаю… Я забыла текст, и нет пистолета, направленного в лицо, или верёвки, затягивающейся на шее, чтобы спасти меня.
— Да как Лана могла бы такое сделать? — ладонь Алсу ложится на плечо. — Это когда было, после вчерашней репетиции?
Ярость на лице Ольги гаснет. Она не смогла бы руководить труппой, если бы совсем себя не контролировала. И сейчас, кажется, мобилизует все ресурсы, чтобы пробормотать:
— Я в пять часов ушла.
— А мы всё время были вместе! — восклицает Алсу. — Вернулись домой, весь день текст учили, а потом спать пошли. Ты думаешь, Лана пробралась в театр ночью? Он ведь на сигнализации!
Скрещиваю пальцы в карманах, молюсь, чтобы Алсу не переиграла. Поверит ли наша аудитория? Лицо Ольги меняется, я жду нового взрыва, пока не понимаю — всё наоборот.
Она пытается взять себя в руки.
— Так, хорошо, — голос сдавленный, сам на себя не похож. — Слава богам, не придётся искать новую актрису сразу на две роли. Но, — прежняя Ольга появляется вновь, — когда пойму, кто это сделал, уволю с волчьим билетом!
Стуча каблуками, она удаляется. Рука Алсу всё ещё сжимает моё плечо.
— Спасибо, — шепчу я.
— Да, обращайся, — она опускает ладонь. — Это ведь не ты, так?
— Я похожа на сумасшедшую?
— Ну, когда я узнала, что ты играешь только трупы, подумала, что да, — с улыбкой отвечает она.
Мы возвращаемся на сцену. Одинокий Петя читает пьесу; Алсу бросает сумку и уходит в сторону туалета, а я шепчу:
— Эй. — Он поднимает глаза, — ты знаешь, что случилось?
Он наклоняется и тоже шепчет:
— Я зашёл с Олей в её кабинет.
— И?
— Там всё в книжных страницах. Страницы, страницы, страницы. Кто-то немало потрудился, даже на стены их приклеил. Я успел прочесть парочку, там про театр, — он оглядывается через плечо. — Про нашу пьесу.
Кто-то украсил кабинет Ольги страницами из «Убийства перед объективом»? Понятно, почему она в ярости!
— А ещё на двери висело это, — он лезет в карман толстовки. — Оля её выкинула, но я забрал. Вдруг это важно.
Он протягивает мне смятую карточку. И догадываться не надо: одна из тех открыток. Я скоро соберу коллекцию.
«Я найду другой способ», — сказано на ней.
— Значит, кто-то вчера днём это сделал, — говорю я. — Любой из нас мог.
— Или ночью, — подхватывает он.
— Сигнализация же.
Петя снова оглядывается и шепчет:
— Она не работает. Нет денег заплатить.
Замираю, сжимая открытку. Это что-то новенькое. Быть может… Но на сцене появляется Игорь со стаканчиком кофе в руках, и мысли сворачивают в сторону пьесы.
Покидая театр, проходим мимо Иосифа — он до блеска натирает стекло в кабинках касс. Поймав мой взгляд, качает головой. Никаких новостей. Алсу толкает меня локтем в бок:
— Вы что, подружились?
— Да, вроде того. С ним интересно.
Стоит ли сказать, что он помогает разобраться с розыгрышами? Но Алсу не спрашивает, только кивает:
— А ведь знаешь, моя мама подрабатывала уборщицей, когда я училась в школе. Нам денег не хватало, — она достаёт из бездонной сумки зонт и приглашает меня под него. — Она запретила мне говорить про это. Боялась, мне будет стыдно.
— А ты?
— А чего стыдиться? Того, что мама пыталась заработать нам на еду? — она кривит алые губы. — Знаешь, чего я теперь хочу?
— Чего?
Алсу останавливается на красный сигнал светофора и продолжает, глядя на невидимых зрителей:
— Чтобы мама могла всем говорить: «Моя дочь — известная актриса». И больше никогда ничего не стыдилась.
