131

Цикл "Гришка". Вот тебе и странный парень

Долго не мог уснуть Глеб в ту ночь. Только глаза закроет, в голове тут же возникают образы: истощённый Валерка, яркий свет из ладони Гриши, бесформенная старуха, превращающаяся в ослепительную незнакомку и даже, показалось Глебу, что в комнату откуда-то проник этот странный запах мокрой земли. Несколько раз он вставал, принюхивался, но - нет, наверно игра воображения - не шутка, такое увидеть!


Под утро уснул крепким сном. Проснулся поздно, да и то, если бы солнышко не пощекотало его за щёки, спал бы он ещё да спал. Молодой организм - своё берёт. Спросонья потянулся, прислушался- с улицы доносился будничный шум, где-то кричали петухи, проезжали машины, а с кухни тянуло вкусным запахом свежих лепёшек. Ничего не напоминало о пережитом вчера, да и воспоминания не казались такими уж страшными.


Позавтракав, решил Глеб сходить к Гришке и напрямую спросить, что это было вчера, какое отношение имеет он - Гришка к произошедшему. Может, Гришка экстрасенс какой или того хуже-ведьмак? Благо, что жил Гриша недалеко - на соседней улице, идти до его дома всего-то два квартала. Но, уже подходя к дому друга, почувствовал Глеб робость и глупость своего положения. Заглянул через забор небольшого чисто выбеленного домика - куры роются в палисаднике, где-то в глубине двора кто-то гремит вёдрами-наверно, бабушка Гриши, тётя Маша.
-Тётя Маша, а Гришаня дома? - громко крикнул Глеб.
Из-за угла дома показалась тётя Маша - крепкая, ещё не старая женщина с добрым лицом.
-Заходи, Глеб, нету его, с утра в город поехал, а зачем - не знаю, выросли вы, сами себе хозяева, заходи, поможешь мне корыто для свинок перенести.
Глеб зашёл во двор, помог тёте Маше перенести новое тяжёлое корыто и сел на скамеечку под большим кустом винограда.


Бабушка Гриши посмотрела на него внимательно и спросила:
- Так, говори, зачем тебе Гриша понадобился , чё замыслили, куда хотите податься, рассказывай.
А Глеб сразу вопросом на вопрос, ошарашив таким образом тётю Машу.
- Тётя Маша, а вы не замечали за Гришей ничего странного, там способностей разных или ещё чего?
- Ещё чего? О каких таких способностях ты говоришь? Так, чуяло моё сердце - что-то происходит с внуком-то.
Тётя Маша немного помолчала, как-то сразу сникла, вздохнула, вытерла руки о фартук и присела напротив Глеба.
- Я Гришу своего воспитываю с рождения, без родителей он остался, получилось так, способности говоришь…


Родился Гриша мой недоношенным, слабеньким. Ох и измучилась я с ним. Не одно так другое. А жила тогда в нашем посёлке баба Наташа. Фамилии не помню, да её весь посёлок знал, так все и звали - баба Наташа. Мужик у кого запьёт, что спасу нет - к ней бегут. На воду наговорит, бутылочку даст, смотришь - опомнился мужик, за ум взялся.


Заболеет кто, да так, что врачи даже не могу определить диагноз-то - опять к бабе Наташе. На воск выльет, молитвы пошепчет - опять человеку лучше и стало. Но больше всего к ней деток приносили, грудничков особенно. Огневка покроет, грыжа вылезет, судороги случатся –опять к бабе Наташе. Всем она помогала, никому не отказывала. А тут Гриша мой опять заболел- не спит, бутылочку не сосёт, заходится от крика, выгибается сердешный. Ну и понесла я его к бабе Наташе. Она развернула его, на водичку пошептала, умыла личико и говорит:
-Ты, Мария, не переживай, бог даст - поправится. Иначе не может быть. Я многим деткам помогла, а они мне.
- Как это? - удивилась я.


- Старая я уже, болеть стала часто. А полечу ребёнка, так мне даже лучше становится. Батюшку недавно видела, а он говорит, что когда помру - отпевать не будет, так как нехорошими делами занимаюсь. Да разве плохое дело людям помогать? Заговоров много я знаю, травки разные, молитвы, вижу, что у человека на душе. А как-то скрутило меня - камни в желчном нашли, операцию назначили. Сама перед операцией так боялась, а деваться некуда, больно худо мне было. Вот, значит, повезли меня, укол поставили, я и провалилась куда-то. Вижу - свет впереди, яркий белый, как будто манит меня к себе. И так захотелось мне туда, к свету этому, а вижу - вокруг меня дети, много детей, встали в круг, за ручки взялись – и не пускают, кружатся вокруг меня и весело смеются. Очнулась я, а надо мной врачей много, склонились, о чём-то переговариваются. Хирург, который мне операцию делал, сказал мне потом, что все думали, что помру я, так плохо всё было. А я видишь, жива! Это детки меня на тот свет не пустили, огородили, значит, нужна я им. Вот и лечу, как могу. А за мальчонку не переживай. Сила дана ему большая, светлая. А как он ею распорядится - только богу знать дано.
- Какая сила?- не поняла я.
- Не мной дана, не мне рассказывать!- строго сказала баба Наташа. Ступай, всё будет хорошо. А как помирать буду - приходи с мальчонкой ко мне проститься.


Пришла я домой, а Гришенька мой успокоился, спал всю дорогу. Долго я думала над словами её, а потом забыла. А как было Гришеньке лет пять, упала я, локоть стал болеть, да так, что рука тряслась, не слушалась. Подошёл ко мне внучек мой и говорит: «Бабулечка, у тебя ниточка на руке болит?». Погладил руку мою, а боль-то и ушла, как будто и не было. Я тогда не придала этому значения, только потом поняла, что ниточка, видно нерв. А мой Гриша это видел, да и помог мне.
- А потом, что, тётя Маша?- спросил Глеб, - вы ходили ещё к той бабе Наташе.
- Приходилось и ещё обращаться, а если ты имеешь в виду, ходила ли я с Гришей прощаться к ней, когда она помирала, то - нет, нии. А способности есть у Гриши! Я рядом с ним себя молодой чувствую, хоть мне уже шестой десяток пошёл, так-то вот.


Тётя Маша устало встала и пошла управляться по хозяйству, а Глеб решив обдумать услышанное наедине, пошёл к воротам, сказав на прощание: «Всего доброго!»


Посмотрела бабушка ему вслед. Эх, не сказала она ему одну вещь: померла баба Наташа лет пятнадцать назад. А соседка её к ним домой приходила, говорила, что зовёт Марию с внучком баба Наташа попрощаться перед смертью. Да только не пошла она, забоялась, Гриша тогда во второй класс ходил. А на похороны пошла. Много народу было, все жалели бабу Наташу. И там, на похоронах узнала она, что накануне её внук-Гриша, сам приходил к бабе Наташе, после школы зашёл, а как попал туда никто не знает. Зашёл мальчонка смело в комнату, около кровати, где лежала баба Наташа сидели сердобольные старушки - соседки. Подошёл Гриша к кровати, в глазах слёзы, взял её за руку. Соседки рассказали, что посмотрела на него умирающая, а из ладони у неё как будто свет голубой пошёл прямо в Гришину ладошку, а в комнате запахло свежескошенной травой и мёдом. Потом закрыла глаза баба Наташа, а Гришу соседки из комнаты вывели. К вечеру умерла она, умирала с улыбкой на лице, а лицо было светлое, светлое, как у святой. Что на это скажешь - ничего, вот и сейчас не осмелилась рассказать даже лучшему другу внука, а внутри уверенность жила - не простой Гриша, ох не простой, а что дальше будет - жизнь покажет.


(Продолжение следует)

Дубликаты не найдены

Перейти в случайный пост
+6
Когда продолжение ждать? Меня позовите пожалуйста, когда будет!
раскрыть ветку 3
0

За Вами постою.

раскрыть ветку 2
+2

@Vargant, смотри продолжение появилось https://pikabu.ru/story/tsikl_grishka_sidyashchiy_na_plechak...

раскрыть ветку 1
+2
Шестой десяток пошел - это возраст слегка за 50. Для шестидесятилетней женщины (а бабушка больше похожа на такую, даже по простому счету) - седьмой десяток
0
@Auri, посмотрите пожалуйста
Начало и продолжение в профиле автора
0

Продолжать будете?

раскрыть ветку 6
+1

Уже продолжаю. Сегодня третью часть выложила -вроде людям интересно.

раскрыть ветку 5
0

Судя по страшилка ком, больше историй о Грише, помимо написанных не будет?

раскрыть ветку 4
0

Интересненько! Только маловато как-то, ждем продолжения)

0
Автор, спасибо) искренне))
Похожие посты
48

Чёрные перья

— Молодой человек, что вы мне суете? Не могу я это вам пробить, — полноватая женщина-кассир нервно поглядывала по сторонам. — Ни штрихкода, ни названия, ни автора. Перестаньте хулиганить.

— Она лежала у вас вон там, среди акционных книг, — терпеливо втолковывал ей молодой парень в пальто. — Я же не могу просто взять книгу и уйти?

На лице женщины появилось сомнение, все-таки просто так отпустить посетителя с неоплаченной книгой она тоже не могла. Но небольшой светло-коричневый томик был лишен каких бы то ни было опознавательных знаков, кроме небольшого оттиска на корешке — черного пера. Вся ситуация была сильно похожа на один из дурацких розыгрышей, которые теперь стало модно назвать “пранками”.

— Сами принесли, наверное, — буркнула она, пытаясь высмотреть среди немногочисленных покупателей второго шутника, снимающего все на телефон. — Она даже не открывается, что я с ней сделаю?

Ни старичок-завсегдатай, ни молодая девушка возле стеллажа с учебными пособиями, ни прилично одетый мужчина у полки с фантастикой на участников розыгрыша не походили, но это кассира не успокаивало.

— Ну… — парень неуверенно замялся и неохотно предложил, — может, ее на склад тогда? Разберетесь потом?

— Не надо мне ничего на склад! Еще чего, незнакомые вещи на склад носить! Забирайте и уносите, молодой человек, пока я охрану не вызвала, — кассир окончательно убедилась, что посетитель задумал что-то недоброе. — Знаю я эти ваши шуточки! Я ее на склад унесу, а она там чернилами все забрызгает! Или вообще загорится!

— Да вы что! — искренне возмутился парень, но женщина уже не хотела ничего слушать.

А он не очень-то хотел убеждать.

Провожаемый возмущенными возгласами кассира озадаченный посетитель вышел из книжного магазинчика. Промозглый осенний ветер скользнул под не застёгнутое пальто, но молодой человек не заметил этого, все его внимание поглотила книга.

Небольшой светло-коричневый томик был странно податливым, нежным на ощупь, но, тем не менее, явно кожаным. Мягкий переплет покрылся морщинами, закругленные уголки прогнулись внутрь, кант местами был помят, но не поврежден. Обрез был неровным, будто книгу делал кто-то не очень опытный, и тоже казался странно мягким на ощупь, словно страницы были сделаны из такой же кожи, но необычайно тонкой выделки. Парень давно уже привык причислять себя к странноватой когорте библиофилов, и многое знал о книгах, но ни разу не встречал упоминаний об использовании кожи для страниц. Разве что в совсем уж давние времена, но тогда книга вряд ли так хорошо сохранилась бы, да и не выглядела бы так аккуратно.

И она определенно отказывалась открываться. Не поддавалась ни осторожным попыткам разжать книжный блок в каком-либо месте, ни более уверенным нажатиям на мягкий кант. Сильно тянуть молодой человек опасался, не желая повредить тонкой выделки кожу.

Он бездумно зашагал домой, продолжая крутить в руках неожиданную находку и не замечая холодных пальцев осеннего ветра под одеждой. Бродя по книжным магазинам, лавкам и развалам своего города, парень, конечно, лелеял наивную надежду совершенно случайно наткнуться на что-то редкое и интересное. Например, найти книгу с любопытным автографом, какие-то необычное издание или просто старинный томик, который хозяева откопали в бабушкином сундуке и решили сбыть вместо того, чтобы просто выбросить. Но найти что-то подобное в обычном книжном магазине среди крикливых обложек книг с желтыми акционными ценниками он никак не ожидал. Чья-то забывчивость? Глупая шутка, как подумала женщина на кассе?

Дома парень первым делом полез на форумы библиофилов и другие сайты околокнижной тематики, где сидел по большей части в ридонли. Реакция была ожидаемой: все воспринимали осторожное описание и даже фотографии странной книги, как забавный или глупый розыгрыш. Было несколько советов по работе с древними кожаными страницами, но их дали, скорее, для проформы. Книга вовсе не выглядела такой уж древней.

Разочарованно закинув бесполезную находку в книжный шкаф, молодой человек несколько минут сидел перед монитором, собираясь с силами. Кроме любви к книгам, которую он не очень любил афишировать, чтобы не подвергаться насмешкам за старомодное и не особенно популярное хобби, у него была еще одно, еще более тайное увлечение.

Он сам писал книгу.

Точнее, он очень хотел ее написать. На компьютере даже хранилось несколько глав этой книги, и она обещала быть замечательной. Если бы не одно но: все написанные главы были созданы больше двух лет назад, и с тех пор текст не увеличился ни на строчку. Бесчисленное количество раз парень сидел вот так же перед монитором, собираясь с силами, чтобы потом, вздохнув и покачав головой, открыть браузер или запустить игру. А то и просто выключить компьютер.

Так же произошло и теперь. Разочарование в находке, которая поначалу казалась интригующей и таинственной, а оказалась скучной и бесполезной, портило настроение. В теле угнездилась слабость, стылая погода и свинцовое небо нагоняли тоску. А может быть, это все служило лишь оправданиями, а на самом деле он был просто еще одним из несметного количества бесталанных писак, и книжонка его была дрянной и никому не нужной. Но, в отличие от многих других, он это понимал, и продолжать это глупое занятие не хотел.

Помучившись несколько минут подобными сомнениями, молодой человек с раздражением ткнул в кнопку на системном блоке и ушел на кухню под негромкие звуки завершения работы компьютера. Ужин показался ему пресным и безвкусным, читать не хотелось, да и вообще делать что-либо тоже не было никакого желания. Рухнув на кровать, парень апатично смотрел на книжный шкаф, в котором ютилась небогатая коллекция купленных им книг. Большая часть из них казались сейчас не такими интересными как когда-то. А теперь там же лежала дурацкая кожаная подделка. Пожалуй, подумалось ему, стоит выбросить половину макулатуры из этого шкафа. Отнести куда-нибудь, или просто сложить стопкой возле мусорки, пусть кто хочет забирает. А кожаное недоразумение будет вишенкой на этом торте.

Сон пришел как облегчение, на время, освободив его от осенней хандры.

* * *

А во сне была книга.

Только теперь это была Книга, ведь каждый, кто хоть немного знаком с ними, знает, что есть книги и Книги. Ты открываешь книгу и читаешь ее, а потом закрываешь, иногда даже не дочитав, и забываешь навсегда. Но с Книгами все иначе, это они открывают тебя, они читают тебя вслух, и ты сам не понимаешь, откуда взялось в тебе то, что ты слышишь.

Эта Книга лежала на большом старомодном письменном столе, а рядом, словно часовые, возвышались по обеим сторонам кожаного переплета поблескивающие канделябры с толстыми желтоватыми свечами. Свечи горели ровным неярким пламенем, отбрасывая теплый овал света на кожу обложки и темное дерево книжного стола, бросали мягкие блики на корешки других книг (или Книг?), что стояли на полках вокруг.

Света было слишком мало, но молодому человеку вдруг показалось, что в темноте за этими полками стоят еще десятки, а может и сотни таких же, полок, шкафов и всевозможных стеллажей. Заполненные такими же корешками, или ожидающие, когда кто-то их заполнит.

Впрочем, эта мысль лишь мимолетно скользнула в его сознании, потому что все его внимание поглотила Книга. Он несмело зашагал к столу мимо еле заметных в сумраке корешков на полках вокруг. Все за пределами скудного света свечей тонуло во тьме, и парень даже не знал, где он: в огромной зале, пещере или просто в каком-то неведомом мире, где есть только письменный стол, Книга, горящие свечи и бесконечные полки с неведомыми томами.

Да это и не играло теперь никакой роли.

Подойдя ближе к столу, молодой человек обнаружил, что неподалеку от него, в сумраке у полок, стоит стул с высокой резной спинкой, а Книга — не единственный предмет на столе, как ему показалось поначалу. Чуть в стороне, вне яркого светового овала, стоял деревянный стаканчик с настоящими писчими перьями, только, почему-то, черного цвета, Рядом со стаканчиком поблескивал тонкий перочинный нож. Там же была небольшая керамическая чернильница немного необычной формы — воронкообразное углубление в верхней части было необычно широким, шире, чем сосуд под ним.

Впрочем, странной форма чернильницы могла бы показаться разве что стороннему наблюдателю, а сам сновидец воспринимает все необычное, как должное. Так и парень, с интересом осмотрев стоявшие на столе предметы, неторопливо пододвинул к нему стул и сел перед Книгой.

Он чувствовал необъяснимую правильность. Все было так, как и должно быть. Вот в этой Книге, этим самыми перьями, чернилами из этой чернильницы и будет написана его история. И она будет именно такой, как он хотел: немного печальной, немного забавной, зовущей и щемяще ласковой, но в то же время сильной и твердой. Парень ласково погладил кожаную обложку Книги, потянули мягкий кант.

Безрезультатно.

Наверное, он должен был испытывать разочарование, но в душе царило умиротворение. Пальцы снова ласково скользнули по нежной коже, погладили оттиск в форме черного пера на корешке. Ни названия, ни автора, ни других меток. Поверхность Книги была теплой, наверное, нагрелась от близости к свечам.

Молодой человек нахмурился. Ему вдруг пришло в голову, что у Книги должно быть название. Именно поэтому она не открывается, решил он. Как же может открыться Книга, у которой нет названия? Ведь без него нет никакой определенности, что у нее внутри.

Он потянул одно из перьев из деревянного стаканчика и задумчиво посмотрел на закругленный кончик. Перо не было должным образом очинено, а молодой человек понятия не имел, как это делать, поэтому просто аккуратно окунул кончик пера в отверстие в центре воронки. Когда он вынул его на свет, кончик оставался таким же незапятнанным, как и раньше.

Чернильница была пуста.

Он удивленно заглянул в черный зрачок отверстия, чаша вдруг взвихрилась смерчем тьмы, стаей угольно черных птиц, мрак поглотил стол, свечи и полки с книгами.

И не стало ничего.


Продолжение в комментариях.

Показать полностью
116

Избушка на курьих ножках

История, откуда приобретенная – не упомню, скорее всего «дворовой фольклор». Итак, можете считать эту историю байкой, можете считать эту историю правдой – но всякий мальчишка из того стародавнего детства считал, что сие есть истинная правда – это про первую часть повествования, ну а вторая – там уж я свидетелем и участником был.

За нашим небольшим поселком, в том давнем-давно, простирался обширный лес, уходящий в дальние дали на многие километры. И по этому лесочку вилось множество дорог и в ближайшие деревни, и на стрельбище, где солдатики по мишеням постреливали, и вообще – во все стороны и направления. И, как говорят, если идти по этим тропкам долго-долго, то можно было выйти к одной древней избушке, что стоит прямо под сенью лесной, под крышей из высоких ветвей деревьев, и у избушки той уже и крыша мхом поросла, и дверь скрипучая на одной лишь петле висит, и окна все давно повыбиты, щерятся осколками из рам.

Вы можете подумать, что с историей этой связан какой-нибудь ужастик, что-то страшное, но… нет. Говорили, что когда-то жил в этой избушке дедок, фронтовик, что на войну отправился в след за своими сыновьями, которые там все и слегли. Вернулся бы он в свои края, да не осталось его деревни, поэтому зажить решил тут в брошенном доме, ну или сам обустроился. Был он человеком добрым, хорошим, и, говорят, врачевал народ. И вот, как-то, уже спустя лет десять после войны, то бишь году в 1955м, пришла одна бабулька к нему, хворь какую-то заговорить, а старика и нету. Ни тела, ни следов драки, или еще какого беспорядка – ничего, просто исчез – испарился дед, будто и не было его никогда.

Ну пропал и пропал. Сообщили в милицию, поискали деда – не нашли, ну и забыли. А тут какой-то мальчишка в лесу заблудился, уже спустя лет пять после пропажи деда, да и вышел ночью к этой избушке. Да, надо отметить причину того, что вообще мальчишка в лес подался. Отчим у него бухал страшно, а как набухается, так и начинает кулаками махать – и мамке его перепадало, и самому парнишке. Ну и… Нажрался отчим в очередной раз, мальчишка от рукопашки и сбежал. Хотел по лесу погулять, да ушел далековато, заплутал.

Итак, решил малец там переночевать. Зашел в дом, кое-как на топчане обустроился да и уснул. И приснилось ему, будто он ночью со старичком добрым разговаривал, на отчима жаловался, что дядька то он хороший, отчим, а вот как напьется… А дед этот его все по голове гладил, да успокаивал, что ничего, малыш, хорошо все будет, не беда это.

Вернулся мальчишка домой на следующий день, отчим до той поры все еще со вчерашнего спал. Как проснулся – опохмелиться захотел, хапнул стопочку, его всего и прополоскало. Думал что приболел, или еще что. Решил отлежаться. Еще через месяцок праздник какой-то приключился, ну он снова выпить, да его снова полощет – не принимает организм водку, хоть ты тресни! Перестал пить.

Ну и стали люди ходить в ту избушку, ночевать там, только вот, как по байкам ходило, не всем дедок во снах являлся. Если человек хороший и просьба у него от сердца, то явится, а если нет… Просто переночуешь в заброшенном доме и все.

И мы всей детворой искали ту избушку. Выходили с утра, да и до ранних сумерек по лесу шарохались – не находили эту избушку. Да, были какие-то остовы раскатанные, были и выгоревшие домики, то ли садовые, то ли еще какие – кто его знает, что там в тех лесочках и когда строил. А вот именно той, целой и брошенной избушки – все не находилось.

И как-то мы с моим товарищем хорошим – Серегой Семировым, отправились в лес. Совсем по другому «вопросу» - на рыбалку. Было у нас одно озерцо в лесной чащобе, где неплохо клевало. Отправились ранним-ранним утром, еще засветло, ну и заплутали. Сами не поняли как, но факт есть факт. Да еще и дождь начался. Заприметили мы холмик и туда, а там и не избушка вовсе, а как землянка меж двух пригорков – едва-едва различимая, уже вся заросла. Ну мы от дождя там и спрятались. Ну а что – проснулись ни свет ни заря, зеваем оба, в окошко выбитое смотрим, как дождик льет, ну и заснул мой друг Серега. А у Сереги проблема была – родители разбежались, дело к разводу шло, само собой пацану двенадцатилетнему от этого не кайф в жизни был. И была у него мечта-идея, чтобы вся эта хрень взрослая закончилась, и началась у них нормальная семья.

Заснул мой друг Серега, тут и дождик закончился, растолкал я его, ну и пошли озерцо искать – нашли. К вечеру домой с уловом явились – все нормально. А на следующий день Серега с крыши кулинарии ухнулся (на нее легко было залазить по кабелям с крыши дома, к которому она была пристроена), а батя у него милиционером был, как раз неподалеку дело от опорного пункта приключилось. Серегу, в ментовку и оттащили, туда же и скорую вызвали. А мама его, Сереги, врач скорой помощи – она и приехала. Вот они там над сыном и помирились. Серега сломал ногу, почти два месяца в гипсе, но семья у них сложилась – забыли родители о разводе.

Серега утверждает, что не снился ему ни дед, ни еще какая там мистика, но про землянку ту мы особо прочей детворе не распространялись.

Показать полностью
425

Ответ на пост «Дьявол из четвертого класса» 

Во времена моей молодости , когда трава была зеленее а деревья выше, попал я в ПТУ  для не особо одаренных детей, так вот.

В параллельной группе был типок который подходил на перемене с деловым предложением Продай душу, и если его просто посылали, то улыбался и шел дальше, но были и такие кто начинал торговаться и судя по папке с расписками бизнес у Типка шел, душу оценяли от пачки сигарет и бутылки водки до 10 долларов. А у одного пацанчика покупать отказался. Тогда я смотрел на этот зоопарк у угорал, а теперь как-то все это криповато выглядит.

И да расписку требовал я токойто продаю душу,  дата, подпись.

3045

Дьявол из четвертого класса

История давняя. Учился я тогда в классе четвертом.

Пришел в школу Костик, мой товарищ, а заодно и сопартник, с новой игрушкой – железным БТРом, крашеным в зеленый цвет. Классная игрушка. И Макс, наш мажор, тут же насел на него: «Где брали, почем?»

- Из Тулы привезли. Тут таких нету.

- За сколько отдашь? – Макс мог так задолбывать в течении недели, а то и больше. Что, родаки при деньгах, на карманные расходы получал в день столько, сколько у обычных детей и на дне рождения в руках не бывало. Костик эту его привычку знал, и поэтому сделал ход конем.

- Не продам. Поменяю на душу.

- На душу? Ты дурак?

- Нет. Не хочешь меняться, так и скажи.

Поменялись. Причем без документов – расписок, подписанных кровью, договоров и прочей мути. Докапываюсь до него:

- Костька, ты что, дурак что ли совсем? Ты ж ему подарил выходит как этот броневик.

- Ничего, все нормально будет.

На следующий день Макс пытался вернуть броневик, но Костя отказался, сказал, что душа – ценнее будет. Был, в попытке как то умаслить ситуацию, даром накормлен мороженным, ну и мне, с широкого барского плеча заказал дареную мороженку. Макс стерпел, оплатил.

На следующий уже день Макс предлагал вернуть и БТР и набор солдатиков сверху. Костик воротил нос. Я докапывался:

- Чего не берешь? Круто же!

- Мне чужого не надо.

- А что надо?

- Проучить.

