Сумеречная вишня (часть вторая)⁠⁠

Все эти жутковатые женщины в полупрозрачных платьях, вишни, которые вдруг зацвели, покрывая землю белоснежным душистым покрывалом, когда дети хватались за их ветви, даже поразительно большой лунный круг, похожий на печеный колобок ― всё минута за минутой приобретало живые черты, становилось осязаемым и реальным.  

― Я могу с ней поговорить? Пожалуйста, всего пару минут. Я очень хочу её обнять.

Любовь Андреевна колебалась. Поджав губы, она несколько минут молчала, периодически поглядывая на молодого человека своими бездонными черными глазами.

― Ну хорошо. Разок разрешу, ступай. Времени у вас до первых петухов, а завтра утром уезжай, да не оглядывайся. И из моего дома не вздумай ничего стащить, тебе же хуже будет.

С этими словами Любовь Андреевна подтолкнула его к сестре, как раз в ту минуту, когда к нему подбежал мальчик лет десяти, осторожно дергая за рукав куртки.

― Дяденька, помогите, пожалуйста! У нас качелька развязалась…

Алексей опустил глаза вниз. Мальчишка смотрел на него с мольбой в водянисто-голубых глазах, сложив вместе тонкие ладошки. На одной из них, как ленточка, была завязана веревочка с кувшинкой.

― Так ты тоже?..Утонул? ― от волнения голос стал хриплым. Алексей вспомнил, что такие же глаза были у бабушки Прасковьи, той, которую он встретил у колодца.

Мальчик добродушно кивнул.

― Я полез за цветочком, маме хотел подарить, упал, а вода холоднючаяяя была, аж страшно…А потом меня женщина забрала, добрая такая, с длинными волосами, длинными-длинными, и сюда привела. Сказала, что так надо. А цветочек вот… —мальчик доверчиво протянул ему запястье, демонстрируя ярко-желтую кувшинку.

― Скучаешь по маме?

― Скучаю.

В этот момент малыш будто ушел в себя, его глаза потемнели, но остались сухими. Он наскоро вытер их рукавом выцветшей куртки и умчался куда-то в глубину сада. Алексей пару минут смотрел ему вслед, а потом его внимание снова привлек родной голос.

― Лешааа! Лешенька!

Злата неслась к нему, бросив свою любимую качель, босая, в одном белом сарафанчике в горошек, как раз в том, в котором её видели последний раз. Алексей это хорошо помнил, потому что помогал маме вручную писать объявления и раздавать их на улице.

― Ах, какой ты высокий стал! ― девочка подлетела к нему, обвивая шею тонкими ручками. ― Красивый какой!

― Ты…как ты меня узнала-то? ― всё ещё не до конца веря в то, что видит, Леша осторожно прижал к себе холодное тельце.

― Так я же каждый день за тобой смотрю. Разговаривать мне с тобой нельзя, а смотреть можно!

― Значит, ты нас с мамой видишь?

Малышка кивнула, с забавно-серьезным видом, и снова обняла брата. Он почувствовал, как её объятия становятся крепче. Почему-то подумалось, что вот-вот Злата задрожит от холода, но её спина оставалась прямой как струна, словно застывшей.

― Ты пришел насовсем?

― Нет. Я просто…да соскучился я, вот.

Девочка всхлипнула. Алексей гладил её по худеньким лопаткам, чувствуя во рту привкус крови от закушенной губы. Старшим братьям плакать нельзя.

― Тебя тут хорошо кормят? Не голодаешь?

― Неа, ― её голос звучал глухо, потому что Злата уткнулась носом в его плечо, как она всегда делала, когда хотела скрыть, что плачет. ― Каждый день пирожки с вишней, и какао, и ещё котлеты вкусные. И играем каждый день с другими ребятами.

― Ну хорошо, хорошо…Я очень рад.

«Тебе было больно?»

Ему очень хотелось спросить, что с ней произошло, и в то же время парень опасался, что может расстроить сестренку, а то и напугать. Вдруг, она вообще не понимает, что случилось?

Но та, вдруг, отстранилась, глядя на него своими огромными глазами-озерами, и спокойно ответила:

― Не больно. Я малины наелась и заснула. А проснулась уже в теплой постели, у доброй бабушки. Сначала мне было очень холодно, а потом тепло-тепло. Так что ты не грусти без меня, и маме скажи, чтобы не горевала, хорошо? Смерть не страшная. Она добрая очень. И у меня тут ещё много друзей.

― Горевала…где слов только таких понабралась, ― Алексей прокашлялся, запихивая разбухший ком печали обратно в сердце. ― Передам всё, обещаю. Ты тут тоже не грусти, одевайся теплее и кушай хорошо.

Злата смотрела на него своим не по-детски серьезным, всё понимающим взглядом, наполненным самой чистой детской нежной любовью. Она понимала, что он заботится о ней, хоть эти советы и звучали очень смешно. Алексей и сам не знал, что ещё сказать. Слов внутри было так много, что он никак не мог выбрать из них что-нибудь самое важное. Они роились в голове, как стая напуганных птиц, а время, отведенное на такую драгоценную встречу, утекало сквозь пальцы. Словно в ответ на его мысли где-то в соседнем дворе закричал петух.

― Тебе пора уходить? ― Злата нерешительно взяла его за руку, и Алексей увидел, как её пальчики белеют, становясь прозрачнее.

― Да, мне нужно ехать. Но мы с тобой скоро снова увидимся, не переживай. Ты только помни, что мы с мамой очень тебя любим, хорошо?

― Хорошо, ― её голос задрожал, но малышка изо всех сил старалась храбриться и не реветь. ― Я…я тоже вас люблю.

Алексей медленно поднялся на ноги, ощущая, как покалывает затекшие мышцы. Сад преображался на глазах. Детей становилось всё меньше, как будто они просто растворялись в воздухе. Когда он посмотрел вниз, его сестры рядом уже не было ― она тоже исчезла. Ещё через пару минут всё вернулось на круги своя. В соседних домах послышался шум открывающихся и закрывающихся окон, где-то на тропинке охала старушка, идущая по воду, и кудахтали курицы. Сад снова стал таким, каким он его помнил прошлым вечером, пустынным и немым.

Алексей медленно развернулся и побрел к дому. Там тоже было пусто. Даже безымянного кота след простыл. Вся аппаратура была аккуратно упакована ещё с вечера. Алексей задержался на пороге на несколько минут. Рассветное солнце заглядывало в окна, разливаясь охровыми лучами по свежевымытым доскам, забираясь в каждый уголок, украшая паутинки и наполняя теплом замерзшую за ночь печку. Ему очень не хотелось со всем этим прощаться.

«Следующим летом приеду ещё раз обязательно!» ― мысленно пообещал себе студент и, закинув весь свой арсенал на плечо, вышел на улицу, шагая по направлению к лесу. Он радовался, что успел попрощаться со всеми накануне и теперь мог не переживать, что кто-то останется в обиде.

Удивительно, но за эти две недели он будто прожил два десятка лет. И в то же время ушла из тела его старая боль, как огромный валун разбился. Он не взял ничего из дома Любови Андреевны, как она просила, кроме тишины. Её он и увозил с собой в суетливую Москву, глубоко-глубоко припрятанную в душе.

(продолжение следует)