Я киваю. Её тон моментально меняется на беззаботный:
— Кстати, может, позвать его на вечеринку сегодня?
Алсу так любит устраивать неожиданные вечеринки, что я совсем не удивляюсь. А она подхватывает:
— Он ведь тоже в театре работает. Один из нас!
— У меня нет его телефона, а назад идти лень, — пожимаю плечами; кроссовки начали промокать от холодного дождя. — В следующий раз. А кто вообще будет?
Алсу улыбается.
— Все!
Это полная правда: вечером, поднявшись на один этаж, я встречаю Петю и Веру у стола с закусками, а ещё Игоря, который сидит на диване с бокалом — пустым. Не хватает Ольги, но Петя объясняет:
— Она не смогла прийти. Очень много дел в театре.
Сама Алсу надела узкое чёрное платье, а помада стала ещё алее — кажется, на её губах кровь. Покачивая бокалом вина, она болтает с незнакомой женщиной с синими волосами. Наливая себе, спрашиваю Веру:
— Знаешь, кто это?
— Ещё бы, — она кивает. — Я делала для неё реквизит. Она режиссёрка, короткометражки снимает. Мистику всякую, про ведьм и вампиров.
— Хорошие?
— Знаешь, да. Она в том году пару конкурсов выиграла. Слышала, начала работу над целым сериалом.
Понятно, почему Алсу роскошно выглядит. Ещё и стоит, выпрямив спину, горделиво вскинув голову. Настоящая властная королева вампиров. Даже переигрывание вписывается.
Всем бы такое желание работать.
Поток людей и разговоров увлекает меня. Через несколько бокалов вина и неизвестное количество времени падаю на диван. Тут всё так же сидит одинокий Игорь. Здороваюсь, не ожидая ответа, но он пытается обнять меня за плечи.
— Хорошо, что ты пришла. Ты одна меня понимаешь!
Бокал в его руке пуст, но запах коньяка сбивает с ног. Аккуратно освобождаюсь и думаю: не сбежать ли? Но Игорь редко бывает радостным и дружелюбным, не могу упустить шанс.
— Почему одна я? — Отпиваю вина, чтобы приблизиться к его состоянию.
— Ты такая мёртвая! В смысле, — он трёт переносицу, — ты хорошо играешь мёртвых. У тебя есть талант! У тебя, и у меня.
— Подожди, а как же…
Он не даёт договорить.
— Петя — сестрёнкин сынок. Абсолютно не умеет играть. А Алсу… — он машет рукой. — Скотина!
Тут я уже не могу поддакивать. К счастью, за разговорами и музыкой нас никто не слышит.
— Почему? Ты же видишь, как она старается. Ходит на кучу кастингов, текст вообще никогда не забывает.
Вытираю пот со лба. Так много людей в однокомнатной квартире — это, конечно, жутко. А Игорь фыркает:
— Ничего ты не знаешь. Не понимаешь. Она идёт по головам.
Головы. Отрезанная голова Ольги, слепленная из папье-маше. Наклоняюсь к Игорю и, стараясь дышать ртом, шепчу:
— Рассказывай.
Он смотрит на бокал, запускает руку между диванных подушек и достаёт полупустую бутылку коньяка. Быстро делает глоток и говорит:
— Ещё ни одна талантливая актриса у нас не прижилась. Алсу их выгоняла.
Вспоминаю ту девочку, которой Алсу купила текилу накануне важной репетиции. Настя, кажется. Совпадение ли?
— А я? Мне она ничего не сделала.
— Да ты трупы играешь! — Игорь снова прикладывается к бутылке. — Хотя сейчас у тебя вроде нормальная роль.
Ничего не говорю. Нельзя думать о таком на пьяную голову. Залпом глотаю остатки вина и снова наклоняюсь к Игорю:
— Тот розыгрыш с трупом в душе. Зачем ты это сделал?
— Что?
— Твой труп в душевой, — я хватаю его за запястье. — Ты сбежал через шкаф, так? Один это придумал или с кем-то?
Игорь меняется в лице.
— Ничего я не делал. Отстань! — он вырывает руку, хватает бутылку и, пошатываясь, идёт в сторону выхода.