После выходных в школу вместе с зареванным Максом явилась его бабушка, выцепила Костю, зажала в углу. Там был диалог, который мы не слышали, по окончанию диалога Костик вернулся со своим БТРом и хитрой ухмылкой.

- Что было? – накинулся я.

- Требовали вернуть душу, предлагали деньги и броневик вернуть. Броневик вот – забрал.

- А душу?

- Сказал, что вернул.

Когда начался урок, Костик вырвал страницу из черновика и быстро написал в ней что-то и по партам передал Максу. Тот прочел и оглянулся испуганно. А после уже до Костика никогда не докапывался, даже, как бы сказать получше - лизоблюдствовал пред ним, по другому не назовешь. Да и вообще – перестал в классе играть в купи продай.

Я спрашивал у Кости, что там было написано. А написано было вот что:

«А ты уверен, что я вернул?»

526

Сам себе бокор

Был в моём детстве короткий, но очень мучительный период, когда я не вылезала из отитов. Малейшее переохлаждение, чуть-чуть промоченные ноги, да просто банальный насморк и – здравствуй, старый приятель, гнойный отит!


Боль временами была такая, что я не то, что жевать-глотать не могла, я и дышала-то через раз и только широко открытым ртом. А о том, чтобы высморкаться, и речи не шло – в этом случае голова у меня буквально взрывалась, словно в неё прилетела пуля дум-дум. Бедная моя мама иногда целыми ночами ходила, баюкая меня на руках, только так я могла – нет, не поспать, но хотя бы ненадолго забыться, погружаясь в странное состояние, когда я и боль существовали параллельно, особо не мешая друг другу.


Иногда утром я не могла самостоятельно оторвать голову от подушки – волосы, ухо, щека и подушка были намертво склеены прорвавшимся и высохшим гноем вперемешку с кровью. Ну а про такие мелочи, как высокая температура и головокружение, я и говорить не буду.


Только не думайте, что меня не лечили. Лечили, ещё как! И не бабушкиными методами. То есть банальные спиртовые камфорные компрессы и фитили в ушах тоже были, их поначалу сами врачи прописывали, но потом, когда выяснилось, что дело серьёзное, за меня взялись основательно.


Моя маленькая жопца по количеству воткнутых игл легко давала фору старинной подушечке для булавок – столько в меня вливали антибиотиков и витаминов. Это в острый период. А в краткие периоды ремиссии районная поликлиника становилась моим вторым домом, в котором я провела немало часов. Меня обследовали вдоль и поперёк, даже пригласили для консультации практикующего лор-хирурга из больницы. Его вердикт был однозначен – госпитализация и операция. Иначе гнойное расплавление среднего уха… а там и до мозга недалеко…


Я до сих пор помню это ощущение – его твёрдые ледяные пальцы поднимают мои волосы на голове, и он, придерживая меня рукой за лоб, сильно нажимает мне на череп за левым ухом. Примерно в этом же месте позже появился и уже никогда не исчез небольшой костный вырост. Справа, кстати, такого нет.


- Больно? – спросил он.

- Нет, - почти не соврала я. Потому что это было ничто, по сравнению с теми болями, что я испытывала раньше.


Не знаю, почему, но в больницу мы не поехали, а отправились домой. И там я через короткое время опять свалилась с отитом.


И вот я, маленькая страдающая девочка, лежу под одеялом и с ненавистью смотрю на свою новую куклу.


Как у девочки по рождению, у меня был куклы. Но как у девочки, которая в душЕ до какой-то степени мальчик, мои куклы то становились партизанами на допросе у фашистов, то восходили на Джомолунгму, то мчались на горячих мустангах вперегонки с Гойко Митич. Попадая ко мне в руки, магазинные куклы сразу лишались своего полового и социального статуса – я срывала с них платьица и парики, рисовала шариковой ручкой синяки и раны, полученные ими в битвах, и этим приводила в отчаяние мою мамулю. Ведь у дочек её подруг куклы были словно сейчас из магазина, с ними дочки устраивали благочинные чаепития и, поиграв, аккуратно усаживали на предназначенные для кукол места. Не уверена, что так оно и было, но так утверждала моя мама, пытаясь привить мне любовь к порядку.


А эта кукла была другая. Новая. Незнакомая. Чужая.


Наверное, мне её кто-то принёс, пока я болела. С желанием порадовать и отвлечь. И – не получилось. Потому что она была ужасная. С аккуратной причёской, розовощёкая, в платьишке и кружевных ботиночках. И ещё у неё было такое глупое выражение лица… Она сидела напротив меня на краю трюмо, раздвинув ноги, и таращилась на меня своими карими пуговичными глазами.


В тот памятный день у меня почти прошло одно ухо. Я даже смогла, не шатаясь, как пьяный матрос, дойти до туалета. Но, как только я легла, у меня заболело второе. И стерльнуло при глотании.


Я не могу передать свое отчаяние в тот момент. Только что у меня прошёл один отит, и сразу начинается второй! И опять боль, и опять бессонные ночи… А ведь я была уже почти здорова!


- Ненавижу! – с трудом проговорила я и выползла из-под одеяла.


Почему-то моя ненависть к своей болезни спроецировалась на эту ни в чём не повинную розовощёкую куклу, сидящую напротив меня.


Я взяла карандаш (очень хорошо это помню!), я взяла куклу. Я воткнула карандаш в её плоское пластиковое ухо.


- Вот пусть у тебя болит, - прогундосила я, с силой ввинчивая карандаш. – А у меня нет. Я больше так не могу.


... Понимаю прекрасно, что это элементарное совпадение, что наконец-то подействовал правильно подобранный антибиотик…


Но до сих пор не могу избавиться от ощущения, что мои дурацкие, неосознанные действия что-то значили.


Потому что после этого у меня отитов больше не было. Как отрезало.


А куда кукла делась, я не знаю.

Показать полностью
136

Цикл "Гришка". Лесавка увела

Ссылка на прошлые части:

Цикл "Гришка". Коса, кому краса, кому погибель

Цикл "Гришка". Коса, кому краса, кому погибель (окончание)


Есть в народе примета одна: как бабье лето в силу войдёт, держать надо ухо востро – какие паутинки по воздуху несёт. Короткие да тонкие, будет осень как осень, со своими заботами да радостями. Ну а коли длинные, толстые, да блестящие, что за каждую ветку цепляются, значит леший с лешихою свадьбу задумали, дочерей своих замуж отдавать хотят. Вот и ткутся наряды кисейные, да фата свадебная, а и горе тому, кто кортеж тот свадебный встретит, или, гостем на свадьбу попадёт. Ведь, окрутит нечисть, да так, что дай бог, ноги унести. Водой болотной опоит, которая мозги, не хуже самогона затуманит, на закуску грибочков подсунет, само, что ни на есть несъедобных, а то и дочку свою сосватает, когда для потехи, а когда и со злым умыслом.

Впрочем, как старики говорят: «По любви жениться – женой всю жизнь гордиться, а без любви жену взять, счастья в жизни не видать». А какая жизнь с нечистью, опоить любовью может, а вот счастья навряд ли принесёт. Ей мирская жизнь не по нутру, а так, утеха для души бесовской, рано или поздно, чёрное родство к себе позовёт. Человек мается потом всю жизнь, а и жизни той останется – хвостик с маковкой.


***


Жили на краю посёлка Сашка да Пашка – два брата - погодки. Мамке их давно пора бабкой стать да внучат нянчить, а они не торопятся. Обоим уже за тридцать, а всё никак судьбой своей не обзавелись. Вроде, из себя мужики видные, работящие, на стопку не падкие. Жили, правда, всегда по старинке. Мальцами ещё были, пацаны на велосипедах катаются, да в чужие огороды за подсолнухами ныряют, а они всё с отцом по хозяйству. Подросли когда, молодёжь по углам обжимается, а они то с мамкой за грибами да ягодами, то с отцом на охоту. Охоту любили очень, отец много всякого знал, на советы не скупился. Ну а как возраст уже подошёл, сверстники семьями обзавелись уже, многие поразъехались, а братья так и остались – молчунами да одиночками. Мать, бывало, ругала их: «Не найдёте невест от бога, так черти вам сыщут». А им что, где найдёшь этих невест, когда дома хозяйство большое, мать-старушка, да возраст не яблоневый цвет.


***


Дом домом, а решили они как-то развеяться, по лесу побродить с ружьишком отцовским, не столь ради охоты, сколь ради тишины и красот лесных.

Знакомые красоты давно уже кончились, вокруг места чужие, сюда они и с отцом ранее не хаживали. Будто сам леший завёл.

Место, куда забрели сегодня братья, давило на них мрачным ощущением присутствия чего-то чужого, непонятного и враждебного. Бурелом на каждом шагу: поваленные деревья с вывороченными корнями, похожие на зелёные щупальца диковенного зверя, так щедро они мхом обросли. Мешанина из веток, опутанных высокой травой, огромные пни с торчащими острыми осколками развороченной древесины.

- Эка занесло, ни зверя, ни птицы, - в сердцах выдохнул Павел, зацепившись за корягу.

В ответ Сашка только что-то буркнул себе под нос, оглядываясь в поисках тропки, которая выведет их из этого бурелома. Внезапно слух уловил позвякивание, очень на звук колокольчика похожее. Да и звук такой ясный, явно близко совсем. Но ещё большее удивление вызвали весёлые нотки гармони, да лошадиный топот, слаженный и чёткий, будто тройка лошадей по дороге мчится. Это в таких-то местах, где и тропки не видно среди зарослей, да поваленный сухостой на каждом шагу! Тут и самого смелого оторопь возьмёт. А весёлый шум всё ближе и ближе, вот и речь человеческая слышится. Кто-то песню поёт под звуки гармони, да не просто песню, а частушки с приколами. А в ответ смех, да такой задорный, сам бы выскочил и запел, или, хотя бы подивился на весельчаков, что в тайгу гулять заехали.

Пашка-то помоложе, любопытство посильней страха гложет. Стал он шею вытягивать, чтоб на то веселье хоть глазком взглянуть. А Сашке, не столь любопытно, сколь боязно, да рассудок подсказывает, что нечисто здесь. Неоткуда людям с гармонью в таких дебрях взяться, места дикие, необжитые, дымком от костра не несёт, шашлыком не пахнет, да и темнеет уже, само то, к огоньку поближе, да потише вести, а не шастать с песнями-плясками, не пугать лесных обитателей. Он брата дёргает, мол, давай схоронимся, не к добру весь этот шум посреди лесных чащоб. У самого предчувствие нехорошее, в ушах от звуков весёлых шумит, голова тяжестью наливается, слабость по телу пошла и противная дрожь в конечностях. А вот с Павлом всё наоборот, будто подменили: глаза заблестели, приосанился парень, заулыбался, напевать себе стал под нос и полез из бурелома, прям навстречу людскому говору. Ну а Сане что делать, он за братом двинулся, не бросать же его в незнакомой компании. Готов он был сто раз поклясться, что не было ранее полянки на этом месте, они с братом продирались здесь недавно. Вон две сосны, сцепившиеся вместе корявыми сучьями, вон дерево, с корнем вывернутое, а вот зарослей густых нет, трава низкая, мягкая, настоящий островок для отдыха. На краю полянки лошади, лентами да цветами украшены, сбруя новая, чудная, такую только на картинках у богатырских коней видели. А мелкие бубенчики прямо в гриву вплетены, чудно! Ни повозки, ни телеги какой. Посреди поляны скатерть на траве, а на ней! Павел слюну сглотнул: грибочки солёные, мясцо жареное в пряной подливке, рыба да дичь, соленья всякие, каравай с хрустящей корочкой, пирогов видимо-невидимо, ну и огромные бутыли с высокими горлышками, уж понятно с чем. Молодёжь тут рядом шумит да приплясывает. Ну а те, что постарше, во главе стола сидят, да речи ведут. Вроде, и ничего сверхъестественного, а странности в глаза кидаются: стол от снеди ломится, от кушаний пар идёт, а костра-то нет, на чём стряпали? Здесь и парни, и девушки, а транспорта и близко не видать, на чём сюда ехали? Да и одёжка какая-то не такая, на старинный манер, что ли, сарафаны с каймой да рубахи с воротниками узорчатыми. У девок венки из цветов, а волосья не прибраны, да и парни не стрижены, отрастили лохмы до плеч. Но ещё больше поражало то, что обувки на них никакой, это в лесу-то.

Появление двух охотников на поляне не вызвало у весёлой компании ни удивления, ни особых хлопот, будто изначала они званными гостями были. Как и положено подошли братья сначала к старшим, поприветствовали, о здоровье справились. Дедок, что во главе стола сидел, головой махнул, предлагая присесть, отдохнуть да голод уталить. Тут же девка чернявенькая и чарки поднесла. Пашка залпом выпил, за снедью полез, а сам с чернявой глаз не сводит. Сашка только губы помочил да хлебом простым закусил.

- Чего так? – усмехнулся дедок, - али не по вкусу? Коли гостем пришёл, так не обижай. У моего семейства нынче радость большая – дочку замуж отдаём.

Сашка про себя думает: «Впору внучку провожать, а он дочку, вот тебе и дедок».

- А то! – будто по мыслям прошёлся старик, - у меня ещё три на выданье. Глядишь, может, и ты зятем станешь.

Говорит, а сам буравит парня недобрым взглядом. Сашке и так не по себе, а тут от взгляда мороз по коже.

- А чего костёр не зажжёте, прохладно, не май месяц. Огонь уют и тепло принесёт да чаю горячего. Скоро совсем стемнеет, ничего видать не будет. Я и веток сухих сейчас быстренько соображу.

Хотел Сашка встать, да зад, словно в землю врос. Пашка уже с чернявенькой в пляс пустился, его брат сроду таким не видал, а на Сашку и не глядит вовсе.

«Когда набраться успел», - думает брат, а сам всё встать пытается.

- Геть! Вам бы всё костры жечь! Не боись. Тьма глаз не выколет, и зад не отморозишь, а чайку горячего тебе и так поднесут, - с нескрываемой злобой сказал дед и присвистнул по-молодецки.

Тут же поляна озарилась мягким ровным светом, льющимся из-под каждой травинки, будто сотни светлячков зажгли свои фонарики. А вот и вожделенную кружку с горячим чаем подносит молодуха. Венок из листьев и ягод украшает головку, а улыбка так и проникает в сердце, заставляя трепыхаться, как лесная птаха в клетке. Дурманящий аромат травяного чая приятно защекотал ноздри, и Сашка отхлебнул добрую порцию, обжигая губы и расплываясь в блаженной улыбке. Его неудержимо клонило в сон, как-то сами по себе отступили на задний план Пашка, весёлая гулянка в самом сердце чащобы, мучительное тревожное чувство, и вот уже сознание отключается, заваливая Сашку на бок, носом чуть ли не в чашку с квашенной капустой.


В себя он пришёл от тревоги, которое зачастую вырывает человека из крепкого сна, заставляя напрягаться каждый мускул от необъяснимого предчувствия нависшей опасности. Приоткрыв глаза, Сашка увидел, что веселье продолжается, но смахивает оно уже не на праздник души, а на чудовищную оргию нечисти, собравшейся в одном месте. Гостей поприбавилось, но вот теперь увидел парень совсем другой облик, от которого кровь стынет в жилах. Безобразные тела, больше напоминающие полусгнившие колоды с крючковатыми руками-ветками бегали по поляне, словно играя в какую-то дьявольскую игру. На колодах умостились карлики, обросшие зелёной слизью, и громко улюлюкали, подгоняя свой транспорт яростными ударами прутьев, зажатых в маленькие кулачки. Женщины с рыбьими хвостами извивались по примятой траве, создавая хоровод из голых торсов и блестящих серебристых хвостов. В середине этого хоровода скача и подбрыкивая волосатыми ногами резвились существа со звериными мордами, сверкая рубиновыми глазами и скалясь на «гостей» омерзительными ухмылками. Бешеная скачка только набирала обороты, по воздуху носились тени, напоминающие киселеобразную массу, и поливали всех дождём, состоящим из слизняков и пиявок. Огромный столб, как показалось сначала Сашке, зашевелился, затрясся в громовом смехе и изрыгнул из открывшегося чрева водопад мутной зелёной жижи, вперемешку с мелкими рыбёшками и болотными гадами. А в самой середине поляны стоял Пашка и обнимал сучковатую корягу, нашёптывая образине, по-видимому, ласковые слова, такое умиленное было выражение его лица, обрамлённое венком из дурман-травы.

Сашка попытался отползти подальше, но на его плечо легла тяжёлая рука, издающая острый запах раздавленных груздей и прелых листьев.

- Куда, соколик, собрался? Молодых вон, подарками одаривают, а ты что?

- Нет у меня ничего, - зло прошептал Сашка, - знали бы, стороной вашу свадьбу обошли.

Старичок засмеялся и показал на Пашку.

- Куда привело, туда привело, ему, вон, нравится.

Сашка с мучительной тоской посмотрел на брата, вьющегося вокруг нечисти, осознавая, что влипли они, по самое не хочу. Снова нахлынула страшная слабость, превращая тело в бездушное дерево, лишая возможности соображать и шевелиться. «А мамка как же? Все глаза уже, наверно, проглядела, она же хворая, мамка-то наша!» - только и успел подумать Сашка, погружаясь в кошмарное забытьё.


***


Очнулись братья, когда солнце высоко поднялось над верхушками деревьев, громко заявляя о ясном тёплом дне. Лесные птахи деловито порхали, насмешливо поглядывая бусинками глаз на Пашку, который скорчился у корня поваленного дерева. Ни поляны, ни травы-муравы, как был бурелом, так остался. Голова у Сашки трещала так, как будто пил он всю ночь и не по маленькой. Пашке было и того хуже, кишки выворачивало наизнанку. Чёрная земля, пережёванная трава и другое дерьмо изливалось из желудка назад, окропляя лесную твердь. Ни рюкзаков, ни старенького отцовского ружьишка, да и упоминаний о ночном пиршестве не было. Вот только на сухой ветке рядом с Пашкой висел веночек из увядшей  травы, когда-то украшавший макушку парня. Сейчас он напоминал пучок пожухлых стебельков, насаженных кем-то на острый сучок.

- Ты как? – обратился старший к Пашке, превозмогая тошноту, – ну ты и нажрался вчера.

- На себя посмотри, у самого нос дерьмом оброс, - бросил в ответ тот и согнулся в новом приступе рвоты.


Выбирались из чащобы долго, сил на разговоры не было, часто останавливались, чтобы передохнуть и испить водицы из лесного ручья. Ночь казалась теперь наваждением, принесённым дурным гнилостным воздухом, не могли ж они и впрямь лешего встретить, да гостями на свадьбе гулять. Когда начались знакомые просеки, выдохнули с облегчением: «Вот они места родные, выбрались таки!»


Никому о том случае не рассказывали, чего людей смешить. Если Сашка окунулся в домашние заботы с головой, стараясь не вспоминать, свидетелем какой куролеси был, то младший, Пашка, приуныл, будто тяготило его что. Нет, нет, да и погрузится в думки свои, глядя на лесные просторы, раскинувшиеся за селом. А вот по весне, вообще чертовщина твориться стала. Встанут рано утром, а весь двор мхом усыпан, словно кто нарочно накидал, под крыльцом лягушки квакать стали, у ворот лукошко с жёлтыми листьями да поганками стало частенько появляться. А потом каждую ночь на забор веночек стали вывешивать, да не из цветов, что бабы вплетают, а из травы простой ла молоденьких веточек. Мать увидела, за сердце схватилась: «На кого из вас лесавка глаз положила? Говорила, от бога жену не найдёте, так нечистый сосватает!»

Пашка хотел рассказать, да брат отговорил, люди взрослые, старого человека пугать не надобно, сами разберёмся. А с чем разбираться? С травой да лягушками? Пашка мрачнел с каждым днём, говорил брату, что чернявенькая зовёт его, знаки подаёт, обещал де да клятву давал, что венцом скреплена. Говорил, что жизни без неё нет, белый свет не мил. Сашка слушал и сомневался, всё ли у брата с головой в порядке. А вот как граница весны с летом обозначилась, пропал Пашка. На двор вышел вечером, а назад не воротился. Искали, конечно, по окрестностям, да и вглубь забирались, власти розыск вели, да и народ в стороне не остался. Только поиски эти ни к чему не привели. Сгинул меньшой, оставив престарелую мать да брата своего, а баловать престали. Мох во дворе, венки на заборе больше не появлялись, да не знал никто про них, кроме Сашки да матери.


***


Года три прошло. Старший брат женился, ребятёнка завёл на радость себе да матери. Та о внуках мечтала, вот и сбылась мечта на старости лет. О Пашке вспоминали, всё надеялись, что знак подаст или сам вернётся. Мёртвым его не видели, значит живой, с той надеждой и жили. Саня родных мест покидать не собирался, работал, хозяйство держал, дочку растил. На работе с пареньком одним сдружился, Гришкой звали. Паренёк молодой, а начитанный, про него слава по посёлку шла, что дар ему с рождения дан. Никто толком объяснить не мог, что за дар такой, но в одном соглашались: может парень болезни лечить и дома от худого очищать, не хуже попов. Сам Гришка отмахивался да посмеивался, что преувеличивают люди много. А Саню мысли точат о брате пропавшем, с тем и подошёл как-то к Гришке. Всё, как есть, на духу рассказал. И про встречу среди бурелома, и про поляну, и про пляски нечистые, про старика да угощение, да ещё, как потом с братом чуть живые выбирались. Не забыл про чертовщину сказать, коя дом мучала, пока брат в неизвестность не сгинул.


Что леший в лесу хозяин, этим никого не удивишь Любит попугать, с дороги отвести, в чащу непроходимую человека засунуть, может и помочь, коли нужду в этом большую увидит. А вот братья, видать, на самую свадьбу нагрянули, когда нечисть лесная да болотная тешится. Сашка угощением побрезговал, вот дурман от него стороной прошёл, зацепив самую малость. Пашка себе волю дал, мало того угощался от всей души, так ещё в лесавкины объятия попал, обещания в любви давал, да позволил венком их скрепить.

"Ка бы сразу знать, вовремя кинуться, отвести беду можно было, а сейчас поздно. Черень так просто своё не отдаст, времени много прошло. Даже если получится вернуть, то не Пашка это будет уже, оболочка одна бездушная, по рукам и ногам клятвой связанная, про родных своих забывшая. Нужно такое, живущим мирскими заботами? Сказать это в глаза, надежды последней родных лишить, а надежда большую роль в жизни играет."

Гришка долго смотрел на Сашку, тщательно подбирая слова, чтобы не разбудить чувство вины, за то, что брата лесавка увела, не лишить надежды, которая в сердце жила.


«Знаешь, Саня, что я думаю? Сидит твой брат сейчас где-нибудь живой-здоровый, жизнью умудрённый. Переживает, мучается, что вот так, впопыхах на поиски счастья ушёл. Родные места, всё равно назад потянут, потому как, сколько человек на чужбине не ходит, а в родительский дом возвращается. Настоящее счастье в родном доме зарождается, и живёт там, и ждёт, и будет ждать. Время нужно, чтобы человек это понял, время».


(Продолжение следует)

Показать полностью
105

Цикл "Гришка". Коса, кому краса, кому погибель (окончание)

Затянутое тёмной пеленой от догорающих селений, солнце опустилось за кромку горизонта. Кочевники зажгли костры и выставили караулы, не давая даже мыши проскользнуть, не то, что человеку. Пленных, разделённых на небольшие группы не кормили, не давали пить, зато щедро охаживали плетьми, если во тьме раздавались плачь или стенания. Притихли измученные дети, матери забылись в тяжёлой полудрёме, сейчас над станом проносились непривычные звуки чужой речи да храп лошадей. Яромила зябко поёжилась от свежести ночного ветерка, спину и плечи жгло, как будто в раны, оставленные нагайками, насыпали соли. Она понимала, почему Урган оказался в немилости, понимала, какое оскорбление нанесла себялюбивому половцу, она не стонала от боли, не строила надежд, не шептала слова молитвы. Затёкшее тело ныло, но душа не покорилась. Яромила знала, какая участь ожидает её в плену и представляла, как мёртвой хваткой вцепится в горло басурманину, будет грызть, рвать ненавистную плоть, но никогда не покорится и не будет рабыней.

«Эх, ягодка, зачем в горло, лиходея не порешишь, а себя загубишь», - раздался тихий шёпот совсем рядом.

Яромила удивлённо вскинула глаза, всматриваясь в лицо склонившейся над ней женщины. Сгустившийся мрак мешал рассмотреть, но по говору и обращению девушка поняла, что рядом с ней. не молоденькая сверстница. «У нашей сестры есть кое-что и получше стрел калёных, знать только надо, когда и как пользоваться,» - продолжал шептать голос. – Сила твоя не в глазах голубых, да не в руках точёных, испокон веков сила женщины в волос её вплетена, что оберегом считается. Оберег этот силу детям даёт, да мужнину жизнь сохраняет, коли знает хозяйка, кому доверила судьбу свою. А в тяжёлую годину послужить может лучше острого ножа, будет крепче верёвки да проворнее птицы».

Шёпот этот, действовал на Яромилу убаюкивая, как материнская песня в детстве, отгоняя напряжение и ужас пережитого, обволакивая молодое тело сном и покоем.


Утро огласило половецкий стан криками и проклятиями. Безжалостные пинки подымали пленников с земли, нагайки рассекали воздух и опускались на измученных людей, заставляя их стонать и извиваться. Кончак сам осматривал каждого пленного мужчину, подбирая тому дело или заставляя демонстрировать своё умение в схватке с лучшими воинами. Иногда он довольно кивал головой и тогда пленника уводили, давая исполниться милости хана. Иногда он сдвигал брови и делал едва заметный жест рукой, и тогда половецкая сабля опускалась на голову несчастного, окропляя землю кровью неугодных. На стенания женщин никто не обращал внимания, их судьба была уже предрешена великим. Кончак не забыл своего обещания. Когда солнце поднялось над станом, к группе женщин, теснившихся друг к дружке, подошли два воина, довольно прихлопывая рукоятками плетей по голенищам. Яромила несколько раз осматривала своих соседок, пытаясь понять, кто говорил с ней этой ночью, но все женщины были на одно лицо – грязные, измученные, с печальными безжизненными глазами. Сильные пальцы сомкнулись на плече девушки и швырнули её под ноги хану, который как гора возвышался среди своих воинов. Кончак долго и внимательно смотрел на Яромилу.


