Идея этого текста посетила меня вечером, когда сознание, пробиваясь сквозь дрему, отчаянно хваталось за происходящее на экране. А происходило там следующее: дочь-ведьма и ее папенька прощались перед отправлением благородного старца в мир иной. Конечно, сценаристы развели кучу неправдоподобной ванильной ереси, которую, по их мнению, говорили бы друг другу отец и дочь, но пара фраз попала в точку и резко выдернула меня из объятий Морфея.
Цитировать довольно-таки второсортный сериал не буду, перейду сразу к выводам. Папам ничего не достается. Все первые моменты у девочек происходят с мамами, папы получают объедки, при том, что работают они на равных.
«Мама» - первое слово, которое говорит ребенок, чаще всего, именно она видит первую улыбку и первые шаги, мама завязывает наши первые шнурочки, бантики, шарфики. Папа же получает готовый слабоустойчивый кулёк с новорожденным чалом и функционал разряда «гуляй, корми, смотри не сломай».
Я люблю своих родителей совершенно одинаково, и они это знают, но если представить, что перед смертью отца у нас будет целых тридцать минут экранного времени, о чем именно мы будем вспоминать?
Моя мама была при каждом ключевом моменте. Она придумывала необычные костюмы, воплощала их в реальность, наряжала меня и водила на утренники,громче всех хлопая и по-разбойничьи свистя в поддержку моим неумелым попыткам читать кособокие стихи или припадочно дергаться под музыку в надежде на танцевальное будущее. Мама таскала меня по музеям и театрам, читала первые книги, слушала про белые колготки Андрюшки, которые ему одевали каждый день, а не только по праздникам, вязала первые пушистые банты. Эта дама была моим сообщником в первом школьном обмане: на самом деле, ночнушку для урока труда шила она, а не я. Этот момент, наверное, вообще самый яркий, ведь именно в тот день, после восьми попыток, трех истерик, банки корвалола и рулона испорченного ситца, мама поняла, что я рукожоп. Потом была первая любовь, первое предательство, вовлечение в субкультуру, треклятый пубертат и многое другое. О моментах с мамой можно говорить бесконечно, ведь даже сейчас, когда мне почти тридцаник, их не стало намного меньше. А что же папа?
А с папой моментов практически нет. Папа всегда работал. Мама, кстати, тоже. Ну, не было в моем детстве домохозяек, фрилансеров и дауншифтеров в окружении нашей семьи, как минимум. Но папа работал сутками, сменами, рейсами. А в выходные он так же, как и мама, готовил еду, мыл полы, водил меня в школу и на кружки, чтобы она могла не отпрашиваться и не привлекать бабушку. Проблема была в том, что кружки уже были выбраны, по дороге в школу ничего не происходило, а дома от меня вообще было больше хлопот, чем помощи. Вот и наскреблось у нас к тридцати годам всего пара моментов с папенькой.
Однажды, мы решили сделать маме сюрприз и приехать из деревни за день, а не за два. Две тысячи километров без сна и смены водителя. Подарок маме. Чтобы папа не отключался, я решила петь, пока радио не ловит. Вот вы хоть раз слышали как поют семилетки? Я не о тех, кто, как Пелагея, уже солирует в этом возрасте хором нацгвардии, а об обычных писклявых горлопанах без слуха и голоса. Я из последних. Четыре часа! Четыре часа и весь мой репертуар безмолвно выстрадал папенька. Я пела песни целиком, джинглы из реклам, заставки к мультикам и детским программам, а папа терпел. Терпел и хвалил.
Потом ему чудом удалось меня отдать на карате вместо спортивной гимнастики, и это было здорово, но, ввиду моих быстро менявшихся интересов - скоротечно.
Потом я упала с лошади. Дважды. Вывихнула шею и повредила ноги. Довольно ярко помню тот день. Мне выводят коня, красивого, серого, толстобокого с дикими глазами и мягкими ноздрями. Мою лошадь отдали маленькой девочке на первое занятие, а мне, как опытной наезднице, доверили это своенравное чудо. Как получилось, что замещающий тренер не знала, что конь вообще не объезжен, я не в курсе, но результат последовал мгновенно. Прошло пятнадцать минут тренировки, и я уже лечу в объятья опилок со скоростью баллистической ракеты. Злые слезы катятся по щекам, мне не больно, но жутко обидно, а папа улыбается, говорит, садись обратно и докажи ему, кто из вас всадник. Я решительно отряхиваю коленки и лезу на спину упрямому коняке. Две минуты, и я снова считаю искры из глаз. Только папа уже не улыбается. Он бледный, руки трясутся, в глазах застыл ужас. Зато мне теперь смешно, ведь у меня под головой мягкая навозная подушка, а мне с нее даже не слезть, я не помню как двигать головой. Лежу в говне и смеюсь, а папа на грани тихой мужской истерики берет меня на руки и несет к машине, по-прежнему ржущую, как припадочную.
Был и более взрослый момент. Папа встречает меня на кухне в три часа ночи. Мама в больнице, а у меня горе, парень бросил. Отец не готов, раньше подобные вопросы не были под его юрисдикцией, но все-таки делает мне какао и садится рядом.
«Рассказывай».
Не знаю как у вас, а у меня катастрофически мало моментов наедине с папой, из которых можно было бы вытянуть целую серию прощания. Пожалуй, надо папу вытащить куда-нибудь в выходные