Надо признать, добрый пьяный Игорь нравится мне гораздо больше.
Не хочу слишком серьёзно воспринимать пропитанный коньяком разговор, но на утренней репетиции то и дело поглядываю на Алсу. Она переигрывает, получает критику от Ольги, старается, слишком старается. Вроде бы ничего необычного, но как она смотрит на меня, когда никто не видит? Кто я для неё — соперница или подруга?
Она провожает меня домой, зовёт на кофе, рассказывает про пробы. А я не решаюсь спросить про ту девушку, так и не сыгравшую роль Лидии. Случайно ли в квартире оказалась целая бутылка текилы? Правда ли она получила звонок с неизвестного номера?
Совсем как я.
Нет, Игорь мог и придумать всё. Вдруг Алсу с розыгрышами не связана, а я брошу обвинение ей в лицо? Я потеряю подругу, соседку, партнёршу по сцене. Ту, кто выслушивает мои жалобы на Ольгу и даёт советы.
Кстати об Ольге. Просмотр приближается, и она подгоняет нас как никогда. С её подачи Петя играет не так ужасно, а я смирилась с долгой жизнью на сцене. Хотя, когда в первом акте Алсу направляет на меня пистолет, заряженный краской, хочется, чтобы он выстрелил по-настоящему.
В предпоследний день перед позором мы прогоняем спектакль в костюмах и полном гриме. Мне приходится ещё и переодеваться. Сначала убитая актриса: мои собственные волосы, уложенные волнами, белое платье, немного грима, чтобы выделить губы и глаза. После — Лидия. Светлый парик, новое платье, сшитое Верой, более яркий макияж.
Вера помогает зашнуровать корсет, затягивая его до хруста рёбер. Надеваю шапочку для парика и разглядываю себя в маленьком зеркале, спрятанном за кулисами. Белые волосы так омолаживают, может, перекраситься для разнообразия? Игорь бросает знакомую реплику. Вот и выход Лидии.
Затаив дыхание, я появляюсь под светом софитов и пытливым взглядом Ольги.
Удивительно, но она почти не ругается на разборе. Алсу достаётся за переигрывание, Пете — как обычно, а мне она говорит:
— Смерть выше всяких похвал!
Даже без крови — на репетициях пистолет не заряжен — я играю отлично.
— А Лидия?
Может, исполнение выросло за десять дней? Ольга закатывает глаза и машет рукой, чуть не проливая чай.
— Стадия принятия, — шепчет Петя.
Игорь исчезает; Петя с сестрой тоже уходят; Алсу и Вера спускаются в подвал подогнать костюм. Зовут и меня, но сначала хочу снять парик. Голова ужасно чешется, хотя Вера и говорила, что он чистый и гипоаллергенный. Она даже принесла в гримёрку специальную коробку — прятать фальшивые волосы от пыли.
Закрыв дверь, опускаюсь на стул у зеркала. Как приятно наконец оказаться в тишине. Вздох сам вырывается из груди. Сегодня я справилась, главное — не упасть в лужу завтра. Я смогу, я всё смогу. Открываю крышку коробки для парика, тянусь к волосам. В зеркале отражается движение.
Что-то шевелится внутри, или мне показалось? Наклоняюсь к коробке, сетуя на тусклые лампы. Тёмная, дрожащая масса — это пыль? Ещё один парик, забытый на дне?
Это пауки.
Я задерживаю дыхание, глядя на чёрный клубок. Один, два, три, десять… Огромные пауки, они перебирают лапками, ползут к крышке, хотят выбраться наружу.
Прямо ко мне.
От хлопка двери содрогается весь театр. Бегу по коридору, не знаю, куда, подальше от них! На глаза попадается приоткрытая дверь архива, внутри горит свет, и я врываюсь, запинаясь о коробки, сваленные у входа.
В воздух поднимается облако пыли. Я наверняка замарала костюм, но лучше так, чем пауки!