- Дайте ей лук, - прогремел его голос. – И ты сын, покажи, как воевал.

Такого обращения Ургун, почтительно стоявший за спиной отца, не ожидал. Не пристало ему вступать в поединок с женщиной на глазах у своих и колодников. По обычаю, соперников ставили напротив друг друга шагов на пятнадцать, а по команде каждый должен был стрелять. В этом искусстве половцам равных не было, как кочевому народу, познавшему с детства седло и лук. Сейчас сюда подвели двух пленников, выбранных великим ханом в качестве мишени. С быстротой молнии Урган натянул тетиву и пустил стрелу, почти не целясь. Она вошла в грудь несчастному, пронзив насквозь старое немощное тело. Над станом повисла тишина, все взгляды теперь были устремлены на хрупкую девушку, сжимавшую лук в своих руках. На губах многих играла усмешка, а узкие глаза похотливо ощупывали каждый изгиб девичьего стана. Длинная коса растрепалась, ловя отблески солнечных лучей и играя золотом при порывах лёгкого ветерка. Яромила взглянула в глаза живой мишени. На минуту перед ней возник образ отца, так по-отечески, умоляюще и ласково смотрели на неё глаза незнакомого старого человека, не представляющего никакой ценности для этих чужаков. Тяжёлый лук полетел к ногам Кончака.

- Мой народ старцев почитает, на их мудрости род держится. Лучше колодницей быть, чем стрелу в старика пустить!


Гул одобрения пронёсся над рядами собравшихся воинов. Только Кончак мрачно смотрел на Яромилу, сжав толстые губы: «Будь на её месте мужчина, он, не раздумывая бы, отсёк ему голову за такие дерзкие речи и неудавшийся поединок. Но эта девчонка заслуживает должного уважения. Такие, как она колодницами никогда не будут, их не поставишь на колени, не укротишь нагайками, не сломишь силу духа, подаренную их богами».

- Даже здесь она превзошла тебя, - угрюмо сказал Кончак, поворачиваясь к сыну. – Её стрела попала в цель куда быстрее и точнее, чем твоя.

Ургун, понимая, что опять навлёк на себя гнев отца, побагровев от досады, опустил голову и молча ждал последнего слова великого хана.

То ли выпитый накануне кумыс, то ли гневные слова девушки, проникнувшие в самое сердце Кончака, сыграли свою роль, но его решение стало неожиданным для многих, неожиданным, но твёрдым и беспрекословным.

- Такие женщины рожают сильных воинов и плохих рабов. Лучше биться с достойным воином, чем владеть никудышным рабом. Пусть уходит, и пусть не один волос не упадёт с её головы. Такова моя воля!


Ни один мускул не дрогнул на лице Ургуна, когда он шёл по лагерю позади измученной девушки, которая еле перебирала босыми ногами от усталости и жажды. Такого позора он не ожидал, но и ослушаться воли отца, не смел. Когда лагерь остался позади, а вокруг поднялась высокая не вытоптанная трава, лютая злоба, которая грызла его изнутри прорвалась и вылилась, как гноящаяся рана. Схватив девушку за косу, он обмотал её несколько раз вокруг запястья и резанул ножом, отрезая девичью честь и красоту под самый корень.

«Кому ты нужна теперь, живая, гордая, но опозоренная, - с этими словами Ургун толкнул девушку, и повернувшись пошёл назад. – Окрестные деревни уничтожены, ей, вряд ли добраться до жилья, всё может быть, а голод или зверь дикий своё дело сделают. Он, Ургун, сын великого Кончака, мог бы и не так поговорить с непокорной, но воля отца – закон».

Долго лежала Яромила в высокой траве, провожая глазами белые курчавые облачка, плывущие в небесной синеве. Нет, не жалко ей было отрезанной косы, не пугал её и путь по незнакомым местам. Слишком громко стоял в ушах плач детей и слишком громко свистели калёные стрелы, пронзающие тела её народа. В сознании всплыли слова, которые ночью шептал незнакомый, но родной, по-матерински любящий голос.

Закопаю гребень на чёрном утёсе,

На широком плёсе,

Где жёлтый песок

Оживит волосок.

Гребнем больше не пройду,

Косу не переплету,

Для меня была краса,

Стала смертью для тебя.


***

Ургун шумно опрокинул в себя перебродивший кумыс и довольно облизал лоснящиеся от мяса губы. Слуга, не успевший вовремя долить пенящийся напиток в подставленную чашу, испуганно вздрогнул, когда Ургун с громким окликом потянулся за нагайкой. Захмелевшие глазки забегали, а глотка изрыгала проклятия и ругательства неверному, оказавшемуся столь невнимательному к своему господину. После минутного замешательства, колодник выскользнул за полог прокопчённого и пропахшего жиром жилища, чтобы принести господину очередной бурдюк с кумысом. Ургун набивал рот мясом, то и дело оглядываясь на лежащую рядом плеть, готовый в любой момент излить свою злость на любого, кто окажется рядом с ним. Внезапно, что-то просвистело и с силой ударило по спине, разорвав просоленную рубаху и оставляя на смуглой коже длинный кровавый след. Ургун поперхнулся, закашлялся и обернулся назад, выкидывая вперёд руку. Тут же невидимая сила полоснула по лицу, рассекая губу и бровь. Теперь удары сыпались на него со всех сторон, как будто десятки невидимых рук хлестали плетьми, не давая Ургуну роздыха. Катающийся по мягким шкурам, застилавшим пол, он сначала попытался схватить, невидимого врага, но яростные удары только обжигали ладони, оставляя на них кровянистые волдыри. Не пристало воину его происхождения звать на помощь, но страх перед невидимкой, настолько проник в его сердце, что горло само по себе испустило хриплый вопль, в котором смешались боль, ужас и мольба о помощи. Секунды, и вот уже волосяной кляп проник в глотку и заскользил вниз живым комком, разрывая нутро и сдавливая горло изнутри неумолимой железной хваткой.

Охрана, выставленная снаружи, слышала шум и непонятные звуки, но никто не захотел попробовать плети или сабли господина, находящегося в ярости от немилости его отца. Колодник, вернувшийся в шатёр, уронил бурдюк тут же, у порога, увидев исполосованное иссиня-багровое лицо хозяина, из раскрытого рта которого, выползала большая жёлтая змея. Грязно-красная мгла медленно опускалась на стан, захватывая каждый пядь степи и окутывая всё непроглядной зловещей дымкой.


Лекарь долго и сосредоточенно осматривал лежащее тело Ургуна, прищёлкивая языком и ловко орудуя грязными пальцами. Из горла был извлечён большой кусок мяса, опутанный склизкими волосяными пучками. «Подавился», - пробормотал он, обращаясь к собравшимся, и задумчиво стал осматривать многочисленные раны, оставленные невидимой нагайкой. Рассечённая кожа обнажала глубокие рубцы, покрытые запёкшейся кровью. Казалось, что на теле половца не осталось ни одного живого места, с такой силой прошлась сыромятная плеть.

«Не иначе, колдовство, мой хан», - дрожащим голосом лепетал лекарь, боясь взглянуть в глаза Кончаку. Скоро над станом половцев пронеслась весть, что сын великого хана пал жертвой колдовства, по-видимому, той самой молоденькой ведьмы, которой Кончак даровал жизнь и свободу. Во все стороны были отправлены лучшие воины, которые вернулись ни с чем, сетуя на ночную темень и страшный заговор, наложенный на лошадей, отказывающихся повиноваться своим всадникам. К утру следующего дня стоянка опустела. Признав свершившееся дурным предзнаменованием, Кончак уводил своих людей в глубь родных степей, увозя награбленное и оставляя гнить на чужой земле лучших воинов из личной охраны Ургуна. Воинов, которые позволили принять его сыну такую глупую позорную смерть, недостойную наследника великого хана.


***

- Вот с тех времён наш род своё начало и берёт, шумно выдохнула старушка, грустно посмотрев на Гришку. – А что коса, Яромила и без неё свою судьбу нашла, любовь, она штука такая! Что, мужик, не человек что ли, не поймёт, в какое время жизнь свою живёт и с кем судьбу свою связывает.

- Получается, что та самая коса, которую половец до корню отсёк, да от которой смерть принял, сейчас здесь своё место нашла. Так как же она назад-то попала?

- А вот этого я не ведаю. Испокон веков волосу женскому сила дана. Для кого просто красота, а для кого и оберег. Яромила слова заговорённые знала, только вот до меня они не дошли, а коса эта оберегом всегда у нас считалась, потому и хранилась, от матери к дочери передавалась. Знаю, что потеряешь её, беды она может наделать, а особо, если обидят душу женскую. Для тебя это, может, всё шутки да байки, а для меня, сынок, ответственность да тяжёлый груз. После меня дочка с внучкой его нести будут, лишь бы найти окаянную. И чего это внук-то мой так на неё осерчал?

К дверям салона подошла девушка и хмуро посмотрела на стоявших у дверей, доставая из сумочки ключи. Старушка оживилась, опять полезла в карман за измятыми бумажками, залепетала что-то, сбивчиво прося продать вещицу, которую по незнанию принёс внучок-дурья башка. Девушка непонимающе таращилась на старушку, явно погружённая в свои думы. Ещё бы, хозяина в собственной постели удушили, всех девчонок с работы по сто раз опрашивали, что дальше будет, неизвестно, а тут старушка со своей косой. Может, и правда, реликвия семейная, провались она пропадом, вещица красивая, а жути нагоняет.

Девушка зашла за прилавок и, покопавшись в коробке, вытащила злополучную косу, при виде которой у старушки глаза заблестели и начали испускать неподдельную радость. «Она, она, голубушка», - заулыбалась старушка, протягивая деньги. – Хватит, доченька?» «Доченька» разочарованно посмотрела на мятые бумажки: «А, почём купила, потом и продаю»

.

Старушка бережно вынесла свою пропажу и с гордостью показала Гришке. «Надо же, время только на пользу пошло, вон как переливается, как живая», - восхищённо подумал тот, касаясь золистых волос. В какой-то момент ему показалось, что коса зашевелилась, пытаясь обвить его протянутые пальцы, но старушка уже укладывала её в пакет, появившийся из того же кармана старого плаща.

Гришка долго смотрел старушке вслед, дивясь очередному жизненному уроку, но видел уже не семенящую мелкими шажками старую женщину, а гордую высокую девушку с голубыми дерзкими глазами, сжимающую в руках тяжёлый лук.


(Продолжение следует)


Ссылка на прошлую часть: Цикл "Гришка". Коса, кому краса, кому погибель

Показать полностью
153

Цикл "Гришка". Коса, кому краса, кому погибель

«Ариадна», - гласила яркая вывеска над одним из самых посещаемых салонов красоты. Шумный город кипел, наваливался на людей своими радостями, проблемами и нуждами. Проблемы проблемами, а вот красота всегда требовала жертв. И жертвы приезжали, приходили и просто забегали. Уютная атмосфера, прекрасные мастера своего дела, широкий круг клиентуры, всё способствовало поднятию имиджа этого заведения. Стрижка, укладка, маникюр, вау! Всё для самой прекрасной половины человечества! Был здесь ещё не менее примечательный уголок, предлагавший милым дамам широкий ассортимент накладных локонов, париков и всякой другой бутафории, делавшие принцесс королевами. Как говорится, на всякий вкус и кошелёк. А вот и товар, в общем, особым спросом который и не пользовался, но в силу своего происхождения, имел довольно разные ярлычки ценников. Косы чёрные, рыжие, русые, косы цвета платины ждали своих покупательниц. Сделанные из тонкого нейлона и других искусственных волокон, разной длины и толщины, они были умело размещены на самом видном месте этого царства красоты. Но в этом царстве была и истинная королева – натуральная, безжалостно покрывающая все карты напыщенного лоска. Золотистая коса, цвета спелой пшеницы, несомненно, когда-то украшавшая настоящую женскую головку, не знающая щипцов для завивки, красок, масок и бальзамов для волос. Постороннему показалось бы, что срезана она была только что с деревенской краснощёкой девахи, вскормленной свежим воздухом, солнцем и молоком, так бросалась в глаза она своей свежестью, здоровым блеском и довольно внушительной длинной. Сейчас, такой на современных барышнях не увидишь. История её появления тоже была не совсем обычной.


Дело в том, что принёс косу молодой парень, пряча лицо под капюшоном серой толстовки. Проскользнув через стеклянную дверь, он развязно вытащил из рюкзачка это сокровище и помахал им перед носом девушки, стоявшей за стойкой. «Ввот, принёс, может, купите, уступлю ппо дешёвке», - заикаясь, пробормотал он, не глядя на девушку. Та, сначала, неодобрительно покосилась на пришедшего, потом оценивающим взглядом окинула предлагаемый товар. «Чёрт возьми, хороша», - подумала она, отметив толщину и блеск. – Чуть-чуть поработать, и можно весьма неплохо продать, натуральные волосы всегда были в цене. Нет, не пустить на наращивание, оставить, вот так, как есть, во всяком случае, пока».

О цене договорились быстро. На вопрос о том, откуда такая красота, парень что-то невнятно промямлил, типа сестра модную стрижку сделала, отрезав надоевший хвост под корень, а потом сгрёб трясущимися руками деньги и исчез за дверью, в хаосе бьющей через край жизни. «Ага, сестра отрезала, жди», - усмехнулась девушка, желая незамедлительно показать приобретение всем мастерицам, создающим шедевры в этом уютном уголке.


Золотистая коса вызвала удивление и восхищение многих, кто находился сегодня в салоне. Отливающие здоровым блеском волосы заструились между пальцев, знающих в этом деле толк. «Шикарная вещь»! – воскликнула одна из клиенток, с завистью оглядывая косу и мысленно сравнивая её со своими жиденькими локонами, повидавшими, казалось всё на своём веку. Нина, так звали девушку, которая сейчас провела удачную сделку, отошла в свой уголок и положила косу на ворох локонов, торчавших из огромной коробки. Занимаясь привычными делами, она поминутно оглядывалась, удивляясь, что же так влечёт её к этому олицетворению женской красоты. Сначала её показалось, что золотистый оттенок растворился в разноцветной массе локонов, и коса уже стала светло-русой, потом этот цвет потемнел, налился чернотой, и вот уже на Нину смотрит этакая гадина, которая пытается медленно сползти с края коробки. Девушка помотала головой, пытаясь избавится от наваждения. Нет, всё как было, никаких изменений и перемещений не наблюдалось.


***


Рабочий день подходил к концу, принося всем неумолимое желание оказаться дома, под сенью родной крыши с чашкой горячего чая или бокалом полусухого в руках. Поток клиентов иссяк, превратившись в одиночные фигуры, забегавших в салон что-то подправить, подстричь, или просто поболтать со знакомыми, разнося мелкие, ничего не значащие сплетни. Появление этого полного лысоватого человека, заставило товарок засуетится, забегать, изображая на смазливых личиках милые приветливые улыбки. Пал Палыч, так звали хозяина, не баловал это место своим посещением, но будучи на веселе, позволял некоторые вольности по отношении к работающим здесь девушкам. Мог и крепко выматерить, заметив забившийся под кресло клочок волос или малюсенькое пятнышко на поверхности зеркала, мог и приобнять, чмокнув любую девушку слюнявыми губами. Настроение сегодня у него было приподнятое, отчасти от солидной дозы алкоголя, отчасти от аппетитных закусок и приятного времяпрепровождения, скорее всего, с очередной пассией. Маленькие мышиные глазки забегали по большому залу, по лицам девушек, ожидающих поворота событий неизвестно в какую сторону, а потом губы мужчины растянулись в слащавой улыбке, и он, пробормотав что-то нечленораздельное, звонко шлёпнул Нину, оказавшуюся рядом, по круглой, обтянутой джинсами заднице. Тут же забыв о своей «милой» проделке, он грузно опустился в кресло, издавшее противный скрип под тяжестью холёного тела и разразился хвалебной речью в честь жриц храма красоты, созданного его заботливыми руками и умной головой. «Опять нажрался, боров проклятый», - подумала Нина, отступая за свою стойку, морщась от отвращения. В её ушах до сих пор стоял звонкий шлепок, а задница возмущённо горела от удара толстой пятерни. Такое развязное обращение Нине не нравилось, но, зная, какое переменчивое настроение у хозяина, который мог в любое время указать на дверь со словами: «Ножки в помощь», она решила промолчать, загоняя обиду в глубь нежной женской души. Нервно передвинув коробки из одного угла в другой, девушка остановила свой взгляд на косе, лежавшей на самом верху коробки, провела рукой по заплетённым прядям. «Коса, девичья краса! Вот обмотать бы такой косой толстую красную шею этому борову, пусть бы посмеялся», - подумала она, представив синий вывалившийся язык и красную одутловатую харю с выпученными глазами. Представленное не испугало, не вызвало чувство омерзения, а наоборот, даже настроение подняло. Оказавшись за стеклянной дверью, Нина с упоением вдохнула вечерний воздух свободы и направилась к остановке, совершенно забыв о переживаниях и нахальстве подвыпившего Пал Палыча.


***

Пал Палыч шумно глынькал воду прямо из крана, заливая разбушевавшийся пожар в глотке. Вспоминая, какого шороха он навёл в личном заведении, мужчина с довольной миной погладил обвисшее брюхо и завалился на широкую кровать, наполняя комнату громким храпом и запахом дорогого одеколона, в перемешку с потом и алкогольными парами.

Золотистая змейка бесшумно проскользнула по пушистому ковру, поднялась по ножке кровати и медленно продолжила свой путь, прячась в складках тёплого одеяла. Вот она осторожно коснулась пухлой руки спящего и проскользнула под подушку, оказавшись через минуту на оголённом плече, настойчиво пробираясь к шее, прикрытой складками мясистого подбородка. Скоро змейка, как вязанный шарф крепко обхватила в несколько рядов шею мужчины и начала затягиваться безжалостными петлями, преграждая путь воздуху, сжимая кровоток и ломая гортань. Пал Палыч спросонья царапал грудь, стараясь схватить злополучную удавку, ослабить петлю и вдохнуть глоток воздуха, который требовали его трепещущие лёгкие. Волосяным арканом, накинутым чьей-то сильной рукой, петля медленно, но верно сжимала горло, проникая концом в судорожно открытый рот, забивая его изнутри кляпом оживших золотистых волосинок. Тело мужчины напряглось, босые ноги беспорядочно заскользили по простыне в поисках опоры, глаза вылезли из орбит, позвоночник выгнулся дугой, приподнимая грузное тело, а потом это тело тяжело рухнуло, и только дёргающиеся пальцы ещё несколько секунд выбивали дробь, постепенно теряющуюся в складках мягкого одеяла.


***


Не о дочери мечтал Варун, сын должен род продолжать, опорой да защитником быть, сын должен лес под посевы выжигать, землю обрабатывать да бросать в неё семя благодатное. А тут шестая дочь на старости лет! Времена неспокойные. Хоть род его и небедный, а чего с девок взять, вырастет, вылетит из гнезда, да будет спину гнуть на свою семью, вдали от отца с матерью. А тут ещё половцы! Всё чаще и чаще стонала земля, от топота орды, даже в их глушь всё чаще и чаще доходили вести о выжженных и разграбленных деревнях, что на южной стороне. Даже женщины и дети учились владеть оружием, а бабье ли дело лук со стрелами в руки брать, ей хлебы печь, да детей рожать! Вот и старшая Яромила, туда же, то нож играючи в самую цель вгонит, то стрелу выпустит, что мужику на зависть – меткий глазок у дурёхи. Старый Варун вздохнул, нападут половцы, не отобьёмся, вот и стоит ли подати князю платить, если в нужный момент вряд ли поспеет, да и встанет ли на защиту глухой деревушки, затерявшейся в лесах. А вот половецкий хан хитёр, небольшие отряды везде рассылает наткнётся вот такой отряд на поселение, стариков побьют, закрома разграбят, избы пожгут, а молодых в полон возьмут, а про девок и говорить нечего. Снасильничают, а кого смерть не приберёт, свяжут косами друг к дружке и погонят в степи свои. А такой товар можно было продать, обменять или оставить в личное пользование. Охрана была сильною, следили день и ночь, чтобы «товар» руки на себя не наложил. Мрачные раздумья прервал звонкий смех Яромилы, ярким лучиком промелькнувшим мимо отца. Вот она, душенька, любимица. Замуж бы её скорей, с родителями жениха уж давно сговорено, пусть бы в любви да в счастии пожила. А может, бог сжалится, отведёт беду чёрную, Если бы знал Варун, что беда чёрная уже недалече, не сидел бы, не думал думу мрачную, а собрал бы род свой и двинул на север, в глухие леса, где любая тропка - защитница.


Войско Кончака шло по намеченному маршруту, уничтожая на своём пути большие селения, пополняя запасы награбленного добра да бесконечные вереницы пленных. Воины Кончака довольно улыбались и говорили что-то на своём незнакомом наречии, подгоняя нагайками отставших женщин в рваных рубахах, прижимающих к себе детей. На стоянках их разделяли, не обращая внимания на крики и плач, щедро полосуя нагайками по плечам и спинам жертв, оставляя крупные кровоточащие рубцы. Сам Кончак, давно уже отправил несколько десятков отрядов по окрестностям, приказав привезти как можно больше добычи, во славу предкам и процветания его народа. Несколько отрядов вернулись, присоединившись к основному войску, хвастаясь награбленным и доблестью своих самых сильных воинов. Кончак ждал Ургуна, своего младшего сына, первый раз участвующего в набеге на эти богатые земли. Давно он должен бы уже вернуться, но ни посланные лазутчики, ни время ожидания не принесли хороших вестей. Небольшой, вдвое уменьшившийся и изрядно потрёпанный отряд, вернулся с наступлением сумерек следующего дня. С презрительной ухмылкой Кончак окинул взглядом скудный обоз с награбленным и небольшую кучку людей, тесно жавшихся друг к другу.

- И ради этого ты оставил гнить на чужбине моих лучших воинов? – обратился он к Ургуну, понуро опустившему голову.

- Отец, я знаю, добыча ничтожна, но есть то, что понравиться тебе и усладит твоё взор и тело. Она владеет луком не хуже наших воинов. Многих из них она отправила к предкам своими нежными руками, которые посылали стрелы так же метко, как и твои воины.

С этими словами он выдернул из кучки пленных тоненькую девушку, щёку которой пересекал кровоточащий рубец.

- Хочешь сказать, что эта женщина одержала верх над самыми прославленными воинами? И ты предлагаешь её мне, в качестве услады, подпортив лицо плетью, - гневно закричал Кончак.

Глядя сейчас на эту девушку, никто бы не сказал, что эти хрупкие руки могли натягивать тетиву и пускать стрелы точно в цель, поражая врага. Её разум не помутился при виде сгоревшего отчего дома и порубленных саблями родных, исполосованные плечи не согнулись от ударов нагаек, а голубые глаза смотрели яростно и враждебно, испепеляя хана взглядом, наполненным ненавистью.

Ещё раз взглянув на добычу сына Кончак расхохотался.

-Красивые женщины всегда в цене, а если эта ещё и владеет оружием, то её цена возрастает вдвое. Я посмотрю, что она умеет завтра, а сейчас, прочь!

Подавленный Ургун поспешил скрыться подальше с глаз разъярённого отца, напоследок дав распоряжение своему воину, показывая на хрупкую девичью фигурку.


***


Утро выдалось серым и мрачным. Облака заполонили небо, скрывая отблески солнца и обдавая прохожих редкими капельками дождя. Мрачное настроение читалось на хмурых лицах людей спешащих по своим неотложным делам. Старушка – божий одуванчик, кутаясь в старый потёртый плащ, стояла у стеклянной двери и с опаской и недоверием всматривалась в лица прохожих.

В город Гришка приехал рано, дела по работе, ну и в магазин зайти надо, подарок прикупить по случаю день рождения одной премилой знакомой. А тут… Растерянная, совершенно потерявшаяся, и испуганная фигурка пожилого человека, натолкнула его на мысль, что помощь нужна, простая человеческая помощь.

- Третий день хожу, закрыту и закрыту, а спросить, когда откроют не у кого. Ты, сынок, случаем, не знаешь, когда откроют? – скороговоркой защебетала старушка, когда Гришка подошёл поближе.

Парень мысленно улыбнулся, недоумевая, зачем старушке салон красоты, в который она так стремилась попасть. Но та продолжала щебетать, распознав в Гришке родную душу.

- Внучок мой, дурья голова, третьего дня сюда вещицу одну снёс. Всё бы ничего, да вещь эта у нас из поколения в поколение по женской линии передавалась. Понимаешь, сынок, беда будет, если её назад не вернуть. Вот и хочу назад выкупить. А деньги есть, куда без них, - старушка порылась в кармане плаща и показала несколько смятых бумажек, скорее всего, сэкономленных с и так небольшой пенсии.


(Продолжение следует)

Показать полностью
194

Цикл "Гришка". Душа неупокоенная (продолжение)

Когда чёрные струйки стали просачиваться под дверью, наполняя горницу удушливым дымом, Фёкла метнулась к маленькому засаленному оконцу. Застучала, зацарапала, захлёбываясь в бесполезных попытках что-то объяснить собравшемуся люду. Дым, подхваченный сухим ветром, клубился и опрокидывался на собравшихся густыми волнами, скрывая их озлобленные лица. Крепкие брёвна трещали, заглушая отчаянные вопли. Задыхаясь, Фёкла упала на пол, закрыла лицо от опаляющего жара и поползла, готовясь принять неизбежное. Среди всякого хлама, разбросанного по полу, рука нащупала железное кольцо, намертво приделанное заботливым хозяином к крышке, закрывающей вход в подполье. Прилагая неимоверные усилия, женщина приподняла её и скатилась вниз, в спасительную темноту, обдавшую не огнём, а запахом земли и сырости.


***

Село Медвежино встретило Гришку криками петухов, да мычанием скотины. Признаться, большего он ожидал. Всё-таки, тоже районный центр, до города рукой подать, места вон какие, а тут запустение какое-то, крайние дома неухоженные, дворы заросшие, на улице – ни души. А нет, появилась душа – мальчишка в стоптанных шлёпанцах неторопливо проследовал куда-то, болтая в воздухе пустым пакетом.

- Мальчик, эй, хлопец, - окликнул было Гришка.

-Чего надо? – раздался недружелюбный голос, и из-за забора показалось лицо немолодой женщины в белом платке. Гришка аж оторопел от неожиданности.

- Да мне бы узнать, как до Поспелово добраться.

- Нет, ты поглянь, и этот туда же. Чем же вас это проклятое место приманывает? От Поспелово с прошлого века даже холмиков не осталось, а вы всё лезете и лезете. Иди-ка, ты парень своей дорогой от греха подальше!

- Цыц, анафема, раскудахталась! Чего человека прогоняешь? Заходи, человек, гостем будешь, - у раскрытой калитки стоял седой старичок, пытаясь улыбнуться обезображенными губами.

Старичок оказался дедом Романом, местным пенсионером, проживающим с дочкой и внуком. Скоро перед Гришкой оказалась тарелка наваристых щей да штоф собственноручно изготовленной дедом наливки. Как не отказывался Гришка, а уважить пришлось, и в первый, и в третий раз. Ух, хороша!

- Ты вот, Гриша, мне разъясни, ради чего ты это к нам приехал и какой у тебя интерес, хороший, али плохой? Знаешь, сколько сюда приезжало за последние-то годы. И телевидение, и молодёжь, и люди учёные. А ничего не нашли, так и уезжали восвояси ни с чем.

- А вот что-то и нашли, фотографии тому доказательство.

Захмелевший Гришка долго рассказывал деду о фотографиях, о горящей всю ночь, а потом исчезающей избе, ну и о скудных фактах, выуженных на просторах интернета.

- Ишь, фотографии он видел. Да у нас в селе дома, как старые газеты каждый год горят. Жертв, правда, не было, а чего горят, шут их разберёшь. И всё ночью, ночью. Медвежино, между прочим, первое место в районе по пожарам занимает, люди боятся, уезжают, эх.

Старик как-то сник, погрустнел, а потом потянулся за наливкой, наполняя рюмки себе да Гришке.

- Много вы приезжие знаете! У нас тут каждая собака про Поспелово ведает, а спроси – ни за что не скажет. А дом тот, и правда, появляется, сам видел, и не только видел, а и внутри побывал.

С этими словами дед расстегнул пуговицу на рубахе и показал Гришке шрам от ожога, опоясывающий грудь.

- Ногам тоже досталось, ну а на лице, сам видишь.

Выпитая наливка разлилась по лицу деда красными пятнами, окрасив правую щёку в синевато-багровый цвет. Стянутая застарелым ожогом кожа, приподняла край верхней губы, накидывая маску вечной ухмылки, а правое полузакрытое веко прибавило к этой маске попытку подмигивания. Багровое ухо, вернее, то, что от него осталось, свернулось безобразным комочком, выставив вверх острый кончик. Гришка подумал, что встреть он деда в тёмную пору, задал бы стрекача, и это в лучшем случае.

- Поспелово это в километрах пятнадцати отсюда, если посчитать, прям у реки когда-то стояло. Сейчас ни за что не угадаешь, что там когда-то деревня была: место ровное, как на ладони, кругом трава по пояс – косить, не перекосить. Я тогда помоложе был, так вот всё удивлялся – какого лешего столько добра пропадает: ни пашут, ни сеют, ни косят. У наших мужиков делянки для покоса похуже, а туда никого калачом не заманишь. Вот и решили мы с одним знакомым по деляночке там отхватить. Всё честь по чести, собрались, выпить взяли, закусить, ну и рано поутру туда отправились. Скажу я тебе, Гриша, покос там знатный, мы весь день там работали, а под вечер на краю костерок развели, разложились, выпили на радостях, решили – переночуем, а с утра опять за работу. Я уже заснул, когда меня знакомый толкать стал: «Смотри, Ромка, что за хрень, или я один это вижу»! Я спросонья сразу ничего не увидел, а потом волосы на голове зашевелились: шагах в двадцати от нас изба стоит, на старинный манер срублена, такие наши прадеды ещё ставили. Мы с приятелем друг друга подталкиваем, а подойти боязно. Потом осмелели, вокруг даже обошли. Место не тронуто, трава к стенам подступает, а изба настоящая, только дверь снаружи деревянным околышем подпёрта. Я этот околыш в сторону, и внутрь, благо, фонарь с собой, а приятель снаружи остался. Всё орал: «Чего там, да чего там?» Ну а чего там, печка огромная, лавки у стен да стол, на столе чугунок да крынки, грязища кругом. А потом я её-то и увидел.

- Кого её?

- Бабу. Куча тряпья на полу бабой оказалась. Я и рассмотреть её толком не успел, кругом как полыхнуло. Мне показалось, что всё разом загорелось, и стены, и стол, и лавки. Я к двери, а она снаружи подпёрта. Я ору, одежда на мне уже тлеет, кожа пузырями пошла, а тут сверху сыпаться стало, опалило, как цыплёнка. Я на карачки упал, и думаю, сейчас балки рухнут, изжарит до самых кишок, завалит и каюк мне. А потом чую, тянет меня за ногу кто-то, да силёнок, видать, не хватает. Я и давай руками, ногами помогать, пополз потихоньку, Дым горло обжигает, пальцы на головёшки натыкаются, вот так и кольцо нашёл от погребицы. Я как внутрь вполз, да по ступенькам скатился, так сразу и выключился.

Руки у деда задрожали, правая щека задёргалась, искажая и так обезображенное лицо. Он опустил голову и шумно выдохнул.

- В себя пришёл уже на больничной койке. Знакомый мой, потом уже рассказал, что дом полыхал да трещал так, что никто бы там не выжил. Долго горел, и пропал, а на том месте не то, чтобы зола, даже трава как стояла, так стоять осталась. А я на траве этой, шкура моя во многих местах слезла, обнажая красное мясо, ко мне и подойти было страшно. Так что знаю я, какие руки у смерти, раскалённые, вот какие.

- Ну, в больнице ведь спрашивали о том, что случилось.

- Известное дело, спрашивали. Ты думаешь, знакомый мой не рассказал? Кто поверит? Перепились мужики, костёр разгорелся, пока спали, вот и подсмалило. Выкарабкивался долго, ответы долго искал, и вот слухай, какое дело узнал. Деревня та не от лесного пожара сгорела. Вроде как, её одна баба ненормальная сожгла. В отместку те, кто в пожаре выжил, в её избе же закрыли и подпалили. Изба пыхнула, и нет её, а стоны и крики, местные ещё долго слышали, и всё из-под земли. Баба та вроде ведьмой была, а кто после того рядом селиться будет, кого горе, кого злость, а кого, может, и совесть замучила. Не стал народ заново деревню подымать, разъехались, расселились по соседним деревням, а большая часть у нас, в Медвежино осела. Праправнуки их до сих пор здесь живут. Изба ведьмы той каждое лето по ночам появляется и горит, а к утру исчезает в сполохах зари. Кто это слышал, кто видел, кто приврал, только, никто не знает, в какую ночь она появится, и что всё это значит.

- Километров в пятнадцати отсюда, говорите, Поспелово стояло? Дорогу покажите? Появится, не появится, на месте разберусь, за этим и приехал.

- Да ты что, Гриш, взаправду туда собрался, место-то проклято!

Долго дед Роман отговаривал Гришку, выпытывая, какой интерес у того к этому делу. А какой у Гришки интерес, он же в лоб ему не зарядит, что видит всякое, и может немалое. Про подполье слова в душу ему запали, может, дело всё в нём. Золой от пожарища запорошило, землёй с годами засыпало, травой поросло, скрыв, скорее не тайну, а деяния рук человеческих. Покопаться бы, поискать!

- А и чёрт с ним, с тобой пойду, поди, второй раз-то огнём пугать не будут, - резко сказал дед, хлопнув по столу ладонью.

Теперь пришлось отоваривать деда, хотя места незнакомые, чужие, одному Гришке и заплутать недолго. Выдвигаться решили рано поутру, дед ради такого случая даже решил выгнать из гаража свой москвичонок, как он сказал: «Старая рухлядь, но надёжная». С вечера загрузили в эту симпатичную рухлядь две лопаты, как настоял Гришка, канистру с водой, чтоб до реки не спускаться и двинули, как и договаривались на рассвете. Бодрая, не смотря на свой возраст, машина быстро доставила их почти до места.

- Главная дорога щас прямо пойдёт, а нам направо. Овраг минуем, а там и Поспелово, вернее угодья травяные нетронутые, а от деревни только слухи остались. Берём лопаты что ли? – дед Роман вопросительно посмотрел на Гришку.

- Сам возьму, - ответил парень, нагружаясь тем, что засунул в багажник заботливый дед.

Минут через двадцать они уже прошли овраг и остановились на краю огромного луга, щедро усыпанного цветочным ковром.

- Пришли. Мы тогда здесь и косили.

- А изба где появилась?

- Шут её знает, трава кругом, может здесь, а может, там.

Гришка почесал в затылке. Перерыть пол луга в планы не входило, а начинать с чего-то надо. Пока он осматривался по краю луга, исследуя местность, дед сидел в высокой траве, притихший и напряжённый, вспоминая ту страшную ночь, оставившую на его теле глубокие страшные рубцы.

Метрах в десяти от их маленького лагеря, наткнулся Гришка на довольно странный участок: вроде и трава такая же, а всё не так. Кругом разнотравье, а здесь лопухи да повилика, кругом всё жужжит да стрекочет, а здесь даже цветочка не видать. Чахлые листья лопухов к солнцу тянутся, а жизни в них нет, то ли повилика высасывает, то ли место само нехорошее. «А, была не была», - сказал сам себе Гришка, возвращаясь за лопатой. Скоро срубленные лопухи полетели в стороны, обнажая пласт серой твердыни. Копать было трудно, не хотела земля приоткрывать завесы, пуская незваных гостей. Часа через два работы лопата звякнула, ударившись о железо. Из земли показалось толстое ржавое кольцо, прикреплённое к почерневшей деревянной крышке.

Солнечные лучи проникли сквозь раззявленный лаз, освещая небольшую низкую клеть, заваленную сгнившими рассыпавшимися кадушками и глиняными горшками. Вот он, голбец русский, сделанный на совесть для хранения запасов. Толстые брёвна, опоясывающие стены, хоть почернели и прогнили, но каким-то чудом сдерживали натиск оседавшей годами земли, не давая засыпать злосчастную клетушку. Опасаясь быть заваленным ненадёжным сводом, Гришка осторожно спустился на дно подполья. Застоявшийся дух гнилья и сырости шибанул в нос, обдавая его могильным тленом. За обвалившимся закромом он увидел человеческий остов в истлевших лохмотьях. Неестественно вывернутые рёбра ощетинились, будто желая пронзить любого, кто спустится в эту гробницу. Череп, изъеденный временем, застыл с широко разведённой челюстью, как будто до сих пор испускал последний предсмертный крик. «Какая страшная смерть! Неужели этот человек заслужил такого конца», - поёжился Гришка. Сейчас его внимание привлёк яркий, почти не тронутый разложением лоскут, который сжимали мёртвые пальцы. Наклонившись, Гришка попытался бережно вытащить этот лоскут. Только одно прикосновение! Перед глазами всё поплыло, погружаясь в чёрный ядовитый дым и Гришка, как будто сам оказался там, на окраине давно исчезнувшей деревни.


***

Фёкла стояла за стеной корчмы и жадно прислушивалась к происходящему внутри. Ей было всё равно, кто и откуда эти люди. Она увидела и узнала! Кошель, который она когда-то дала своему сыну, сейчас был в руках этого незнакомого обросшего мужика с пропитой рожей. Разве для него она вышивала его ночами, разве думала она о том, что вещь эта окажется в чужих руках ценой жизни сына. «Убивец»! – пронеслось в воспалённом сознании. Ей захотелось задушить его собственными руками, увидеть предсмертные муки, заглянуть в остекленевшие глаза. Фёкла сжалась в комок, когда знакомая фигура выползла из дверей корчмы, и пошатываясь направилась в её сторону. А потом она увидела кровь, которая ручьями стекала с оборванца, и тут же превращалась в пепел, она видела смерть: скорую, мучительную и страшную. Поправляя узел на драных штанах, мужик вполз в корчму, оставляя Фёклу наедине со своими мыслями.

На деревню опустилась ночь, погружая избы в непроглядный мрак. Мужики расползались из корчмы, ища приют под любым забором или телегой. Трое пришлых вывалились на грязный двор, еле находя силы доползти до бревенчатой стены. Скоро пьяное бормотание перешло в сиплый храп, лежащих на земле вповалку мужиков. Фёкла видела, как из корчмы выскользнула ещё одна тень и боязливо оглядываясь, подкралась к спящим. Она услышала приглушённую возню, стон и булькающие хрипы. Тень промелькнула мимо неё и вернулась, неся в руках охапку сена. Пока огонёк только теплился, пожирая сухие травинки, убивец отшвырнул в сторону то, что для Фёклы было сейчас дороже всего. Пустой кошель упал в нескольких шагах от неё и бесполезной тряпкой зарылся в пожухлой траве. На минуту языки пламени осветили лицо убивца, и Фёкла узнала одного из местных пропойцев, готового продать душу за кружку медовухи.

А огонь уже гудел, переползая на крышу конюшни, слизывая сухое дерево и скрывая человеческий грех.


***

- Гриш, ну чё там, в погребце-то, - раздался голос деда Романа, прогоняя дым и возвращая парня из забытья. Теперь Гришка знал, он видел пожар, слышал крики, он стоял рядом с несчастной, когда грубые мужские руки втолкнули её в избу и подожгли, желая мести за содеянное чужой рукой. Он выдел, как под крики «Ведьма», она вползала в погребец, прижимая к груди грязный кошель и задыхаясь от дыма, видел, как падали горящие брёвна, превращая это место в проклятое пепелище.

Кости таяли, оседали, превращаясь в кучку золы на земляном полу. Затрещал свод, столько лет хранивший боль и последний крик невинной души. Гришка с благоговейным чувством положил кошель на пол и осторожно полез наверх, щурясь от яркого солнца.

- Ну что, я думал, ты совсем там пропал. Чего не отзывался?

- Боялся. Думал, закричу, а потолок как рухнет, как бы вы меня откапывали?

- И то верно. Ну а что, что там?

- Крынки глиняные да кадушки гнилые. Чему ещё в подполье быть, картошки точно нет.

Земля под ногами потихоньку оседала, проваливаясь в яму. Пройдут дожди, примнёт земельку, нанесёт семена, и через год-другой на этом месте будет такой же ковёр из луговых трав и цветов.

- Гриш, я так и не понял, что ж с избой-то.

- А бывает такое, зоны аномальные. С нами-то ничего не случилось, может, больше и не будет ничего.

- Аа, - разочарованно протянул дед Роман.

У самого оврага Гришка остановился и оглянулся.

Вот она, душа-то, столько лет томилась, горела, не прощения ждала, а правды. Всё рассказала, дала увидеть своими глазами. Не глазами ведьмы, а глазами зря загубленного человека, глазами изболевшейся матери. «Прощай, Поспелово! Вот, теперь душа невинная найдёт покой, - думал Гришка, - А зло людское? Зло это горе породило да отчаяние, а теперь всё травой поросло. Не мне судить о поступках людских, а пусть сами люди судят по совести».


(Продолжение следует)

Показать полностью
292

Цикл "Гришка". Душа неупокоенная

Полоумную Фёклу вся деревня Поспелово помнила ещё с тех времён, когда она была молодой, красивой, чернобровой, статной. Да и была она тогда в своём уме. Выйдет, бывало, во двор, окинет взглядом хозяйство большое, улыбнётся чему-то, одной ей понятному и примется за работу. В руках у неё всё спорилось. С утра скотина накормлена, печь топится, стол от яств ломится. В огороде да поле – первая работница, готова без устали каждой травинке да колосу кланяться, а усталости не знать. На деревне певунья первая, голос чистый, звонкий, завораживающий силой своей, заставляющий ноги в пляс пускаться, а то и слезам по щекам катиться. И мужик ей под стать: работящий, покладистый, да и силой бог не обидел.


Поспелово - деревня большая, богатая, у кого пчельник свой, у кого амбары полнёхоньки, народ, вишь, от работы не бегал, землю свою любил, так землица тем же и одаривала. Недалеко от деревни тракт проезжий проходил, по нему мужики вёрст за тридцать в город излишки возили на продажу: мёд, холсты, муку, зерно, ну и то, что леса окрестные давали: дичь, грибы да ягоды. Местный люд ближние окрестности вдоль да поперёк знал, а вглубь не совался. Из таёжных глубин не только зверь может выползти, а и человек с душою тёмною. Заимок золотых там много было, золотишко-то всегда людей влекло. Появится такой вот златолюбец, вылезет на свет божий из самого сердца таёжного, за пазухой песок золотой, а сам завшивевший да струпьями изъеденный. И всё туда – в корчму, что на окраине деревни стояла. Ну а что, дело прибыльное, не столько местных, сколько проезжающих, брага хмельная рекой течёт в кружки, а монета звонкая да золотишко – в карман хозяина. Пропьются вот такие пришлые, спустят всё, а потом в пыли катаются, потому как были голью неимущею при золотом запасе, так такими и остались.


У Фёклы с мужем сынок подрос, по первому снегу свадьбу решили играть, уже и девку сосватали – Любушку с соседней улицы. Больно по сердцу она пришлась и сыну, и хозяину с хозяйкой. Девушка собой видная, скромная, мастерица по вышивке. А тут мужики в город собрались, подводы добром нагрузили, вместе-то сподручнее. Фёкла с мужем тоже постарались. Сын их, Василий с отцом, матерью в город не раз ездил, смекалку да хватку в деле торговом не раз показывал. Решили они на этот раз сына одного с мужиками отправить, парень взрослый, скоро своим домом заживёт, вот пусть и хозяйничает. Фёкла ему кошель вышитый преподнесла, мол, сюда копейку и положишь, на начало своего хозяйства. Долго подучала, советовала, крестила на дорогу, даже всплакнула, пока муж не прикрикнул, чтоб оставила свои бабьи любезности. «Ты ж смотри, не продешеви, сынок, от знакомых не отстань, с худыми людьми в разговоры не вступай. Бог тебя храни!» - в который раз шептала Фёкла, провожая взглядом пыльное облако, тянувшееся за тремя скрипучими подводами.


Второй день всё из рук валилось. Кое-как коров подоила, на выпас отправила, сама до околицы стадо проводила, чтобы лишний раз на дорогу глянуть, не едут ли, распродавшись, назад мужики. Целый день до изгороди бегала, лишь послышится тягучий скрип или лошадиный топот. Уже темнеть начало, когда соседка раскрыла ворота настежь, пропуская запыленную подводу с вернувшимся хозяином. Фёкла так и обмерла.

- Лукич, а Василий где? – надрывно закричала она, хватаясь за соседский частокол.

Удивлённый сосед долго смотрел на Фёклу, словно не понимая, о чём это она.

- Дак, он ещё вчера ввечеру уехал, распродался хорошо, нас не стал ждать. Эх, молодец парень, где присказкой, где шуткой, а люди вокруг вьются, покупатель быстро нашёлся. Продал Василий товар, да домой. Сказал, что сам доберётся, вроде как, гостинцев ещё купил.


Последние слова Фёкла уже не слышала. Грудь сжало нехорошее предчувствие, она затряслась от подступивших рыданий, заметалась по улице, зарычала, как раненый зверь, а потом упала на колени, воздевая в руки в сгущавшуюся темень с безумным криком: «Сынок!»

Телегу, забросанную ветками, деревенские мужики нашли на следующий день в верстах трёх от деревни. Тело Василия скинули рядом, в неглубокий овражек, не потрудившись закидать землёй или листьями, понадеявшись, видимо, что дикий зверь скроет страшные следы. Убивец бил ножом в спину, а потом кромсал уже бездыханное тело, одурманенный запахом крови. Забрал лошадь, кошель, подаренный матерью, даже крест нательный, и тот сорвал, ничем негодяй не побрезговал.

Если деревенские перешёптывались да вытирали подступавшие слёзы, искренне жалея молодую загубленную жизнь, да отца с матерью, то в двух дворах стоял плач да стенания, разносившиеся по притихшим улицам. В одном дворе билась в слезах девка с растрёпанной косой, оплакивая любимого, а в другом мать царапала себе лицо и кусала до крови распухшие губы, прощаясь с единственным сыном и проклиная убивца.


С той поры Фёкла умом и тронулась. Часами могла сидеть на крыльце, теребя нечёсаные свалявшиеся волосы и шепча что-то себе под нос. Муж запил, а приходя домой в тяжёлом хмельном угаре, потчевал жену тяжёлыми кулаками, да угощал пинками хрупкое женское тело. Фёкла не плакала, не пыталась закрыться, не убегала, с покорностью принимала побои мужа, отчуждённо оставаясь со своими думами. Горе съело её, лишило рассудка, превратив чернобровую красавицу в подобие человека с развевающимися седыми космами и безжизненными глазами. В рваной юбке и кофте, через прорехи которых выглядывало грязное задубелое тело, она ходила по деревне, наводя страх на её обитателей. Было чего страшиться.


Подойдёт она к старухам, греющим старые кости на лавочке и начнёт: «Чего, Матрёна, солнышку радуешься? Радуйся, смерть тебе ещё пять дней даёт, а потом богу душу отдашь. Радуйся, все радуйтесь!» Старухи крестятся, глаза отводят, а та самая Матрёна и, правда, к исходу пятого дня помрёт. Или, смотрит Фёкла на ребятишек, скачущих весело по улице и опять: «Ишь, раскричалися. Играйте. играйте, да на речку не ходите. Того ушастого водяницы давно приметили». А тот ушастый возьми и утопни прям на глазах честного люда. А как мужик у Фёклы помер, так она стала исчезать куда-то, бывало, неделями её в деревне не видели. Появлялась вся изодранная да исцарапанная. Мужики говорили, что по тайге она шастает, будто ищет чего. Деревенские, конечно, жалели душу заблудшую, но больше боялись, больно много правды она предсказывала.


***

Это лето выдалось жарким, засушливым. Мало того неурожай, так ещё то тут, то там вспыхивал одинокий стожок, а сухой ветер всё чаще и чаще стал приносить запах гари из дальних лесов. Лесные пожары не редкость, только притихли люди. Подступит огонь близко к жилью – беды не миновать. Зверьё погонит из чащоб, житницы уничтожит, спалит дотла деревню.

Корчма была полна народу, всё больше проезжающие да пришлые, опрокидывали в пересохшие глотки кружки медовухи, довольно прищёлкивая развязавшимися языками.


- Огневик в этом году лютует, пропадём, - неслись голоса из разных концов тесной избы.

- А по мне, так пусть всё выгорит, моё добро всегда при мне, - сплёвывая на грязный пол, шамкал беззубым ртом грязный мужик, пропахший потом и копотью.

Компания таких же оборванцев разместилась у самого входа, источая вонь от давно немытых тел вперемешку с винными парами. Пьяные маленькие глазки одного, бегающие по сторонам из-под опалённых бровей, то и дело опускались вниз, проверяя, на месте ли это добро, а рука довольно похлопывала по груди, словно там таилась небывалая россыпь золотого песка.


- Чего уставились, злыдни, всех куплю, - мужик стучал кулаком по столу, пытаясь достать из-за пазухи набитый замусоленный кошель.

Дверь корчмы отворилась и на пороге сквозь пелену сизого дыма появилась Фёкла, водя безумными глазами по присутствующим. На минуту её взгляд остановился на мужичонке, хвастливо потрясающим своим добром, потом раздался дикий хохот и еле слышное бормотание. Корчмарь торопливо перекрестился, как только дверь за обезумевшей бабой захлопнулась.

-Чиво это она? Мужика что ли своего ищет? – обратился к нему один из оборванцев, потрясённый видом, откуда не весть взявшейся Фёклы.

- А, сына у неё в прошлом годе порешили, с тех пор умом тронулась. Ходит по деревне, беду накликает.

Скоро грязная изба наполнилась гулом пьяных голосов, издаваемых мужиками, совершенно забывших о полоумной.

***

Язычок пламени тихо прокатился по застрехе, словно прощупывая себе дорогу, попробовал смолистые брёвна, а потом перешёл в яростный гул, всё больше и больше набирая силу. Никто не ждал, откуда беда придёт. А она вон, не из леса, со стороны корчмы подкралась. Разбушевавшееся пламя в одночасье охватило крайние дома, слизывая на своём пути и ветхие полугнилые постройки и крепкие просмоленные срубы, и скотину, и сундуки с добром. Выкидывало снопы искр, разносящиеся по уцелевшим домам, поджигая заготовленное сено, амбары, выедая глаза едким дымом, обжигая нутро, и сжигая заживо стар и млад, оказавшийся в огненной ловушке горящих изб. Люди выкидывали на улицу всё, что попадалось под руку, матери спасали младенцев, мужики срывали засовы на горящих хлевах, кидаясь в пекло за обезумевшей скотиной. Обуглившиеся обломки сыпались на скрючившиеся человеческие тела, придавливая их, преграждая путь к выходу из ада пожарища.

Только один человек  не толкал детей к спасительной реке, не спешил спасать нажитое добро, не бегал, не кричал  и не закрывался от горячего вихря. Фёкла стояла недалеко от сгоревшей корчмы, прижимая к груди что-то, и безучастным взглядом смотрела на пожарище.