Иосиф появляется из-за полок. В одной руке у него раскрытая папка, в другой — чашка чая. Замечаю стул, а на полке рядом — блокнот. Но всё, о чём я могу думать сейчас, это…
— Пауки! Там!
Он опускает папку, смотрит на меня сверху вниз:
— Где?
— В гримёрной! Там, — вспоминаю, как они перебирали лапками, пытаясь вылезти из коробки. — Их так много!
Он оставляет кружку с чаем и уходит. Волосы щекочут лицо: парик съехал, а грим, кажется, потёк. Ужасное зрелище, наверное.
Можно подумать, я стала жертвой триста двадцать девятого убийства.
Когда Иосиф возвращается, я сняла парик и шапочку и остервенело чешу затылок. Он протягивает полную чашку и говорит:
— Не знал, какой ты пьёшь. С ромашкой подойдёт?
— Спасибо, — принимаю чай. — А что с пауками? Только не говори, что и они исчезли!
Я не могла сойти с ума, я видела их! Если я сошла с ума, значит, Ольге до завтра придётся найти новую актрису на две роли. Тогда она точно меня убьёт!
— Да, были, — он опускается на стул. — Смертельно много пауков. Я завернул коробку в мусорный мешок и унёс в бак на улице. Парочку пришлось раздавить. Завтра, наверное, дождь пойдёт.
Я готова обнять его!
— Спасибо!
Снова эта едва уловимая улыбка.
— Не знал, что ты боишься пауков.
— Боюсь, — чуть не проливаю чай на платье. — Когда я училась в театральном, кто-то решил меня разыграть. Подбросил паука в косметичку. Такого большого тарантула.
— И ты его увидела?
— Я запустила туда руку. Не глядя! А он залез ко мне на ладонь, — от одного воспоминания хочется вскочить и убежать куда подальше. — Не переношу их. Эти тонкие лапки!
Я вздрагиваю. Иосиф кивает.
— Никогда не думал, что в театрах и правда устраивают такое. Тебя кто-то серьёзно ненавидит.
— Нас, — поправляю я. В этом нельзя сомневаться. — Всех нас. Всю эту пьесу.
— С чего ты взяла? — он отпивает чай.
Как можно думать иначе? А мёртвые цветы Алсу и кровавое послание для Игоря? Кабинет Ольги вообще громили дважды! Напоминаю и про открытки:
— Они были там каждый раз! Ты, кстати, не нашёл под пауками открытку?
— Нет. Да что ты привязалась к этим открыткам. Лучше скажи, кто знал про ту историю с пауками?
Задумываюсь, грея пальцы о кружку. Я точно рассказывала всей труппе. И Вере тоже, на одной из вечеринок Алсу. А Ольге мог пересказать Петя.
— Все.
— А кто мог подбросить тебе пауков?
Хороший вопрос. Перед репетицией, когда я надевала парик, всё было нормально. А потом начался обычный театральный хаос.
— Да кто угодно.
— Ты совсем не упрощаешь дело, — вздыхает он.
Отпив немного чая, думаю про Алсу. Она знала про тот розыгрыш и могла добежать до гримёрки в антракте. Сама она пауков не боится. Каждый раз, заметив восьминогого в квартире, я звоню наверх и прошу разобраться.
Могла ли она захотеть от меня избавиться? Как бы дать ей понять: я совсем не угроза. Я хочу быстрее закончить эту роль и умирать, умирать, снова умирать.
— Как дела с разбором архивов? — спрашиваю я, когда молчание затягивается.
— Лучше, чем я думал. Столько интересного нашёл! — на его лице мелькает радость. — Это здание раз пять перестраивали. Знаешь, что в подвале тоже есть тайный ход?
Пока он говорит, я могу успокоить дыхание. Может, получится вернуться в гримёрку и переодеться нормально. Дослушав до конца историю про писателя, который притворился мёртвым, а на самом деле устроился суфлёром в театр и менял текст всех пьес, которые ему не нравились, говорю:
— Спасибо за чай! И за пауков!
— Обращайся, — Иосиф мимолётно мне улыбается.
Очередная глава последнего из моих крупных текстов.