К утру от деревни осталось пепелище, выставившее напоказ закопчённые остовы уцелевших печей. Скрючившиеся тела немощных стариков, забытых во всеобщей сумятице, с упрёком пялились на домочадцев провалом чёрных спёкшихся глазниц. Обуглившиеся туши скотины слились в единую массу и напоминали издали огромные муравейники, источающие смрад горелого мяса. Люди ползали по дымящемуся пепелищу, зовя по имени пропавших мужей, детей, отцов и матерей. Израненные, покрытые ожогами и копотью, многие из них с ненавистью смотрели  на крайнюю  избу, не тронутую огнём.


«Ведьма, ведьма! Сколько народу пожгла, а свою избу, небось, пожалела!» - неслось со всех сторон. В Фёклу летели камни, горячие головёшки, комья сухой земли. «Сжечь её так же, сжечь!» - визжали бабы, а мужики исподлобья смотрели на Фёклу, с опаской окружая несчастную тесным кольцом. Струйка крови, оставленная чьим-то тяжёлым кулаком, потекла по подбородку и исчезла в складках рваной кофты. Её втолкнули в избу, подперев дверь снаружи, завозились, зашумели ещё больше и отступили, давая занявшемуся огню завершить своё дело.


***

Нравились Гришке блоги про всякие там заброшки и аномальные зоны. А умело преподнесённая информация только разжигала любопытство и желание самому во всём разобраться. Вот уже битый час он рыскал по просторам Ютуба, но всё время возвращался к одному, очень интересному и захватывающему видеоролику, в котором некий Миша Р. рассказывал о странном доме, появляющемся на закате, будто из воздуха, а потом начинавшем гореть на протяжении всей ночи. К утру якобы, горящий дом таким же странным образом исчезал, не оставляя никаких следов. Ролик содержал множество фотографий, сделанных в дневное и ночное время. На одних – неопределённая местность, сплошь покрытая разнотравьем, на других видны очертания старой крестьянской избы, сложенной из добротных брёвен. На третьих запечатлён огненный факел, пожирающий непонятное строение. Очередной фейк для привлечения подписчиков, или действительно, что-то необычное, аномальное?

«… была полностью уничтожена лесным пожаром. В огне погибла треть жителей. Заново не отстраивалась. … покинута и заброшена». Далее говорилось о переселении людей в соседние деревни и о лесных пожарах, всё!

« Да, немного сведений, даже зацепиться не за что», - думал Гришка, листая файлы, выплывающие на его запросы. Ничего нового, сухие факты, говорящие о разрушительной силе бушующих лесных пожаров. Неудивительно, деревня Поспелово существовала больше ста лет тому назад. В который раз, прокручивая ролик, слушая Мишу Р. и вглядываясь в фотографии, Гришка всё больше убеждался, что никакой это не обман. У него на это чутьё. Вот ему показалось, что на фотографии избы он видит в окне чьё-то лицо, а может это просто размытое пятно, дефект.

Проехать какие-нибудь двести километров ради чего, и стоит это того? «Стоит!» - подсказал тот же внутренний голос, хотя Гришка и так уже знал – поедет, куда он денется.


(Продолжение следует)

Показать полностью
1826

Няни поделились страшными секретами семей, в которых они работали

Многие молодые девушки подрабатывают сиделками или нянями. Пользовательницы социальной сети Reddit припомнили самые жуткие и загадочные истории, которые у них происходили, когда они сидели с маленькими детьми. Да тут целый роман можно написать!

Няни поделились страшными секретами семей, в которых они работали Reddit, Страшные истории, Мистика, Дети, Длиннопост, Askreddit

Ребенок, который никогда не плакал

Girl-Here:

Одна моя родственница работала сиделкой в 70-е у пары, которая жила неподалеку. Каждый раз, когда она приходила, ей говорили, что ребенок спит и его не надо беспокоить. Этот ребенок никогда не плакал, она никогда не слышала и даже не видела младенца, который якобы спал в соседней комнате. Родители просто возвращались, благодарили ее и выплачивали оговоренную сумму.

Я не уверена, что моя родственница задумывалась об этом тогда, но она рассказывала мне эту историю несколько раз, так что она ее, наверное, до сих пор беспокоит. Ребенок же не мог спать все время? Она не слышала ни звука из той комнаты. Ничего. Сейчас она думает, что не было никакого ребенка, но тогда к чему это все было?



Жуткий вечер

fionaharris:

Это была моя самая странная работа, какая мне попадалась. В 70-е, когда мне было тринадцать лет, я искала подработку, и поступил странный звонок. Женщина сказала, что узнала мой номер от «друга», но не могла вспомнить, от кого именно. Она сказала, что пришлет за мной такси.

Мы приехали в очень старое здание, которое напомнило мне дом из «Ребенка Розмари». Там находились две женщины. Меня проводили в огромную комнату с кухней и ванной комнатой. Освещение было приглушенным, комната заставлена кроватями, на которых горами свалено постельное белье. Женщина, с которой я говорила по телефону, сказала, что они ищут сиделку для семилетнего мальчика, но в комнате находились как минимум пятеро детей в возрасте от одного до пяти лет и ни одного мальчика, который попадал бы под описание. Все дети имели длинные волосы и выглядели какими-то заброшенными.

Женщины сказали, что вернутся около одиннадцати, а на часах было шесть, но все дети спали за исключением одного малыша, который проснулся и плакал несколько минут. Я не могла точно сказать, сколько вокруг меня было детей. В холодильнике не нащлось еды: ни молока, ничего. В шкафах тоже пусто. В комнате отсутствовал телевизор, что для меня было настоящим испытанием, только одна-единственная книга…

Прошел час, и я услышала странный шум, доносящийся из кухни: словно человек издавал демонические звуки прямо из слива. Я просто окаменела от страха. Я была уверена, что эти женщины наняли меня, чтобы принести в жертву — в те дни все верили в Церковь Сатаны и думали, что она имеет большое влияние. Кстати, я не упоминала, что в комнате отсутствовал телефон?

Женщины вернулись вовремя, заплатили мне чуть больше, чем мы догвоорились (и это честно, ведь детей было больше, чем обговаривали). Жуткий вечер, честно говоря. Меня очень пугало, что дети как спали, так и не проснулись. Мне вызвали такси, и я уехала.

Я так и не выяснила, откуда эти женщины узнали мой номер.

Няни поделились страшными секретами семей, в которых они работали Reddit, Страшные истории, Мистика, Дети, Длиннопост, Askreddit

Дом-фальшивка

HanginWithLucretia:

Я работала в одной семье и до сих пор не могу сказать, что с ними было не так. Они жили в доме-пустышке: полностью меблированный дом, который выглядел точь-в-точь как картинка из журнала интерьеров.

Но он был пустым: ничего не лежало в шкафах, холодильник и ящики пустовали. Ни туалетных принадлежностей в ванной, ни еды, ни приборов, ни одежды, ни игрушек.

Хозяйка сказала мне, что я могу заказать детям еду, а потом они посмотрят телевизор.

Это было так странно.



Специфические вкусы

MissPiggyK:

Я сидела с детьми, когда мне было 13−15 лет. Тогда я жила в маленьком городке и была нарасхват. Частенько несколько семей оставляли мне своих детей одновременно — двух-трех малышей сразу. Меня всё устраивало — с детьми сидеть мне нравилось, а так я получала тройную ставку.

Только недавно узнала, что в нашем городке был клуб свингеров, и, оказывается, я сидела с их детьми, когда они собирались вместе.



Банка с мышами

kidfromdc:

Одна семья, где я работала, счтиалась очень успешной и богатой: несколько домов, дорогие машины… Но дети в этой семье были странными. Старшая девочка как-то показала мне банку с мертвыми мышами в формальдегиде. Банка эта стояла на кухонном окне.

Что-то в этом было неправильным и тревожным, и я уволилась.

Няни поделились страшными секретами семей, в которых они работали Reddit, Страшные истории, Мистика, Дети, Длиннопост, Askreddit
Показать полностью 2
176

Цикл "Гришка". Жертвы древнего зла

А знак такой будет: как одолень-трава цвет наберёт, да на старой иве, что ветки свои в воде купает, вороньё усядется, а в лунные ночи из серебряной глади плач будет слышаться, значит, время пришло, да хозяйка жертву требует. Жертва та – кровь молодецкая. Не дадут подобру – сама возьмёт, да накажет ещё за ослушание. То овода напустит, что скотину в топь загонит, то засуху да мор нашлёт, то воду испортит, а то и детей малых да неразумных диковинными свистульками заманит в место страшное да гиблое. Над пьянчугами потешится сначала, а потом туда же их – на дно омута, и концов не найти. Да, бывало, так разойдётся нежить, что спасу нет никакого, а тут и знак явится. Люди тёмные, в приметы да знаки верили, против воли богов да старейшин не шли, отдавали, что велено.


***

Место это почитай лет тридцать загадкой уже было. Аккуратный, будто очерченный пятачок твёрдой земли у самой кромки обмелевшего заросшего озерца. Озерцом сейчас этот мутный пруд, покрытый ряской, вряд ли назовёшь. Так вот, земля на этом пятачке, будто выжжена: ни кустика, ни деревца, ни травинки. На краю поляны стояла огромная высохшая ива. Одна старая толстая ветвь давно обломилась и упала одним концом в пруд , выпустив на поверхность несколько тонких веточек, напоминающих скрюченные пальцы. Пушистый мох покрыл полусгнившее дерево, образуя зелёную дорожку на чёрном фоне, уходящую прямёхонько в воду. И зверь, и птица обходили и облетали это место стороной. Странно было то, что поляна эта никогда не покрывалась растительностью. Чёрная жирная земля давно должна была дать жизнь молодой поросли, окружавшей это место, но пятачок так и оставался чёрным, пустым и безжизненным не один десяток лет. За ним тянулся полосой небольшой сосновый бор, переходящий в топкое бескрайнее болото. Грибники да ягодники сюда забредали редко. Пугала близость опасных топей, да и сама поляна никак не вписывалась в окружающий лесной пейзаж. Посмевшего ступить на мрачный пятачок, незамедлительно охватывала волна поглощающего страха и желание броситься в мутную отталкивающую воду затянутого пруда. Не искупаться, освежив натруженное тело, а именно броситься, уйти с головой на самое дно, разрывая ковёр из ряски. Находились очевидцы, которые утверждали, что видели нечто, напоминающее женщину с распущенными волосами, сидевшую на ветке ивы, покрытой мхом. Но она так быстро соскальзывала вниз, не издавая всплеска, и наводила ужас на случайных соглядатаев, являя их взору чешуйчатые кольца змеиного тела. Говорили ещё, что видели ночью голубые огоньки, точно по кругу окружающие поляну, слышали томные вздохи и тихий плач, да жуткий вой со стороны близлежащих болот.


***

Костерок весело потрескивал под походным котелком, в котором уже закипала вода. «Головёшку туда кинь, чай с дымком будет», - окрикнул приятеля крепкий паренёк, ловко насаживая на шампуры кусочки промаринованного мяса.

Шумная весёлая компания, поначалу и не думала останавливаться так далеко. Хотели там, куда ездили все отдыхающие любители природы и свежего воздуха. Это Ленка, высокая брюнетка с короткой стрижкой и весёлыми блестящими глазами всех с толку сбила: «Поехали да поехали, на аномальную зону посмотрим. Там, дескать, трава не растёт, да зверь не ходит». Это ей подруга говорила, а сама-то, небось, и не была здесь ни разу. Тряпочный телефон, наслушаются быличек всяких. Ещё бы толком объяснила, где эту аномальную зону искать. Машину оставили, продирались сквозь кусты битых часа два с тяжёлыми рюкзаками. Поисцарапались, устали, как собаки, вот и решили плюнуть на всё и остановиться здесь, на широкой просеке.

Красотища! Птицы поют, ручеёк журчит ласково и успокаивающе, в молодой листве играют солнечные блики, а воздух! Лагерь разбили быстро, пока девчонки собирали сушняк для костра, Серёга с Витьком набрали воды, благо ручей был недалеко. Наливая живительную влагу в котелок, увидел Сергей, как в блестящих струйках промелькнуло что-то чёрное, тонкое, длинное, как шёлковая нить. Подцепив её пальцами, паренёк долго и обстоятельно разглядывал находку. «Тфу, волосина что ли! Откуда ей быть здесь? Ладно, там травинки, листья, муравьи да жучки, но это», - поморщился он, стряхивая пакость в траву.

Что может быть лучше единения с природой! Нежные листочки молодых берёзок чуть заметно подрагивали под дуновением ветерка, верхушки сосен напоминали причудливые фигуры, замершие в разных позах, а плывущие облака навевали сладкую дремоту и приятные воспоминания.

Темнеет в лесу рано. Оставаться на ночлег в незнакомом месте, не очень-то хотелось, а до дороги путь неблизкий. Скоро компания засобиралась в обратный путь, негодуя на то, что из-за Ленки потеряли столько времени, а обещанной аномалки так и не нашли. Серёга двинулся к ручью, чтобы набрать воды, ведь съеденный шашлычок скоро потребует мокрого, жиденького и холодненького. Отойдя на несколько метров за густой кустарник, он в недоумении остановился: вот русло ручья, но вода больше не струилась и не звенела завораживающими переливами. Кое-где на дне поблёскивали малюсенькие лужицы, да мокрая трава напоминала о недавнем присутствии лесного ручья, пропавшего куда-то в одночасье. Сергей растерянно оглянулся. Пустое русло тянулось тёмной ленточкой и исчезало за приземистым ельником. «Чего это. Может подмытый камень обвалился, или коряга какая отвернули ручей в другую сторону». Сергей ещё раз оглянулся на суетящихся ребят и пошёл вверх по руслу, надеясь разгадать загадку пропавшей воды. Минут через пятнадцать земля под ногами утратила привычную твёрдость, всё чаще и чаще стали попадаться неглубокие ямки, наполненные мутной зелёной влагой. Сергей хотел уже повернуть назад, когда кусты расступились, и в приближающихся вечерних сумерках, перед ним предстала небольшая круглая, как монетка поляна, сплошь усыпанная незнакомыми цветами. На краю поляны высилась огромная ива, нижние ветки которой, покрытые длинными листочками печально склонились к водной глади небольшого заросшего пруда. Верхние ветки, сухие и безжизненные были густо облеплены вороньём, неподвижно и молча, следившим за появившимся из леса пареньком. Это вороньё и закат, окрасивший поляну в багровые тона, придавали открывшемуся пейзажу такие мрачные и зловещие оттенки, что Сергей невольно попятился, забыв об исчезнувшем ручье.


Раздался тихий всплеск, и из воды показалась женская головка, обрамлённая длинными чёрными, как смоль волосами, спадающими мокрыми прядями по обнажённым плечам и спине женщины. Большие чаши грудей томно колыхались от каждого плавного движения, выходящей их воды красавицы. Капли воды заиграли россыпью алмазов на молочной белизне кожи, а призывный печальный взгляд гипнотизировал парня, обещая растворить его без остатка в глубине этих чертовски красивых глаз. Сладкая нега разлилась по телу. Какое ему дело до Ленки и друзей, оставшихся на лесной просеке, если рядом богиня, дарующая неземное счастье. Это счастье влекло Сергея всё ближе и ближе. Сначала, женщина робко коснулась его ноги, проводя пальцами по лодыжкам. Её головка поднялась выше, не сводя глаз с лица парня. Она скользнула за спину и обвила его плечи, наклоняясь к самому уху. Что-то липкое и холодное коснулось щеки и пробежало вниз по шее. Сергей почувствовал боль в ногах, будто их стянули толстой верёвкой. А потом наваждение спало. Совсем близко он увидел длинный раздвоенный язык, шарящий по его лицу, шее, заползающий под одежду и обжигающий, как кипяток. Сильные живые кольца, покрытые узорчатой чешуёй, обвились вокруг его тела и сдавили его мёртвой хваткой, лишая возможности пошевелиться. Тонкие руки вытягивались всё больше и больше, опоясывая такими же кольцами грудь и шею. Лицо Сергея стало багровым от напряжения, белки глаз налились кровью, а в ушах стоял звон. Чудовищная боль пронизывала его кости, которые трещали под натиском сжимающихся змеиных колец. Красота женского лица сменилась омерзительным оскалом длинных острых клыков, предназначенных рвать слабую плоть, высасывая тёплую кровь из своей жертвы. Клыки вонзились во вздувшуюся жилу, тело парня уже не сопротивлялось, превратившись в бесформенный комок, увлекаемый под воду. Змеиные кольца заиграли, отливая металлическим блеском, и исчезли под мягким ковром ряски, тут же затянувшей водяные проплешины. Стая воронья сорвалась со старой ивы и со зловещим криком полетела в сторону леса.


***

Две зарёванные, испуганные девушки с глубокими царапинами на лицах и руках, перемазанные засохшей грязью и с запутавшимися в волосах хвоинками, сидели в приёмном покое местной больницы и истерично что-то объясняли пожилому стражу порядка.

- Мы, мы костёр жгли, искали, кричали, а потом, когда стемнело, и Витька пропал.

- Да, сначала Серёжка, а потом Витька! Он к ручью пошёл, куда и Сергей, мы ждали, ждали, а он не вернулся.

- Ещё вороны кричали, жутко так.

- Девушки, ночью эти птицы спят, просто вы устали, натерпелись страху, друзей потеряли, вот вам и результат, - строгим поучительным тоном сказала женщина в белом халате, вызванная для осмотра и оказания первой помощи юным туристкам.


На её памяти таких случаев немало было. Заплутает кто в лесу, да ещё ночью, не столько увидит, сколько сам напридумывает. Ему со страху любой шорох да хруст такой жути нагонит, что потом одной валерьянкой не вылечишь. А как нарассказывают, что видели и слышали, так только диву даёшься – надо же, какое у людей воображение в лесу просыпается. Ну, а девушки, по всему видать, натуры чувствительные, нервные, мнительные, чего с городских взять. Если бы она знала, как эти чувствительные натуры по лесу пробирались с рассветом, напрямик через буреломы да многочисленные овражки. Как потом по дороге неслись, без конца оглядываясь, потому что жуткое карканье, похожее на насмешливый хохот, казалось, преследовало их и давило на мозг одуряющей тяжестью.

Только старый участковый вздыхал про себя: «Опять! Ещё лето толком не началось, а люди уже пропадают. Вот мороки-то будет с поисками, хорошо, хоть эти выбрались».


***

Её нутро просило крови, жертвенной крови. Люди забыли про неё. Больше сотни лет не приводили живую дань, чтобы умилостивить и отвести беду от своих селений, смердящих копотью. Больше сотни лет сам Чернобог даёт знак, и сухое дерево покрывается листьями, а вестники смерти слетаются, чтобы разделить с ней её пиршество. Нет жертвы, нет костров, нет печальных песен в её честь, не боятся люди, как раньше, засухи, мора, да смерти, лишь случайные прохожие тешат её кровью своей, разжигая голод и обиду.

Тугие кольца яростно заходили по воде, сминая щетинистый камыш, кроша гнильё и подымая со дна бурую вязкую тину.


***

Гришка уже раз сто рассматривал непонятно что, лежащее на дне маленького ящичка. Стекляшка, бережно завёрнутая в несколько слоёв разноцветных тряпиц. Из-под чего пузырёк не понятно, горлышко, вроде как, глиной замазано, но, сколько ни старался Гришка сковырнуть эту замазку, так ничего и не получалось, словно печать кто наложил. В пузырьке лежал маленький жёлтый камень, напоминающий каплю янтаря. Что за камень и чего с ним делать? Всю зиму его Гришка в кармане носил, бывало, и знакомым показывал. Те только руками разводили, вот если бы потрогать да поближе посмотреть, а так – хреновина непонятная. Уже и весна на дворе, работы невпровороть, некогда с этой диковиной носиться. А тут, случай помог.

Зашла к бабушке соседка, баба нехорошая, сварливая да завистливая. Чего ей там понадобилось уже и не разберёшь. Гришка в это время на кухонке сидел да блины уминал. Пузырёк он давно на шкаф поставил, да уж и забыл про него. А тут, соседка только ногу за порог, камешек внутри ожил, заискрился разноцветным перламутром, наполняя комнату солнечными зайчиками. Соседка побледнела аж, и назад. Только дверь за ней закрылась, камешек опять в каплю свернулся, ни искр, ни света.

«Того, кто с чёртом жизнь ведёт, огонь укажет наперёд. Того, кто кровь людскую пьёт, огонь Ярилы в прах сожжёт». Гришка даже подскочил на заднице от неожиданности, давно ему никто в ухо не шептал. «Заговорами, травками да оберегами не со всей черенью справиться можно. Тут сила посильней нужна, смекай – земля, огонь, вода».

Гришка долго думал, кем да к чему слова сказаны были, а сам всё на стекляшку косился. Чудно, огонь Ярилы! Понятно теперь, плохой человек или чего похуже – свет из камня появится, а вот насчёт крови людской…


***

Поиски пропавших парней результатов не дали. И просеку нашли, и палатку, и следы от костра, и лес вокруг прочесали. Сгинули пацаны, может, на болота забрели, хотя вряд ли – далековато. Или зверь какой? Так следы были бы. Местные старожилы перешёптывались, знали, что место там есть нехорошее, будто, ещё при царе капище там было, а теперь поляна мёртвая. Люди и раньше пропадали, нечасто, правда, но было дело. Сами обходили то место стороной от греха подальше, пусть власти сами разбираются.

Разговоры о происшествии на Гришку угнетающе действовали, а потом и вовсе невмоготу стало. Толкает его что-то туда, жжёт изнутри, а сам чувствует, что пострашнее там что-то лешего да болотника.

«Сила дана, так чего отсиживаться», - успокаивал он сам себя, продираясь сквозь колючие кусты дикого малинника, время от времени проверяя карман с заветным пузырьком.


Казалось, воздух застыл в предвкушении дождя. Пелену духоты не разогнали ни опустившиеся сумерки, ни ветерок. Наоборот, с ближних болот густым облаком подползал ядовитый туман, грозивший вот-вот накрыть заиленный пруд и поляну. Вот и ива, усеянная чёрными птицами, и цветы вокруг. Никакая она не мёртвая, поляна-то. Ждёт она, его ждёт, Гришку. Неподвижная зелёная гладь дрогнула, и Гришка увидел её, плавно и медленно выходящую из воды ему навстречу. Гришку не смутили её бесстыдная нагота и печальный манящий взгляд. Женщина по пояс стояла в воде, оглядывая его своим огромными загадочными глазами. «Что, гадина, искупаться приглашаешь в своей помойке? Хрен тебе, давай уж ты сюда, здесь и пообнимаемся», - усмехнулся Гришка, махнув рукой, приглашая чертовку выйти из воды. Она пошла, нет, заскользила бесшумно по поверхности, выставляя напоказ огромный змеиный хвост, а не белые округлые бёдра. Чешуйки заскрипели по земле, очерчивая вокруг Гришки круг, потом скользкое холодное тело обвилось вокруг ног, подымаясь всё выше и выше. Не дожидаясь, пока змеиные кольца сомкнутся на нём смертельными объятиями, стараясь не обращать внимания на холодные руки, шарящие по телу и раздвоенный язык, ежесекундно выскальзывающий изо рта нежити, Гришка разжал кулак с драгоценным даром: «Что, гадюка, обсохнуть не желаешь! Тут тебе Ярило огонька передал!» Маленький осколок камня, лежащий на дне стекляшки, будто просыпаясь, засветился ровным мягким светом. Через секунды брызги горячих лучей осветили поляну и змеиное отродье, злобно уставившееся на оживающий свет. Закрываясь руками от испепеляющего жара, с быстротой молнии она заскользила вниз. Гришка почувствовал, как ослабла сила, стягивающая ноги. «Не всех заговорами да травками напугать можно. Есть и посильнее нечисть, древняя, забытая, затаившаяся», - вспомнил он слова услышанные. Змеиное тело извивалось и корчилось, разбрасывая по сторонам ошмётки сползающей кожи. Воздух наполнился запахом горелого мяса и жжённых перьев. Обгорелый остов твари расползался серым пеплом по чёрному берегу. Испепеляющие лучи медленно угасали, прячась в крохотном осколке смолистой капли. «Ишь ты. это я, значит, солнце в руках держал, - сказал Гришка, потрясая рукой в воздухе и дуя на ладошку, на которой появлялся внушительный волдырь. – ну и меня Ярило отметить не забыл».Земля вокруг почерневшей ивы была усеяна трупиками обгоревшего воронья.


Редкие капли надвигающегося дождя забарабанили по поверхности пруда. Смоет дождь серый пепел, освежит воздух от смрада горелого, земля  впитает влагу нечистую, а взошедшее солнце разгонит ядовитый туман и подарит этому месту новую жизнь, простую, понятную, радующую своей красотой глаза и душу.


(Продолжение следует)

Показать полностью
167

Цикл "Гришка". Лихоманки пожаловали

В святочные недели не только люди празднуют, а и нечисть куролесит и не прячется. Чего прятаться, если святки – пора безвременья между старым и новым годом. Поди, распознай того, кто по улицам шастает, песнями да колядами прикрывается, да под масками прячется. В это время зло ухо востро держит: а вдруг кто венчаться удумает, или гадать на богатство да на суженного. А ругань да сквернословие всякой нечисти на руку, вот и играет она на неверии да ошибках людских. Есть среди зла этого черень одна, в народе люхоманкою кличут. В дом попасть ей легко, а вот выгнать не просто, потому как одна она не останется, завоет ветром в трубе, сквозняком в любую щель прошмыгнёт, позовёт сестёр своих, кои одна страшнее другой. Вцепятся в человека они невидимой хваткой, начнут его трясти, огнём или льдом окатывать, кости ломать, бессонницу да корчи насылать. А вот если Огнея-сестра явится и накроет горемычного своей проклятой душегрейкой, не выбраться человеку из омута болезней, не избежать смерти, и ни какие снадобья не помогут. Управа и на эту черень есть: слова специальные, куколки-обереги, да вода из источника, что силу Берегини имеет. Только источник тот от глаз людских скрыт, да непосвящённому не откроется. Заговоры прабабки наши знали, обереги делать умели, а чтоб беды не случилось, заповедей придерживались, жили, как Бог велел, да как предки наказывали.

***

Зима в этом году, не приведи Бог, выдалась. Про такую говорят: «То оттепель, то мороз, то капель, то сосульки в твой рост». То ручьи по улице бегут, то такие сугробы непролазные наметёт, что с утра снег чистить будешь, до вечера не управишься. В январе, правда, наладилось, Лёгкий морозец за щёки щиплет, да осыпает прохожих ледяным крошевом. Дни, хоть и солнечные, да морозные, метель иногда спускается, неся колючий снег по притихшим улицам.

С утра в доме Беломыцевых чёрт ногу сломит. Дочка из города приехала, не одна, с подружками. Чего в общежитии торчать, когда каникулы. Весёлый девичий смех наполнил комнаты большого дома, заставляя хозяина довольно и горделиво улыбаться, а хозяйку хлопотать у плиты. «Вон как в своём городе отощала , студентка», - вздыхала мать, нарезая аппетитными кусочками копчёный окорок. Сама студентка с двумя розовощёкими однокурсницами порхала от огромного старомодного шкафа до зеркала и прикидывала на себя обновы, припасённые заботливой матерью.

- Знаете, девчонки, какие у нас гулянья на площади устраивают! Народу, тьма, почитай, весь посёлок собирается! Сами увидите.

- Куда, егоза, намылилась, - сказал вошедший отец, озабоченно поглядывая в окно, - метель будет, вон как притихло всё, на улице ни души. Какие уж тут гулянья, так заметёт.

Молодёжь разочарованно переглянулась. Ольга, дочь хозяев,  недовольно надула губы.

- Ну, ты чего, пап, мы же не в девятнадцатом веке живём, а в двадцать первом, и притом, в большом посёлке с цивилизацией! Подумаешь, метель, кого ветром сейчас напугаешь!


К вечеру ветер разошёлся ни на шутку, загоняя по углам всё живое. Крупные хлопья снега сливались в тяжёлую пелену, превращая одиноких прохожих в ходячий сугроб. Мать сказала, как отрезала: «Не пущу»! Сейчас, три пары девичьих глаз с тоской смотрели на разбушевавшуюся непогоду, а в головах то и дело проносились мысли – чем бы таким заняться.

- Погадать можно. А что, гадания на святочной неделе самые верные.

- Ага, задницу в баню засунуть и ждать, или когда отмёрзнет, или когда кто лапой хватанёт!

Девушки дружно засмеялись.

- Зеркало надо, свечи, слова там кто-нибудь знает?

- Да ну это зеркало со свечками, - сказала Ольга, - я вот точно знаю. Нужно, как совсем стемнеет, выйти на улицу и ждать. Как мимо первый пойдёт кто, имя нужно спросить. Если женщина первая встретится – не выйти тебе замуж в этом году, а если мужчина – то пусть любое имя мужское скажет, так твоего любимого звать, значит, будут.

По комнате опять прокатился звонкий смех.

- Ты что, Оля, в эти бредни веришь?

- Ну, святочные недели только раз в году. Просто, интересно.

- Ну, раз интересно, вот и проверь, вдруг какой Евлампий нарисуется.

Ольга обиженно нахмурилась и твёрдо сказала:

- Ну и проверю.

Схватив с вешалки старенькую потрёпанную шубку , она открыла дверь и решительно двинулась в снежную завесу.

«Ага, в такую метель, как раз люди по улицам гуляют», - оглянувшись по сторонам в поисках одинокого прохожего мужского пола, Ольга зябко поёжилась. И правда, мело и завывало сильно. Снег обжигал лицо, а ветер насквозь пронизывал шубку, накинутую на плечи. Какие прохожие в такую погоду, когда даже собственного забора не видно. Ругая себя за глупость, девушка повернулась, чтобы помчаться назад, к тёплому дому и хихикающим подружкам, но, не сделав и пяти шагов остановилась. Из белёсой пелены выступила фигура, удивившая и напугавшая Ольгу одновременно. Порывы ветра надували пузырём длинное одеяние, напоминающее саван. Длинные обледенелые космы покачивались, издавая странный стеклянный звон. Никакой мало-мальской шубейки и шапки. Вытянутое непропорциональное лицо с синей ниточкой губ было белее снега. Пустые, лишённые всякого выражения глаза, уставились на девушку, а губы силились что-то прошептать. Костлявые руки медленно поднялись и крючковатые пальцы с выпирающими костяшками попытались схватить оторопевшую от страха Ольгу. Через мгновение оторопь сменилась ужасающей паникой. Девушка проворно отскочила назад и бросилась к дому, заглушая своим визгом яростный вой ветра. «Беги, красавица, беги, от Трясовицы не уйти», - прошамкало существо и исчезло в снежной круговерти.


***

Входная дверь громко хлопнула, запуская морозный воздух и веер тут же растаявших снежинок, а потом в комнату влетела Ольга, продрогшая, испуганная и бледная, как полотно. С лица подружек исчезли лукавые улыбки.

- Там, там,- дрожащим голосом пролепетала она.

- Оль, ты чего, привидение что ли увидела? – в один голос спросили однокурсницы.

- Я не знаю, оно, она в одном платье, а там мороз, ветер. Руки ко мне тянула, говорила что-то.

- А что говорила?

- Не знаю, не поняла. Ой, девочки, страшно как!

Плечи Ольги нервно затряслись. По всему было видно, что напугана она была не на шутку. За окном завывало и мело, снег ударялся о стекло, заставляя девушек вздрагивать и боязливо поглядывать в заоконную темень.

- Так, а, может, позвать надо кого, посмотреть, - робко произнесла одна из девушек .

- Ага, щас, посмотреть. Я лично туда не пойду, и вам не советую.

- Я тоже не пойду, нехорошо мне как-то, - устало опустилась на краешек кровати Ольга.

В комнате повисло тягостное молчание. Болтать о пустяках никому уже не хотелось.


***

Трясовица долго заглядывала в освещённое окно и стучала ледяными руками по стеклу. Страх, исходивший от одной из девушек, придавал ей силы и манил туда, в тёплую комнату, обещая искомое утешение. И не ей одной, ка бы знали люди, что не ходят лихоманки в одиночку, ибо сёстры они, души тёмные, зло несущие. Трясовица в окно стучит, а другие уже на пороге топчутся, да ждут, когда их черёд придёт.


Проснулась Ольга от того, что неведомая сила сдавила ей грудь свинцовой тяжестью, окатила волной леденящей, заставляя трястись под тёплым одеялом. Дикая боль стальным обручем сдавила виски и отдавалась ломотой во всём теле. Сотрясающий озноб сменила волна жара, прокатившаяся по телу иссушающей волной, а потом кто-то тот же невидимый будто приложил горячие угли к губам и щекам девушки. С трудом разлепив опухшие веки, девушка раскрыла глаза и застонала. В темноте, совсем близко проступили очертания существа с огромными бездонными глазами, засасывающими Ольгу в водоворот кошмаров. Ей показалось, что не одно, а несколько таких же существ склонились над ней, проникая когтистыми пальцами глубоко под кожу и разрывая тело изнутри на тысячи крошечных кусочков. Мало того, кто-то из темноты постоянно повторял её имя, дико завывая и хохоча при этом. Сквозь эти завывания настойчивый голос едва слышно повторял: «Гори изнутри, аки пламень в печи, на грудь твою лёд, а и с жаром озноб. Пусть жилы корчит и от боли сведёт, Невея-огнея тебя приберёт». Слова эти въедались в душу девушки, заставляя её действительно корчиться не только от боли, но и от страха, возрастающего с каждым словом.


***

- Слышь, отец, вставай, с Ольгой неладно! Горит вся, жаром пышет, бормочет про себя что-то. Да проснись же ты, окаянный! – тормошила мужа мать Ольги.

- Чиво? – долго не мог понять отец, вылезая из-под пухового одеяла. - Дак, добегалась, вот и простудилась. Чиво мечешься, таблетки там, чаю с малиной.

В комнате стоял жуткий холод, не смотря на густое тепло, идущее от высокого обогревателя. Две испуганные фигурки жались друг к другу, боязливо поглядывая то на корчившуюся на кровати подружку, то на её родителей. На щеках девушки горел болезненный румянец, губы обметало мелкими водянистыми пузырьками, а из груди вырывался сиплый хрип. Она металась в горячке, жалобно постанывая и силясь оттолкнуть от себя что-то.

- Чё встала, звони давай, - громко прикрикнул отец на сжавшуюся в комочек хозяйку.

- Не работает, ветер, слышь, какой. И на сотках связи нет, и света нет!

Только сейчас мужчина обратил внимание на старый фонарь, стоявший на столе. Не мудрено, такая метель, вероятнее всего, все провода по посёлку раскидала. Пока хозяин думал, как поступить при сложившихся обстоятельствах, громко хлопнула входная дверь, а потом из угла, прямо около обогревателя, раздался вздох. Всех, кто был сейчас в комнате, окатила волна ледяного воздуха, но не со знакомой всем морозной свежестью. Вздох этот принёс запах копоти, гнилой мякины да прокисшего теста. На белой извести обогревателя проступили две яркие горящие точки, похожие на глаза. Они то исчезали, то загорались снова в полумраке скудно освещённой комнаты.

«Мамочки!» - запищал тонкий девичий голосок, а потом раздалось плаксивое шмыганье сразу в два носа.


***

Гришка в эту ночь долго не уснуть. Не из-за ветра, громко стучавшего в окна, не из-за заунывного воя в печной трубе. и даже не из-за непонятного предчувствия, всегда подступавшего в эту пору. Всё лежал и думал, почему он видит, а другие нет, почему власть имеет над нечистой силой, откуда картинки в его голове появляются в тот момент, когда это больше всего нужно, откуда знания приходят, называемые другими седьмым чувством. Вопросы эти он давно себе задавал, а ответа не было. «Видно, не время ещё», - тешил себя мыслями, ворочаясь с боку на бок.

Разбудил его настойчивый стук со двора об обледенелые ворота. Слышал, как бабушка долго возилась со старинной керосинкой, потом вышла на улицу, ругая погоду да не званных гостей. Сон, как рукой сняло. «Видно, по мою душу», - сказал Гришка сам себе, натягивая вязанный свитер.

«А я говорю, бес в доме, над дочкой кочевряжется, - раздался голос и на пороге вслед за бабушкой появился мужчина, весь занесённый снегом, - от самой Земляничной бежал». Улица эта от Гришкиного дома хоть и не далеко была, а по такой метели бежать, только что-то и впрямь, важное заставит.

«А глаза у беса красные, как угли, из стены прямь появились! А дочке плохо, вишь, Григорий, дело какое».

«Бывало, конечно, привидится человеку всякое, да добавит он ещё в три короба, только не тот случай сейчас, сразу видно, да ещё и святочное время», - размышлял Гришка, продираясь по сугробам вслед за мужиком, который, словно , не замечал метель да непроглядную темень вокруг.


***

Жалобно скрипнуло промёрзшее крыльцо. Печь в доме топилась, но не пахнуло в лицо уютом и теплом, а повеяло промозглым холодом и и злобою. Чем ближе подталкивал к двери Гришку хозяин, тем отчётливее тот слышал скрипучие голоса, сливавшиеся в мрачный незнакомый напев. Восемь сгорбленных чахлых простоволосых старух, похожих друг на друга, склонились над девушкой. Тощие руки одной обхватили горло девушки и мяли его, как кусок теста. Другая, огромными пудовыми кулаками, чудом державшихся на тонких запястьях выворачивала девушке то ноги, то руки, то проходила частыми ударами по белокурой голове. Третья, выставляя на показ полусгнившие зубы, то окатывала жертву водой из ледяного ковшика, то посыпала горящими угольками, невесть откуда появляющиеся у неё из рук. Отец, стоявший за спиной у Гришки, картины этой не видел, да и видеть такое ему не по силам было бы. Гришка напрягся весь, а в ушах будто шёпот чей-то: «Кто незнаючи гадает, лихоманок накликает, а девятая придёт, жизнь у девки заберёт».

Оглянулся Гришка, чтобы посмотреть, кто шепчет, только видит он тень с горящими красными глазами, что медленно отделяется от стены и тянется к вконец измученной девушке. Притихли старухи, расступились пред старшею и склонили головы, уступая место своё. У Гришки всё внутри похолодело. «Да это же она самая – девятая сестра! А девятая придёт, жизнь у девки заберёт! В глаза девятой не смотри, беду словами отведи». А слова эти Гришка слышит , так как шепчет ему в ухо кто-то, всё громче и настойчивее.

«Сестры-Лихоманки, что людей губили да скот морили здесь вам не стоять красной крови не пить да кости белой не ломить, каждую из вас по именах знаю да из тела сего изгоняю: Трясавицу-Трясею, Огневицу, Ледею-Знобузу, Гнетею, Глухею, Ломею-Костоломку, Корчею, Глядею, Невею. Убирайтесь вы на сухие луга, на дремучие леса, где глас человеческие не слышен, где зверь дикий не ходит, где петух красный не поет».


Долго повторял Гришка слова, уж и голоса не слышно давно, а слова, словно сами собой вылетают. Заметались старухи чёрными вихрями по комнате, завыли по-волчьи и исчезли в проёме двери, обдав Гришку  зловонными  хлопьями. Только красные угольки злобных глаз ещё долго на Гришку из угла зыркали, да он взгляд отвёл, как велено было.

«Ну и жарища», - произнёс озадаченный отец, расстёгивая мокрый полушубок. В комнате стояла такая жара, что дышать не в моготу. Гришка сразу взмок и заспешил на воздух, окинув взглядом место сражения. Лицо Ольги с мокрыми прилипшими ко лбу и щекам локонами, было светлым и спокойным. Мимо быстро прошла мать девушки, неся в руках дымящуюся чашку, захлопотала, заохала. В узеньком коридоре стояли две молоденькие симпатичные девушки и смотрели на Гришку благоговейным взглядом, отчего тот смутился и взмок ещё больше.

- Гриша, ты бы рассказал, чё там видел, чаю с нами попил. На улице мороз, пока дойдёшь, простудишься.

- Светает уже, домой надо. Не заболею, я теперь слова заговорённые знаю, - подумал про себя Гришка.

- Не было никакого беса. Впотьмах от переживаний почудилось вам. А к утру болезнь всегда отпускает.

Метель стихала, по улице ещё гнала позёмка, крепчал мороз, а на душе было тепло, как летом.

Бабушка сидела при свете своей керосинки и смотрела на небольшой деревянный ящик, стоявший на столе.

- Тут, Гриша, тебе вроде как посылка пришла.

- Ага, ночью с почты срочной бандеролью  доставили.

- С почты не с почты, а прямёхонько под дверь поставили.

- А написано что?

- Написано, что тебе, вот ты и разбирайся.

На крышке деревянного ящичка крупным корявым почерком было написано: «Григорию Кудрявцеву». Обратный адрес и имя отправителя отсутствовали.


(Продолжение следует)

Показать полностью
72

Самолет на бычьих ногах. Страшилка из пионерского лагеря (по просьбам к посту Как октябрята на кладбище ходили)

Обещанная история о самолете с бычьими ногами (по просьбам желающих из этого поста Как октябрята на кладбище ходили).


Ребят, история, которую я обещал вам рассказать – несколько коротковата, поэтому, для начала я вам выдам фантазию на данную тему в некоторых традициях те самые страшилки, а уж в финале дам саму страшилку.


Поехали!



Жил рядом с аэропортом, буквально в двух шагах, от него, мальчик Витя. Законопослушный пионер, отличник, да и вообще – мальчишка верный идеалам коммунизма, вечно жалеющий о том, что родился он не в героические времена революции, или же еще более героические времена Великой Отечественной войны. Аэропорт, маленький, уездный, с парой лишь взлетных полос был от него лишь через дорогу, за высоким сетчатым забором с колючей проволокой поверх него, забора, намотанной.

Витя, каждое утро, как только просыпался, смотрел в окно, и видел тот самый забор сетки рабицы, а за ним бетонку взлетно-посадочной полосы, после которой на высоком шесте чулок матерчатый белый в красную полоску, что в ветреные дни надувался, и торчал в сторону колом, указуя силу ветра, а еще дальше, через широкую бетонку, на которой разворачивались самолеты, высоким, корябающим небо шпилем, торчала башня то ли диспетчерской, то ли наблюдения.

Он наскоро делал зарядку, чистил зубы, завтракал, одевался и бежал в школу, а после, на обратном уже пути, после уроков, всегда неспешно брел вдоль забора, и все думал – как бы ему пробраться на сам аэропорт. Даже как то перелезть пробовал через забор, да только порвал свою темно-синюю школьную форму об острые шипы колючки, да едва шелковый красный галстук на той самой колючке не оставил – зацепился неудобно, едва-едва его с шипа снял, чтобы не разорвать.

Пацаны одноклассники ему завидовали. Как никак каждый день видит он самолеты, из окна на них смотрит, даже вместе с ним к забору ходили, хоть и крюк потом делать приходилось немалый, и тоже вздыхали, и тоже хотели пробраться на летное поле, чтобы самолеты поближе разглядеть. Те хоть и небольшие были, не Ту какие, а все больше кукурузники, но все же интересно. Вот только не знали пацаны одноклассники, что Вите хочется перемахнуть через забор с колючкой не по этой причине, а всего лишь из-за одного самолета, который он никогда днем не видел, да и по ночам не мог разглядеть – ночью только один фонарь у башни и светился, до взлетной полосы недосвечивая.

В особенно темные, безлунные ночи, раздавался далекий стрекот и гул самолета. Витя прижимался к темному окну носом, вглядывался, но едва-едва мог различить темный силуэт на фоне черного неба, и вдруг, резко, мимо света фонаря вышки проносилась черная крылатая тень, и потом, вместо визга колес о бетон полосы, через открытую форточку окна, слышался… цокот быстро несущихся копыт.

И ближе к утру снова звук – громкий, чихающий, нарастающий рокот раскручивающегося винта, звонкий цокот копыт, и та же тень, то первых проблесков рассвета, уносилась ввысь. Витя вглядывался в нее до рези в глазах, но не мог разглядеть. И только стоило ей скрытся, как тут же красились несмелым багрянцем облака, показывался в далеком-далеке вниз по склону край светло желтого, восходящего солнца.

Именно для того, чтобы хоть одним глазком глянуть на этот самолет, Витя и хотел попасть на аэродором.



Однажды, когда он несся домой со школы особенно быстро, спешил, чтобы влететь в дом и с порога закричать: «я пятерку по контрольной получил!» - он споткнулся об незаметный в траве камень, и растянулся вдоль забора аэродрома. Тут же и мысль: «мать заругает за пузо грязное», но эта мысль лишь промелькнула, потому как узрел он прямо под носом нечто.

Это нечто – была небольшая ложбинка, неглубокая, уходящая прямо под забор аэродрома, и если просто идти, проходить мимо, то ничего не различить из-за травы, но теперь.

Витя скинул портфель, и, как был, в школьной форме, при галстуке, пополз в ложбинку. Спина, конечно же, уперлась в трубу, но он все упирался, отталкивался ногами, тянулся, цеплялся руками. Послышался треск материи, и вот уже он, Витя, по ту сторону извечного препятствия. Оглянулся, сквозь сетку рабицу увидел и портфель свой, валяющийся в траве, и дальше, в отдалении, дом свой – вот он и внутри.

Скинул пиджачок школьной формы, глянул на его спину – шов разошелся. Ничего – это быстро подлатается, вот только синюю рубаху не стоит травяным соком пачкать. Снова пиждак многострадальный накинул, застегнулся, пополз обратно.

Ночи он ждал с нетерпением. Луну он не отслеживал, но верилось ему, раз нашел он лазейку, значит и шанс у него появится сразу, и значит ночь будет темная, безлунная, черная-пречерная, такая, что хоть глаз коли.


Стемнело, Витя припал к окну, вглядывался в ночной небосвод. Темно – ни звезд, ни луны не видать. Как был, в одних трусах да майке, подошел к двери детской, приложил ухо к крашеной ее ровной поверхности, затаил дыхание, прислушался. Ни звука не доносилось из-за двери. Тишина. Может быть мама с папой спят уже?

Не торопился, стоял так долго, что уже замерз, но так ничего и не расслышал. Тогда, как мог тихо, оделся в повседневную уличную одежду: штаны вельветовые штопанные перештопанные, футболку старую, и тихо приоткрыл дверь. Темно, шел по памяти, выставив руки вперед, пробирался к выходу. Нащупал дверь, ботинки, тихонько, чтоб не скрипнула, открыл ее и выскользнул в сени, а после и на улицу, где и обулся.

Уже через пять минут он брел вдоль забора, ногой прощупывая траву, чтобы найти ту самую ложбинку. Нога провалилась в шелестящую траву почти по колено – вот оно!

Он улегся на землю и пополз под забор. На этот раз не зацепился, не порвал ничего, и вот уже перебрался на ту сторону. Вдруг стало ему немного страшно. Он на запретной территории. А вдруг сторож, а вдруг заловят, а вдруг…

Но что теперь думать. Он пошел на свет единственного фонаря, а вокруг шепталась трава, изредка подвывал ветер и в окружающей темноте чудилось ему какое-то движение, будто следуют за ним, на грани слуха, на грани видимости некие некто. Он и сам не заметил, как сначала пошел быстрее, а после и вовсе – побежал, да так, что ветер в ушах свистел. Добежал почти до границы света, туда, где на летном поле стоял одинокий дощатый кукурузник, остановился, переводя дух. Огляделся. Все было спокойно. На фоне темно синего небо бултыхался и хлопал чулок ветроуказателя, едва слышно шелестела высокая трава. Ночь, глухая, темная ночь.

Он залез под крыло кукурузника, уселся прямо на бетонку, обхватил озябшие плечи руками и стал ждать. Время тянулось долго, и снова стало все вокруг таинственным, пугающим, да еще и кукурузник этот древний то крылом скрипнет, то струнным низким голосом понесет от его растяжек меж крыльями, то особенно громко и заполошно хлопнет трепыхающийся ветроуказатель, да так, что Витя вздрогнет, да по сторонам заозирается испуганно.

Он уже едва ли не зубами стучал от ночной прохлады, а может быть и стучал бы, если бы страх его не сдерживал, под стук зубовный особо и не расслышишь ничего, вот и держался. И снова гул низкий и тихий, на грани слуха, наверное по растяжке кукурузника пришелся особо хороший порыв ветра, но… нет – гул нарастал, приближался, и вот он уже разбился на скорый перестук-стрекот, и на холсте темного неба появилась сплетенная из мрака тень.

Гул нарастал, Витя соскочил с места, перебежал за невысокий бетонный блок, что стоял чуть в отдалении, присел за ним на корточки, выглянул.

Самолет уже было видно: широкий размах черных крыл, длинное, акулье тело его вырисовывалось чернильным мраком на темно-синем фоне, и вот он уже закладывает вираж, заходит на посадку, вот сейчас коснется взлетной полосы и… стук копыт, быстрый, скорый, дробный, далеко разносящийся в ночной тиши.

Самолет пробежал скоро пробежал по полосе, и замер в отдалении. Всего то метров пятнадцать отделяло его от спрятавшегося, замершего Вити. Видно было плохо, что там у него за шасси такие стучащие, но вот то как он стоял, вздымая то одно крыло, то другое, было похоже на то, будто с ноги на ногу переминается.

Витя даже забыл, как дышать. Только сердце его бухало в ушах, да похлопывал чулок ветроуказателя за спиной. Что же это? Что? Он и хотел, и боялся, выползти из своего укрытия, и в обход, по траве, подползти поближе, когда…

В ночи громко фыркнуло, как лошади фыркают, - Витя ойкнул громко. Заскрипело что-то, и он увидел как от самолета потянулись тени, как фигуры – черные, бесшумные, на поводках столь же черных нитей за ними, что как пуповины тянулись от них к самолету.

Тени шли на его «ой», он еще думал, что может просто в его сторону, но нет – к нему, явно к нему, и тогда он соскочил, и помчался со всех ног прочь – к свету, под фонарный столб у вышки.

Позади не раздавалось ни звука, тишина, но он знал, что тени следуют – летят по-над бетоном летного поля, прямо за ним, а может его уже и догоняют, и еще чуть-чуть – схватят, сцапают!

Влетел в круг желтого света на всем ходу, прямо на столб, обхватил его руками на бегу, и ноги вылетели из под него вперед и он бухнулся на землю, мгновенно перевернулся на четвереньки и уставился назад.

Вот они – тени за кругом очерченным светом, встали, замерли, и то ли это трава шелестит, то ли сердце бухает, но будто шепот от них исходит, шуршание, зовущее, негромкое, тянущееся.

- …витя…витя…витя… - слышал он едва-едва, и меж именем его, как шорохом присыпанные паузы, будто и тогда говорят что-то, да только не разобрать ничего. Да и то как звали его – может и в голове, от страха, у него рождалось, а может и…

Теней все больше и больше было на краю круга света, они как водой растекались вокруг, обступали, заслоняя от него далекие огоньки города, и наползала с ними тишина ватная и непроницаемая. Вот уже и едва слышно как хлопает ветроуказатель, а вот и вовсе неслышно, а вот и пропал отдаленный гул дороги, что далеко-далеко отсюда, и чей звук был так привычен, что Витя его даже и не замечал, а заметил лишь теперь, когда он стих. И шепот зовущий был все громче, и вот он уже в коконе темноты, что и вокруг света, и над фонарем нависла – замурован во мраке.

А после мрак, будто туман, вдруг развеялся, пропал и все снова стало как и было, и даже силуэта самолета того странного, что должен быть на летном поле – не видно. А видно забор вдалеке, видно горящее окно их дома, и у забора стоит кто-то, а после:

- Витя, - голос явственный, знакомый, злой и зовущий издали – мамин голос, - А ну сюда! Тоже, надумал ночью из дома сбегать! Витька! Я тебе ремня всыплю! Быстро домой!

Витя вздрогнул, соскочил было, шаг сделал, и замер. Показалось ему, что проплывают за светом какие то струйки туманные, черные, как дымок легкий, курящийся.

- Что замер! Я тебя вижу, паскудник, а ну – марш домой! – мама кричала громко, а Витя стоял недвижно. Боялся.

- ИДИ СЮДА! – рявкнуло так, что у него уши заложило, зазвенело в мозгах, - Мелкий паскудник! ИДИ СЮДА!

И он сделал шаг назад, почувствовал, как прикоснулся спиной к столбу и медленно сполз на землю, выпростал из под себя ноги, уселся. И снова мрак окружил его, закупорил все звуки, огоньки свата города вдалеке, снова тишина, снова мрак за светом повсюду.

Сколько он так просидел, он не знал. Может час, а может и все пять, но все это время он слышал тихий призывный шепот, видел как тьма кружит вокруг света, сидел и ждал. И вдруг, резко, с шипением сотен тысяч змей мрак стал плавиться, выгорать красными искристыми точками, и он увидал сквозь эту пелену распадающейся тьмы свет рассвета. Вставало солнце там, в отдалении, за горизонтом, увидел он облака на небе подсвеченные красным рассветным заревом, соскочил с места радостно, улыбаясь.

Мрак распадался, рвался, не хотел уходить – истлевал, но вот от него уже и ничего не осталось. И Витя смело шагнул вперед, и еще шаг, и еще… черный хлыст тьмы рванулся к нему, Витя резко отпрянул, повалился на спину, и хлыст, как об щит, ударился об яркий фонарный свет, зашипело, завыло в ушах, полыхнуло ярко пламенем и снова тьма. Кругом тьма – нет рассвета, чернота кругом и мрак – ночь непроглядная.

Тьма…


Он сидел у столба, обхватив руками колени, сидел и плакал. Уже и папа его звал, и злой сторож наставлял на него черные жерла двустволки, и собака злая, сторожевая, огромная, как медведь, мчалась на него из темноты – он не двигался, все эти мороки разбивались о желтый фонарный свет. Лишь бы только он, фонарь, не погас, лишь бы…

И он погас. Погас и тьма, торжествуя, ринулась к Вите, ринулась, обняла его со всех сторон, присосалась к нему холодом своим колючим, зашептала прямо внутри головы непонятное, и вдруг распалась – завизжала резко, страшно, так что все пропало – мысли, страх, воспоминания – такой был это визг.

И свет зари хлынул, пролился на летное поле. Витя увидел, как черные тени на огромной скорости впитывались, втягивались обратно в самолет, что в рассветном свете был хорошо видим. Огромный, тоже черный, на крупных – бычьих ногах, и будто живой, играющий мышцами, сплетенными из темноты. И даже не дожидаясь, когда последние тени втянутся в него, он, цокая черными копытами, об бетон, развернулся, поскакал по полосе прочь, затарахтел заводящийся на бегу двигатель, и он взмыл ввысь, закладывая свечку – прочь от солнца!

Но то разгоралось ярче и ярче, и уже не скрыться, не убежать, и Витя видел, как заполыхал самолет на бычьих ногах огнем, полыхнул ярким, белым светом, как сварка, и растворился в рассветном небе, истлел легким темным, едва заметным, дымком.

- Все, - тихо сказал он сам себе, но с места не двинулся, а все так же сидел, обхватив колени руками, и ждал. Чего он ждал – не знал и сам. Просто сидел и сидел, никому и ничему больше не веря.



Его нашел диспетчер, когда утром шел на работу. Мальчуган, холодный как лед, замерзший, но недвижимый, сидел под давно погасшим фонарем. Сидел обхватив колени, смотрящий в одну точку.

- Мальчик, ты кто? – спросил диспетчер, но тот не ответил, не шелохнулся.

- Мальчик, - он подошел ближе, присел напротив него на корточки, - мальчик. Ты меня слышишь?

Тот молчал. Диспетчер протянул руку, потряс мальчугана за плечо, никакой реакции. Разве что почувствовал диспетчер, какой этот мальчуган холодный, будто мертвец, да и только сейчас он понял, что это не белобрысые выгоревшие на солнце волосы у мальчугана, а то что он сед – сед как лунь, как древний старец.

- Малыш, - вкрадчиво спросил он, - ты откуда?

Мальчик посмотрел на него, и у диспетчера захолонуло сердце, взгляд мальчишки был пустой и прозрачный, как у размороженной рыбы.

- Самолет, - тихо прошептал он, - самолет на бычьих ногах.

Диспетчер накинул на него свой пиджак, обхватил, взял на руки, и понес его в диспетчерскую. Там быстренько заварил чай для малыша, позвонил в милицию. Участковый приехал быстро, соскочил с мотоцикла, скорым шагом вошел в диспетчерскую. Витя сидел за столом в накинутом пиджаке диспетчера, перед ним остывал нетронутый чай.

Вскоре и шум поднялся там – за забором, это мама с папой искали его, на шум выскочил милиционер – позвал родителей. Те тормошили Витю, звали по имени, ругались, умоляли. Но он их будто не видел.

В себя он пришел только ближе к ночи, когда его укладывали спать. И не очнулся, не пришел в себя по нормальному, а дико завизжал, когда папа выключил свет в его комнате.

- Свет! Свет! Включите свет! – орал он не своим голосом, и папа щелкнул выключателем. А после успокаивал сына, который будто только-только очнулся от жуткого кошмара.


Теперь уже Витя стал большим, вырос, стал уважаемым человеком на хорошей должности, все же хорошо учился. Обращаются к нему не иначе, как Виктор Николаевич. Виктор Николаевич женат, у него двое детей, но и по сей день он никогда не выключает свет, и по сей день ему вдруг кажется, что он все так же сидит у столба, все так же охватывает руками свои тощие, мальчишеские коленки, и ждет рассвета.



А теперь и история в том формате, в каком она звучала в пионерском лагере:


Диспетчер устроился работа на аэродром. Ему сказали, чтобы, если он вдруг задержится до темна, никогда не выходил встречать самолет, который прилетит ночью. И вот он задержался на работе, уже стемнело и слышит – летит самолет. Он к окошку – и правда, подлетает. Садится. Не вышел тогда диспетчер его встречать, только удивился.

В следующий раз задержался, и снова прилетел самолет, и видит тогда диспетчер, что самолет то не простой, а как то садится странно – цокает, а не скрипит шасси. Но и во второй раз он не вышел его встречать.

И задержался он в третий раз, и снова прилетел самолет, и не удержался тогда он, вышел посмотреть, что это за странность такая, и видит что самолет полностью черный, а стоит он не на шасси, а на бычьих ногах. Побежал он от него, а самолет за ним…

Пришли другие работники утром, а диспетчера и нет – пропал. И с милицией его искали, и у родственников спрашивали – так и не нашли его. И если ты видишь ночью самолет летящий, то знай – это самолет на бычьих ногах летит, чтобы забрать кого-то.

Показать полностью
184

Цикл "Гришка". Потомки волколаков

Голод гнал Акульку вперёд. Перебирая опухшими потрескавшимися ногами и подметая лохмотьями материнской юбки дорожную пыль, она медленно брела, с трудом удерживая в руках непосильную ношу. Вот уже два дня она не встречала ни одной живой души, а мертвецы давно не вселяли в её душу страха. Голод притупил все чувства, иссушив тело и растворив свет солнца в пустоте вечно ноющего нутра. Время остановилось, разделившись на свет и тьму, приказывавших идти, или искать ночлег.

Сегодня  таким ночлегом служила одинокая покосившаяся хатёнка на окраине полусгоревшего хутора. Каким-то чудом уцелевшая, она манила девочку, обещая дать приют и отдых. Откуда-то густо тянуло мертвечиной, но к этому приторному сладковатому зловонию, она давно привыкла. Не мёртвых надо бояться, а живых!

Осторожно положив свой свёрток на грязный глиняный пол, она достала из котомки старую кружку с мятыми боками и вышла на улицу. Колодец она нашла сразу, его нетронутый сруб возвышался среди пепелища чёрной тенью. Деревянная бадья стояла тут же, на краю сруба, вот-вот готовая упасть от малейшего порыва ветерка. На дне колыхалась вода, прокисшая, мутная, горячая от солнца, впитавшая в себя всё уныние и боль этого мёртвого места, но такая желанная и вкусная, как показалось Акульке. Она долго и жадно пила, подцепляя кружкой со дна мутную жижу, стараясь ни капли не пролить драгоценной влаги. Сил достать воды из колодца у неё просто не хватит. Порыв сухого ветра принёс ту же смрадную вонь. Недалеко от колодца, в пожухлой траве лежал вздутый почерневший мертвяк и смотрел на Акульку провалом глазниц. Тучи мух роились на нём, наполняя воздух звонким гулом. Акулька безразлично посмотрела и пошла прочь, бережно сжимая в трясущихся руках кружку с водой. «Им что, им хлеба не надо, еды вволю», - думала она, представляя, как бы сама жевала сухую горбушку, долго держа во рту каждую крошечку. От этих думок опять закружилась голова, а рот предательски наполнился тягучей слюной. Поставив кружку на пол, она легла около своего узла, пряча тонкие ножки под грязные лохмотья, обняла неподвижную кучу тряпья и закрыла глаза.

***

- Мамка, мамка, Дуняшка опять обзывается, горестно плакала Акулька, теребя материнский подол. – Гляди, чиво сделала. А ещё, говорит, что мы сучье племя, а Макарке по носу куском глины сухой. Мамка, гляди!

Мать, месившая тесто на выскобленной столешнице, устало повернула голову и посмотрела на детей. Нечего сказать, хороши! По широкой рубахе Акульки стекали струйки свежего навоза, оставляя ярко-жёлтый след. Мальчонка, цеплявшийся за руку сестры, размазывал по лицу кровь из разбитого носа и громко всхлипывал.

- А ты слухай больше, ещё не то наговорят, - раздражённо сказала мать, пряма досаду и злость в самый дальний уголок души. – Чиго ещё наплели, сказывай!

Акулька надула губы и опустила глаза вниз.

- Сказывай, говорю!

- Так Дуняшка говорит, что ты нас с Макаркой от волка прижила, и сама можешь волчицей оборачиваться. А ещё, что у нас хвост скоро вырастет, а тело шерсть покроет. И у тетки Ганки мы в прошлом году корову задрали. Мамка, врёт Дуняшка всё, врёт!


Голос Акульки предательски задрожал и из глаз хлынул новый поток слёз.

Мать в сердцах хлопнула кулаком по столу. В воздух поднялось белое мучное облачко.

- Ну, я этим соседушкам покажу сейчас сучье племя!

Женщина выскочила из хаты, как была босиком, на ходу соскабливая с рук белое душистое тесто. Акулька с Макаркой так и остались на месте, боязливо поглядывая в проём открытой двери.

Настасью, мать их, на хуторе не любили. Пришлая она, а откуда, никому не говорила. Не любила с соседками зубоскалить попусту, да о прошлом своём рассказывать. А пришлых тогда много было. Времена неспокойные: страну терзала Гражданская, а Советская власть только расправляла свои крылья, вот и шли люди в поисках правды, да лучшей доли. Останавливались, на ночлег просились, а поутру – в путь. Так и появилась на хуторе Настасья. Измождённая лошадёнка, впряжённая в телегу с домашним скарбом, остановилась у крайней хаты, и женщина с тяжёлым выпирающим животом, попросила у хозяев испить да отдохнуть. На телеге, среди узлов сидела девчонка лет шести и с любопытством прислушивалась к разговору, который вела Настасья с незнакомыми людьми.

- Куда, брюхатая-то? Ещё и с девчонкой! Мужик твой где? – спрашивала рябая баба, оглядывая Настасью и подводу цепким взглядом.

Настасья, опустив глаза и закусив губу, молча пила из протянутого ковшика.

Макаровна, так звали рябую бабу, оказалась доброй и приветливой. Помогала обживаться на новом месте, нет-нет, да и угощала Акульку ломтём чёрного хлеба да парным молоком. Своими большими морщинистыми руками приняла громко орущего красненького младенца: «Ишь, какой, как мой старшенький, Макар, мужик, кормилец!» Так вот и имя появилось у мальчишки – Макарка. Смущали, правда, глаза, совсем недетские, серьёзные, грустные, с жёлтой поволокой, но мало ли, глядишь, перерастёт. Да и сама Настасья оказалась нелюдимой, неразговорчивой, но работящей бабёнкой. В руках всё спорилось, умело вела маленькое хозяйство, успевала и в огороде, и в поле. Молоко, хлеб, картошка на столе всегда были.


А потом пришел голод. Подобрался незаметно, запустил крючковатые пальцы в народ, высушивая и кося всё живое на своём пути. Сначала, небывалая засуха уничтожила нивы, иссушив на корню колос, пожухла, некогда пышная зелень огородов, нечего было запасать на зиму, нечем было кормить скотину. Люди резали животину, избавляя её от голодной смерти, но и лишая себя последней надежды хоть как-нибудь протянуть зиму. С обжитого хутора снимались целыми семьями, шли в город, меняли нажитое добро на муку, уходили за широкую полосу горизонта по дорогам, бросая хаты, уводя детей и унося уцелевший скарб. Оставшиеся стенали, уповая на божью милость и Советскую власть, но стенания и мольбы тонули в пустых нетопленных хатах, отзывались эхом в опустошённых амбарах и молчаливых хлевах. По улицам больше не носились ребятишки, не было игр, весёлого визга и споров. Голодные детские глазёнки с холодных печек следили за измождёнными матерями, которые больше не сновали между столом и печью, не протягивали детям варёную картошку и молоко. Всё чаще и чаще стали на дорогах появляться пришлые, готовые убить за горбушку хлеба.


Эту зиму пережили немногие. Тихо умерла старая Макаровна, совсем ослабевшая и не встававшая с лавки. Её нашла Настасья под старой дерюгой, совсем высушенную страшным голодом. Умер Васятка с соседней улицы, куда-то исчезла задира Дуняшка. Во всех хатах гуляла смерть, обдавая выживших духом нечистот и разложения.

Настасья, почерневшая, со вспухшими ногами и кровоточащими дёснами, подолгу сидела на лавке, глядя на обезлюдевшую улицу. Она давно не жаловалась, не вздыхала, не плакала. Иногда, куда-то отлучалась, оставляя Акульку с Макаркой одних, и приходила только под утро. Проскальзывала в хату неслышной тенью, принося с собой запах застоявшейся воды, гнили, земли и ещё чего-то знакомого и волнующего Акульку до одурения. После таких отлучек у семьи появлялась кружка чёрной муки, пополам с молотой лебедой, несколько мелких картофелин и мясо, тёплое, парное, сладкое, волокнистое.

- Мамка, откудочки? – спрашивала Акулька при виде такого богатства.

Но мать, растрёпанная, с диким нечеловеческим блеском в глазах, молчала и тяжело дышала, как будто долго неслась в бешенном беге погони за кем-то. Иногда, глядя на впалые щёки детей и тонкие ручки, тянущиеся к сморщенным картофелинам, она начинала тихо плакать, подрагивая исхудавшими плечами.

- Кровинушки мои, кушайте, кушайте. Вы сильные, очень сильные, вы жить должны. Время придёт скоро, Акуля, о брате тебе заботиться, только, прошу вас, живите!

Акулька не понимала, чего это мать говорит о времени, да и говорит так, как будто прощается. Жевали с Макаркой полусырой хлебец из чёрной муки, прижимались к тёплой печке, глядя, как мать опускает в котелок куски чудесного мясца. С трудом подкладывая в печь пучки полусгнившей соломы, выдернутой тут же, с собственной крыши, Настасья косилась на дверь, опасаясь, чтобы не учуял кто запах варева, не пришёл, прельщённый едой да беспомощностью.

Пропала мать в конце весны, ушла вот так к ночи и не вернулась. Принесла весна пение птиц, дни солнечные, да легче не стало. Поросли поля травой, а пахать некому, да и сеять нечего. Всё голод прибрал, ни зерна, ни скотины, ни людей. Ждали Настасью Акулька с Макаркой несколько дней. Жевали листья молодого кислого щавеля, посчастливилось девчонке поймать ласточку, которая заботливо подправляла своё гнездо под низкой обдёрганной крышей. Макарке совсем худо приходилось. Тонкие водянистые ножки не держали тельце с огромным натянутым животом, каждый шаг давался с трудом, принося отдышку и приступы изматывающего кашля. А мать не появлялась, не проскальзывала тенью в раскрытую дверь, не приносила еду, не гладила по впалым щекам с нежностью и любовью.

Смотря на изменившееся до неузнаваемости, худенькое тельце брата, Акулька понимала, что не придёт больше мать. Голод забрал, или люди? Её терзал страх, мысли о брате и смерти, в одночасье сделавшие Акульку не по годам взрослой. Рано утром, завернув Макарку в какое-то тряпьё, положив на дно котомки несколько вареных картофелин, старую кружку и материну вязанную кофту – последнее богатство, Акулька пошла мимо опустевших хат навстречу новой жизни, пугающей, неизвестной, сиротской, но всё-таки жизни.

***

Проснулась Акулька от того, что маленький комочек, завёрнутый в рубище, который она крепко прижимала к себе, завозился на полу, издавая слабые хлюпающие звуки. Старческое, сморщенное лицо мальчонки с худыми выпирающими плечиками и тоненькими рёбрышками, обтянутыми синеватой кожей, жалобно смотрело на Акульку. «Сейчас, Макарка, сейчас», - прошептала девочка, поднося кружку с водой к потрескавшимся губам брата. Жёлтая луна заглянула в чёрный проём двери и отразилась яркими бликами в жёлтых глазах мальчика.


Акулька почувствовала нестерпимую боль в спине. Её показалось, что она ломается пополам, погружаясь в водоворот страдания и боли. Руки и ноги налились свинцовой тяжестью, пригибая Акульку к земляному полу. Язык вывалился изо рта, как у собаки, роняя хлопья жёлтой пены. Всё её тело несколько раз выгнулось, меняя свою форму, разрывая ветхую рубаху и теряя белую шерсть, с невероятной скоростью растущую из каждой клеточки измождённой плоти.

Нескладный белый волчонок с тусклой свалявшейся шерстью бесшумно выскользнул из дверей покосившейся хаты и прислушался к темноте ночи. Сколько незнакомых запахов и звуков хранит эта земля. Вот в соломе запищала мышь, из оврага, что на краю выжженного хутора, раздалось звонкое кваканье, зашелестело что-то в траве, вместе с запахом гари принёс ветер густой дух падали и смерти.

***

- Слухайте! А сколько народу в той Знаменке осталось? – спросила седовласая женщина в белом платке у многочисленных кумушек, собравшихся на крыльце магазина.

- Да дворов десять, не больше. Да и то, всё старики да старухи древние, молодёжь давно разъехалась, а эти остались свой век доживать.

- Там же нет ни магазина, ни почты, ни электричества. Как же они живут бедные?

- К кому дети да внуки приезжают, привозят что надо. Председатель наш часто наведывается. Чего там, люди везде живут.

- А ты, Елена, чего Знаменку вспомнила, вроде нет там родственников у тебя.

- А того, что грибники городские около Знаменки пропадают. Сама слыхала! Третий случай за месяц. Недавно опять кто-то пропал там же. Ищут, ищут, а следов даже нет.

По пёстрой толпе покупательниц пронёсся дружный гул. В лесу каждый год грибники пропадают. Кого находят, испуганного, очумевшего от страха в лесных чащобах, вдали от человеческого жилья. Было и такое, что пропадали люди, а лес и следа не оставлял. Но чтобы третий случай за месяц, да ещё около деревеньки!

- Так ищут, наверно.

- Ищут-то ищут, да найти не могут. А следы волчьи есть. Так вот, их волки и задрали, грибников этих!

-Чудно! В тех местах отродясь, волков не было. Да и время не голодное, чего им на людей нападать?

Разговор этот приобретал не околомагазинные масштабы. Если и знали об этом немногие, то понесли новость по селу бабьи языки, сдабривая её придуманными фактами да собственными выводами. Скоро о стае матёрых волков, рыскающих около Знаменки, говорили не только в каждом дворе да местных магазинах, но и в колхозной конторе. Знаменка – пережиток прошлого, от которого остались чёрные бревенчатые домики с полусгнившими крышами, да большие огороды, на которых ковырялось местное население, коротая остановившееся время. Но кто же, как ни местные, могли знать здесь каждый овражек, да потаённые тропки.

- Давай, Григорий, собирайся! В Знаменку сегодня поедем, - распорядился председатель, деловитый дородный мужчина лет сорока.

- Это за местными новостями? Так там столько уже побывало, по десять раз каждого опросили, - ответил Гришка, не зная, радоваться или печалиться. Планы на вечер летели к чёрту.

- Никто не знает особенностей местного населения. А нему подход нужен, а особенно внимание, потому что самому молодому жителю Знаменки уже давно за семьдесят. Макар Игнатьевич там живёт, охотник раньше знатный был. Народ волнуется, пора положить конец всем этим сплетням. Заодно проведаем, гостинцев привезём.


***

Председательский внедорожник долго пробирался по просёлочной дороге, утопая в мягких кучах опавших сосновых игл да поднимая клубы пыли на глинистых пригорках, пока не остановился на краю мрачной вымершей деревеньки, о жизни в которой говорил только лай собак да крики петухов в каждом дворе. Пока председатель обходил дворы, разнося пакеты с гостинцами да беседуя с местными, Гришка остановился у тропинки, покрытой мягкой пушистой пылью. Тропинка вела к покосившемуся домику на самом краю деревеньки. Солнце играло в запыленных маленьких оконцах и роняло на дворик многочисленные солнечные зайчики. На тропинке отчётливо обозначились следы, которые привлекли Гришку не только своими размерами, но и… Казалось, что здесь пробежала большая собака, оставляя глубокие вмятины своими мощными лапами. Вот она остановилась, а потом сделала прыжок, проехав по пыли и сравнивая всё в грязную мешанину. Потом следы оборвались, может дальше по траве? От увиденного, Гришка оторопел. Там, где заканчивались собачьи следы, начинались следы человека! Следы больших босых ног, оставивших глубокие отпечатки в пыли.

- Ну теперь, сюда зайдём, Гриша, к самому Макару, - сказал запыхавшийся председатель, появившийся позади Гришки.

- Быстро вы что-то.

- А,- махнул рукой председатель, - как они только здесь живут? Никто ничего не видел, никто ничего не знает, все довольны и счастливы.


***

Маленький домик встретил гостей угрюмой тишиной. Во дворе даже конуры для собаки не было. Миловидная старушка с тонкими натруженными руками сидела на крыльце и теребила курицу, аккуратно складывая каждое пёрышко в мешочек. На гостей она взглянула исподлобья, не по-доброму.

-Бог помощь, Акулина Игнатьевна, - широко улыбнулся председатель, прикрывая за собой покосившуюся калитку. - Мне бы хозяина повидать, он ведь в этих местах полвека прожил, каждый кустик, каждую травинку знает, охотник был знатный. Может и подскажет, какой это зверь здесь шастает.

- Болен хозяин того и гляди, богу душу отдаст. Чего беспокоить попусту, - сурово сказала хозяйка, ловко избавляя несчастную птицу от перьевого покрова.

- А мы всё-таки поговорим, настойчиво протянул председатель, обходя старушку и берясь за дверную ручку.

Никогда бы не подумал Гришка, что в такой старой маленькой женщине может быть столько силы. Она проворно соскочила с места и встала между дверью и широкой грудью здоровенного мужика, преграждая ему путь в дом. Сухонькая рука впилась в плечо председателя. От такой хватки он болезненно охнул и сделал шаг назад, никак не ожидая таково поворота дела.

- Не пущу! Понаехали тут! Сказала, болеет хозяин.

«Акулина! - раздался дрожащий голос из-за двери. – Акулина, ой, сил нету, опять, опять!»


При звуках этого голоса старая женщина сразу обмякла и повернувшись бросилась в дом. Гришка и очумевший председатель осторожно двинулись следом, боясь потревожить покой больного хозяина. Лучи солнца, проникающие в закопчённое оконце, разгоняли полумрак комнаты, являя глазам вошедших ужасающую картину. В нос ударил нестерпимый запах псины, протухшего мяса и нечистот. На железной кровати, притулившейся в самом углу, лежало подобие человека и издавало рычащие гортанные звуки. Толстая цепь тянулась от горла существа до большого железного кольца, глубоко посаженного в добротные половицы. При виде вошедших, существо сверкнуло жёлтыми глазами и проворно встало на четвереньки, показывая оскал человеческих зубов. Потом морда, существа стала на глазах вытягиваться, а руки и ноги, разрывая тонкую ткань исподнего стали приобретать очертания звериных лап с огромными когтями, оставляющими глубокие борозды на стене. Серая шерсть мгновенно покрыла тело, существо напряглось и сделало огромный прыжок в сторону председателя. Толстая цепь натянулась и рванула назад, не давая зверю вцепиться в горло председателю. Комнату прорезал нечеловеческий вой, лязг зубов смешался с грохотом железной цепи и скрежетом когтей.

«Макар! Макар! Не надо!» - завизжала сухонькая старушка, отталкивая Гришку и председателя к двери.

Всех троих трясло, когда они оказались на крыльце. Акулина Игнатьевна задвинула тяжёлый засов и бессильно рухнула на крыльцо, сотрясаясь от душивших её рыданий.

- Ты какого хрена в доме держишь, Акулина! – закричал председатель, шаря по карманам в поисках сигарет.

- Не губите, миленькие, брат это мой, Макарка. Старый он, больной, не может себя контролировать! Вы же видите, я его на цепь, она выдержит, не пустит! Не губите, он же брат мой, кроме него нет у меня никого на белом свете!


Мучительная судорога прошла по лицу старой женщины. Как объяснить им, что судьба, спасшая сестру и брата от голодной смерти в лихую годину, судьба, не разлучившая их в период скитаний по стране, среди таки же беспризорников, судьба, забросившая их сюда, так далеко от родных мест, судьба, наградившая их завидным долголетием, так и не смогла изменить их звериного естества и животной жажды, заложенных с рождения. Это она, маленькая Акулька, взвалившая на себя груз заботы о младшем брате, посвятила ему всю свою жизнь, и не им судить её и Макарку, за то, что они просто пытались выжить. Не им, не смотревшим в глаза голоду и смерти, судить их за те страшные деяния, совершаемые во время перевоплощения в зверя, не им!


***

- Сам веди, - сказал председатель, кидая ключи притихшему Гришке и доставая крепочок из неприкосновенных запасов. – Чёрт бы их всех побрал, зверя в доме держат! Пусть органы без нас разбираются, куда их.

Он ещё долго бубнил себе что-то под нос, прихлёбывая прямо из бутылки и унимая подступающую дрожь.

Что уж там говорил председатель местным органам, Гришка не знал. Участковый, прибывший на место по заявлению председателя, увидел только пустой незапертый дом. Ни документов, ни фотографий, ни личных вещей, ни толстой цепи с тяжёлым железным кольцом. Аккуратно заправленная кровать в углу комнаты, да глубокие царапины на полу и стенах. На столе лежала чёрствая горбушка чёрного хлеба, заботливо укрытая чистым рушником.


(Продолжение следует)

Показать полностью
416

Загадочные воспоминаниями из детства. Рассказы с реддита.

Почти каждый может рассказать необычную и удивительную историю из свой жизни. Вот о чем рассказали юзеры реддита.

- В детстве мог управлять своими снами, поэтому всегда с нетерпением ждал, когда можно будет лечь спать. Мне часто снился светловолосый мальчик, мой ровесник. Мы всегда играли на детской площадке у высокой стены. Однажды мне приснилось, что мы решили узнать, что же находится за ней, забрались на дерево, тот мальчик спрыгнул на стену, помахал мне рукой и ушел за нее. После этого я разучился управлять снами. 

-На 95 % уверен, что меня сбила машина, когда мы с мамой переходили дорогу. Горел красный свет, мы не были на пешеходном переходе. Помню, как буквально упал на капот наехавшего на меня автомобиля. Но я не пострадал. Это воспоминание всплывало в моей голове раз за разом. Годами. Но мама клянется, что ничего такого не было. Думаю, она врет.

-В детстве у меня был одноклассник, уверявший, что он вампир. Я сказал ему, что поверю, только если увижу, как его глаза светятся в темноте. Мы пошли в ванную, я выключил свет... Его глаза светились. Это напугало меня до чертиков, так что я распахнул дверь, выскочил наружу, запрыгнул на велосипед и уехал от своего дома так далеко, как только смог. Когда я наконец вернулся домой, одноклассника там уже не было, а мой папа был очень недоволен тем, что я бросил друга.

-Четко помню, как ночевал в офисном здании на юге Лондона, а моя мама спала на надувном матрасе. Помню, что смотрел в окно и грустил. Годы спустя ехал мимо и ощутил сильную потребность остановиться возле одного здания. На 100 % уверен, что это было то самое. Каждый раз, когда проходил мимо, чувствовал себя странно. Мама говорит, что ничего такого не было, остальные ее поддерживают.

-В детстве жил только с мамой. Иногда, например на каникулах или в выходные, я оставался дома один, потому что она работала. Мне было 7 лет, и я отчего-то страшно боялся нападения серийного убийцы. Поэтому я запирался на весь день в комнате с запасом еды, почти не пил, чтобы не ходить в туалет, и старался не выдавать себя ни звуком, ни светом. Примерно год ничего не происходило, я подуспокоился, но продолжал запирать дверь спальни. И вот однажды я услышал, как кто-то хлопнул дверью, а потом послышались торопливые тяжелые шаги и шуршание. Я вышел из комнаты только на закате. Маме ничего не сказал. Возможно, это она сама забежала домой за забытой вещью, или то был сосед, или неудачливый вор, не нашедший, чем поживиться, но мне до сих пор интересно, что же тогда случилось. 

-Одно из моих первых воспоминаний: мне года 3–4, играю на улице и прячусь в кустах. Какой-то жук (подозреваю, что это был паук) ползет по стене рядом со мной, я наклоняюсь, чтобы схватить его, и тут кто-то останавливает мою руку. Помню, что ужасно испугался, сразу обернулся, но кругом не было ни души. Не верю ни в Бога, ни в ангелов, и мне до сих пор интересно, был ли это сон, потому что другого приемлемого объяснения этому случаю придумать не могу. 

-Я лежал в постели, пытаясь уснуть. Внезапно из книжного шкафа высунулась рука призрака и схватила одну из книг. Сначала я испугался, но потом убедил себя, что сплю. Когда я проснулся следующим утром, той книги не было в шкафу. Я ее так и не нашел. 
Мне тогда было 3–5 лет. Однажды проснулась в кемпинге и увидел свисающий с лампы кошачий хвост. Он то высовывался из абажура, то втягивался обратно, а потом начал издавать ухающие звуки, подманивая меня. Я страшно разволновался. Не помню, заглядывала ли под абажур потом, но сейчас думаю, что просто переутомилась тогда. 

Однажды нам с сестрой приснился одинаковый страшный сон. Тогда мы приехали на виллу и поселились в одной комнате, а потом вдруг проснулись. Окно отчего-то было распахнуто. Я заметила, что сестра не спит, и начала рассказывать свой сон, а сестра подхватила. В том кошмаре в окне появилось жуткое существо, похожее на быка, но его черная шкура была будто из блестящей пластиковой чешуи. Существо направило на лампу странный прибор, и та начала раскачиваться. Нам обеим было слишком страшно, чтобы встать и закрыть окно, поэтому мы позвали маму, которая пришла, захлопнула створку и успокоила нас. Мы обсуждали сон следующие несколько месяцев, но так и не поняли, как нам могло присниться нечто совпадающее до мелочей. 

Трое моих братьев клянутся, что видели, как мой отец борется на заднем дворе с анакондой или другой огромной змеей. Отец все отрицает, но у них у всех совершенно одинаковое воспоминание об этом.

Мы жили в сельской местности, поэтому я неплохо разбирался в диких птицах и видел достаточно орлов и сов, чтобы различать их даже с большого расстояния. Однажды мы ехали домой, и тут папа указал на один из столбов линий электропередачи у дороги. На его вершине я увидел нечто огромное. Оно выглядело выше меня. Слишком коренастое для журавля, слишкое большое для орла или стервятника. До него было примерно полмили, поэтому детали я разглядеть не успел — пока доехали, оно уже улетело. Никогда больше не видел ничего подобного. Эта штука, кажется, была больше нашего автомобиля. Папа до сих пор убежден, что мы видели птеродактиля. Бабушка считает, что это была громовая птица.

Помню, что однажды, будучи совсем маленькой, проснулась ночью и одна из моих плюшевых зверушек ползла по мне. Я и пошевелиться не могла, пока она не доползла до груди. Не могу забыть это. 

Мы с друзьями ходили в дом с призраками, надеясь увидеть что-нибудь странное. И увидели. Это огромное здание, и мне всегда было непонятно, почему кто-то просто оставил его гнить. Там явно никто не жил, поэтому мы испугались, когда во всех комнатах зажегся свет. Мои друзья до сих пор уверяют, что видели фигуру, которая носилась по зданию туда-сюда с невероятной скоростью. Я не видел, но, когда они побежали, рванул следом, как Усэйн Болт. Они все еще говорят, что это было, у меня нет причин сомневаться. Так что мы или столкнулись с чем-то сверхъестественным, или случайно заметили бродягу, которому нравится вкручивать лампочки в заброшенных особняках и потом бегать по комнатам, чтобы пугать случайных зрителей. В любом случае я к тому дому больше никогда не подойду. 

Отчетливо помню, что видел лепрекона в коридоре нашего дома. Это так разозлило меня, что я разбудил маму, крича, что дома кто-то есть. Мы с кухонными ножами ходили по комнатам, но так и не нашли это юркое мелкое созданье. 

Отучилась со 2-го класса до 10-го. Помню, как завела в школе друзей и просто жила как обычно. Все внезапно закончилось, когда мое имя объявили на выпускном. Я проснулась в середине ночи и все еще была второклашкой. Понадобилось некоторое время, чтобы окончательно признать: 10 лет воспоминаний больше не имели никакого значения. Даже не пытаюсь это объяснить. 

У меня есть невероятно яркие воспоминания о том, как мы с братом 13 лет назад стояли на крыше сарая на заднем дворе. Мы поднялись туда, а потом летали метрах в 10 над травой. В конце концов мы испугались, что никогда не сможем приземлиться, и вернулись обратно. Повторить полет, конечно, не удалось. Лучшее в этом то, что мой брат тоже помнит, как мы летали, и наши воспоминания совпадают до мелочей. Объяснения мы не нашли до сих пор. 

Юта, мне 7 лет, я ночую в дедушкином доме. Спать не хочу, поэтому в районе полуночи спускаюсь вниз и начинаю играть со своими машинками. Тут приходит мой двоюродный дедушка и присоединяется к игре. Я упоминал, что он умер, когда мне было 2? Так вот, он действительно умер. Мы играем где-то час, и он выбирает себе Lincoln, потому что это его любимая марка автомобиля. Потом он уходит, чтобы не опоздать на поезд, я же иду спать. На следующее утро спросил бабушку с дедушкой, когда двоюродный дед снова придет поиграть, и они расстроились, потому что в последний раз видели его еще до моего рождения и не хотели иметь с ним ничего общего. Он считался в семье паршивой овцой, и при мне о нем никогда не говорили. Но я рассказал им об игре и показал выбранную им машинку. Никогда не встречал его, потому что он умер, когда мне было 2, но он действительно водил Lincoln MKVII и работал машинистом компании Union Pacific. До сих пор не знаю, что тогда случилось, но помню, что однажды ночью играл с отличным парнем, который назвался моим двоюродным дедом, а потом просто ушел через заднюю дверь.

Я проснулся с черным пятном на тыльной стороне моей правой ладони. Когда я попытался стереть его, оно начало медленно двигаться, пока не оказалось на плече. Мне, конечно, никто не верит. Но есть 3 момента. Во-первых, в младенчестве у меня не было родимого пятна на плече. Во-вторых, у моих двоюродной и сводной сестер есть родимые пятна на том же месте. И все было бы нормально, но, в-третьих, я полинезиец и усыновлен, а они обе белые.

Какие необъяснимые истории происходили с вами?

Показать полностью
49

Контрактеры и люди

Добрый беспризорник.

Судьба Контрактера.

Контракт со Вселенной.

Наказание Контрактера.


*Контрактер №37, Контрактер №20*


Алавей взял теплый бутерброд с тунцом с тарелки и с удовольствием откусил большой кусок. Деня наблюдал за тем, как он жует, состроив недоуменное выражение лица.

- Ты бы еще больше запихал в рот, - высказал Деня недовольно.

Алавей поднял бровь и проглотил пищу.

- Завидно? Вот не пойму, почему тут все так вкусно? У нас, что не приготовишь, честно слово, помои.

Деня хмыкнул.

- Ну а ты как хотел? Чтобы состроить молекулы один в один, включая и вкусовые свойства, нужно не только знать устройство первородного вещества, но и химико-физические свойства материи. То, что ты жуешь, Вселенная тысячелетиями создавала, кропотливо, аккуратно. А ты взял и скопирнул за секунду, куда тебе сделать что-то такое же!

Алавей поморщился и отложил бутерброд, отряхнув руку от крошек. В биологическом слое сейчас было девять часов утра, Контрактеры наведались  в одно из бесчисленных придорожных кафе, по словам Алавея, тут были самые вкусные бутерброды.

- Ты посмотрел новый вызов? - поинтересовался Алавей.

- Да, действительно двойной. Два человека одновременно вызвали Контрактера в одном помещении в один момент времени.

- Ты когда-нибудь ходил на такие вызовы?

- Ты мне скажи, - Деня откинулся на спинку стула и потянулся, - ты у нас старший.

- Мне такие случаи не попадались, - задумчиво проговорил Алавей, - но, по правилам - один позвавший - один Контрактер, - Алавей улыбнулся, - а я ведь когда-то тебя учил этим правилам.

Деня закатил глаза и снова уставился в ноутбук.

- Да, я тогда еще недоумевал, откуда я знаю все языки мира, пока ты мне не объяснил, что дело в свойствах метки Контрактера.

- Но объяснил же, - хохотнул Алавей.

- Да, через пять лет. Хорош учитель.

- Перестань, у нас всех есть работа.

Деня захлопнул ноутбук и посмотрел на Алавея.

- Ты доешь когда-нибудь? Пора бы уже отправляться на вызов.

Алавей вновь взял бутерброд и продолжил трапезу.

- А когда он? - спросил Алавей с набитым ртом.

- Два дня назад по биологическому слою, Бельгия. Я сам открою брешь в нужное место.

Закончив с бутербродом, Алавей отряхнулся и встал со стула.

- Ну, пойдем.

Деня спрятал ноутбук, встал и слегка пошевелил рукой, открывая брешь в реальности.

- Только после Вас, - проговорил он.

Алавей закатил глаза и шагнул в брешь, за ним последовал и Деня. А в полупустой кафешке с громким звуком, разбилась стеклянная ваза, которую уронила продавщица, узрев, как двое человек буквально растворились в воздухе.


Зайдя в комнату, Алавей и Женя увидели двух человек - мужчину и женщину, они сидели, обнявшись, на диване.

- Вы - Контрактеры? - испуганно поинтересовалась женщина.

Деня кивнул и оглянулся в поисках подходящего места для сидения. Не найдя ничего похожего, он просто уселся на пол рядом с диваном, и достал ноутбук. Алавей последовал его примеру.

- Итак, вы хотите заключить Контракт? - спросил Деня.

- Да, - кивнул мужчина, его глаза были полны беспокойства, - скажите, это не больно?

- Как комарик укусит, - заверил его Алавей.

- Чего вы хотите попросить у Вселенной? - спросил Деня.

- Вы знаете, - заговорила женщина, - врачи поставили нам печальный диагноз, мы не можем забеременеть. Мы хотели бы попросить у Вселенной ребенка.

Деня и Алавей переглянулись. Они оба смотрели с тревогой.

- Это очень серьезное требование, - проговорил Алавей, - боюсь, что вам придется многим заплатить за это.

Женщина рассмеялась сквозь слезы.

- Я не знаю, человек ли вы, но, вы можете себе представить, что вам говорят такое? Вы никогда не сможете испытать радости быть родителями, не сможете подарить кому-то жизнь, когда вы умрете, вы даже ничего не оставите после себя, - из ее глаз текли слезы, - разве вы не попытались бы это исправить хоть как-то.

Деня смотрел в ноутбук, Алавей разглядывал стену. Наконец, Деня поднял глаза на позвавших. Он надеялся, что они не заметят, как громко бьется его сердце и огромной жалости к ним в его глазах.

- Вы хотите заключить один Контракт? - наконец спросил Деня, стараясь контролировать свой голос.

- Наверное, - неуверенно проговорил мужчина, - я не уверен, как у вас это делается?

Деня сглотнул.

- Боюсь, что цена у вашего требования только одна, - тихо сказал Деня.

Позвавшие выжидательно смотрели на него.

- Жизнь за жизнь, - выручил Алавей, заметив, что Деня слегка не в себе.

Мужчина, нахмурившись, какое-то время разглядывал пол.

- Кто-то из нас должен будет умереть? - наконец спросил он.

- Тот, кто заключит Контракт, - подтвердил Алавей, - поймите, вы просите у Вселенной создать жизнь из ничего. Создать там, где ее не может быть. За это не может быть цены меньше.

- Давай я, - тихо сказал мужчина, обращаясь к женщине, - ты вырастишь его, дашь ему все, что нужно, ребенку нужна мать.

- Нет, - возразила женщина, - ребенку нужен и отец, а ты будешь прекрасным отцом. Кроме того, я рожу его. И ты предлагаешь мне пережить еще и твою смерть? Так еще и растить ребенка одной? Нет уж, дорогой, этим нужно заняться тебе!

Деня смотрел на это, надеясь, что позвавшие не видят его беспокойства. Он ругал судьбу, Вселенную, их работу, за то, что Контрактеру запрещено отговаривать позвавшего от Контракта, ведь было столько способов для этих людей. Контракт для них мог очень плохо закончиться, Дене хотелось провалиться под прямо здесь, чтобы не видеть, как эти люди ломают себе жизнь.

- Вы должны сами решить, кто будет заключать контракт, ни мы, ни Вселенная не можем решить это за вас, -  нарушил тишину Алавей.

- Это буду я, - решительно заявила женщина. Ее голос стал гораздо тверже, взгляд был уверенным.

- Может, не стоит? - пробормотал мужчина.

- Я все решила.Ты со мной? - женщина протянула мужчине руку.

Мужчина взял ее за руку и молча улыбнулся.

- Только одно, - обратилась женщина к Алавею, - я хочу увидеть своего ребенка и побыть с ним хоть какое-то время.

Алавей нажал пару клавиш в ноутбуке и улыбнулся.

- Это приемлемо. У вас будет один месяц. Вы готовы?

Женщина кивнула.

Все время, пока Алавей зачитывал женщине условия Контракта, Деня смотрел в пол стеклянными глазами и размышлял о происходящем. Он уже закрыл ноутбук, ему не хотелось смотреть, что случится с этими людьми дальше. Хотелось встать и крикнуть им, что они ошибаются, что Контракт - это не выход из положения, а ещё бОльшие проблемы, и, когда он уже почти сделал это, Алавей положил ему руку на плечо.

- Закончили. Давай уходить, - тихо сказал он.

Деня посмотрел на позвавших в последний раз, перед тем, как шагнуть в брешь. Их глаза светились покоем, они сидели, обнявшись, и смотрели вслед Контрактерам с улыбкой. Бедные люди.


- Знаешь, что я думаю? - сказал Алавей, когда Контрактеры уже сидели за столом в пустом слое, - нам надо накатить! - с этими словами Алавей достал из сумки отличный шотландский виски и два стакана.

- Он же безвкусный будет, - засомневался Деня.

- Обижаешь, ученичок, прямиком из биологического слоя, - улыбнулся Алавей, - что с тобой такое?

Деня взял у Алавея стакан, наполненный алкоголем и залпом его осушил.

- У меня сердце разрывалось. Ты встречал когда-нибудь по-настоящему хороших людей пр заключении Контракта? Обычно, это алчные люди, желающие себе хорошей жизни, или эгоистичные суицидники, пытающиеся найти смысл в смерти. А тут... Они хотят лучшего не себе, а другому. Они хотят дать возможность жить для человека, готовы оба отдать за это свои жизни.

Алавей тоже отхлебнул виски и поставил стакан на стол, опустив взгляд.

- Ты прав, такие Контракты - редкость. Уверен, у многих были такие позвавшие, я знаю только один случай, но там человек отказался, узнав о цене.

- У них ведь есть выбор. Усыновление, суррогатное материнство, в их временной точке технологий завались, разве так необходимо ломать себе жизнь?

- Ты знаешь. - протянул Алавей, - я думаю, в момент эмоций, человек способен заключить Контракт за любую цену. Для него не существует завтра или потом, он не думает об этом. Все, чего он хочет - унять ту боль, что сейчас терзает его. Возможно, они бы заключили Контракт, даже зная о последствиях.

- Кстати об этом,  - проговорил Деня, жестом попросив Алавея подлить еще, - ты смотрел, что с ними будет?

Алавей подлил виски и стиснул челюсти.

- Не смог.

- И ты тоже? - вздохнул Деня.

- А ты думаешь, я такой железный? - раздраженно отозвался Алавей, - боюсь даже подумать о том, что им приготовила Вселенная...

- И чем они заплатят за комплект, - закончил Деня, - они могут даже умереть в полном составе. Или жить в лютой бедности. Или... Того хуже.

Алавей допил стакан и внимательно посмотрел на Деню.

- Посмотрим?

Деня нахмурился.

- Думаешь, стоит?

- Иначе будем гадать веками, - пожал плечами Алавей.

Деня достал ноутбук и запустил поиск события по позвавшему. Алавей смотрел, как Деня меняется в лице, не понимая, какие именно эмоции захватили Деню, сгорая от любопытства.

- Ну что там, говори! - воскликнул Алавей.

На глазах у Дени выступили слезы.

- Да говори уже!!! - закричал Алавей.

Деня поднял на него взгляд и улыбнулся.

- Все чудесно. Они все трое будут жить очень долго. Ребенок родится, здоровым и полноценным, мать заболеет сложной болезнью, но отец не допустит ее смерти. Они не расторгнут Контракт никогда. Оба умрут от старости, когда сын будет уже взрослым. Никаких существенных проблем по жизни не наблюдается, вызовов Контрактера не обозначено.

Алавей сидел с недоуменным выражением лица.

- Не то, чтобы я не рад, но... Как так?!

Деня смахнул слезы и захлопнул ноутбук.

- Они провели саму вселенную. Жизнь никогда еще не была платежным средством Вселенной, поэтому, единственное, что можно было сделать - дать матери болезнь.

- А они ее вылечили... - пробормотал Алавей, - и Вселенная не посчитала это нарушением Контракта?

- Условиями не предусмотрено, что позвавший не имеет права бороться за жизнь. Вселенной нечего предъявить им.

- Неужели, парадокс Вселенной? - ахнул Алавей.

- Похоже на то, - Деня взял стакан, улыбаясь во всю физиономию, - так выпьем же за то, чтобы люди умели идти на жертвы ради друг друга!..



*Контрактер №33*


Шеф всегда умел вызывать в самый неподходящий момент. Я едва успел начать новый заказ, как прилетел вызов. Я застонал, вздохнул, ну да что делать, надо явиться.

Естественно, как обычно, никто не объяснил, зачем и почему. Гораздо интереснее ведь держать в неведении.

Основными тенденциями поведения Шефа были бурчание себе под нос и взгляд, от которого хочется самоустраниться на месте. И прямо сейчас, когда я стоял напротив него, он успешно все это применял.

- Вам будет поручено ответственное задание. Не так давно произошло событие, которое принято называть "парадокс Вселенной".

"Хватит бурчать себе под нос, говори, как человек!!!" - подумалось мне.

- Который из них? - вслух произнес я.

- В результате которого один из наших Контрактеров пропал из виду очень надолго. Мы долго не могли его найти, но, я получил информацию о его теоретическом местоположении, а также о том, как он назвался, - бурчал Шеф.

- А что там случилось-то?

- Если вкратце, при заключении Контракта, произошел сбой в работе инструментария и первородное вещество на мгновение вышло из-под его контроля.

- Что за Контрактер?

- Контрактер №4, по информации местные зовут его "Тимур". Есть вероятность, что он не помнит, кто он такой. Координаты вы найдете у себя в ноутбуке.

"Ого", - подумал я, - "один из первых Контрактеров, которых набирал еще сам Шеф".

- Что я должен сделать?

- Найти и привести сюда. Также, насколько возможно, скрыть последствия его присутствия в биологическом слое.

- Думаете, они есть?

Шеф посмотрел на меня тем самым взглядом. Я поежился.

- Контрактеры сильно отличаются от людей. Одна только неуязвимость будет заметна. По последствиям мы его и нашли.

Я вздохнул.

- Когда могу отправляться?

- Сейчас. Время вокруг Контрактера может исказиться. Мы же не хотим, чтобы он перекрутил первородное вещество и исказил саму реальность, правда?

Я хмыкнул. Да уж, не самая радостная перспективка.

- Идите, - резко буркнул Шеф и уткнулся в ноутбук.

Я шагнул в брешь и отправился на поиски "Тимура", Контрактера № 4...


Продолжение следует...


https://vk.com/devilhistory

https://author.today/u/logrinium/works

Показать полностью
545

Цикл "Гришка". Ночница завелась

Лет шесть назад весь район потрясло страшное и странное происшествие. В местном роддоме за одну ночь умерли три младенца. Роды прошли без осложнений, малыши были крепенькими и здоровенькими, а тут…

Отделение закрыли, а всех рожениц отправляли за тридцать километров – в город. Народ ещё долго о том случае судачил, а тут ещё новая подробность выявилась – на теле у всех малышей синяки замечены были. Это кто ж посмел над новорожденными издеваться? Обвиняли весь медицинский персонал, комиссий понаехало, голов полетело!

Люди, конечно, свои домыслы выдвигали, один страшнее другого. Мол, врачи на младенцах опыты проводили, секта какая-то в районе объявилась. Только бабка одна, девяностолетняя свою версию сказала: «Ночницы это, не кто иной – ночницы!» Да кто поверит старушке, которая из дома дальше ворот не выходит, да чудит временами по старости. Время прошло, разговоры поутихли, больше несчастья такого не случалось, и жизнь пошла своим чередом.


***


Напился сегодня дед Фёдор от души! По такому поводу грех не выпить: сноха двойню родила. Ладные такие мальчонки, богатыри! Не угаснет род Дубовских!

- Давай наливай, мать, - покрикивал Фёдор, - в меня пойдут внуки мои.

- Да в тебя, в тебя, чёрт старый, - беззлобно улыбалась хозяйка.

В дверях показалась сноха с уставшим и осунувшимся лицом.

- Мам, опять Андрюшка грудь не берёт, ножками сучит, плачет и плачет! Может опять животик?

-Тфу ты, что за напасть! В последние дни малыши сосут плохо, по ночам постоянно плачут, вздрагивают. Уж не заболели ли? – с тревогой подумала пожилая женщина.


***


Она сидела в самом тёмном углу комнаты и злобно наблюдала за молодухой, качающей на руках орущего младенца. Несколько дней назад, спасаясь от первых лучей восходящего солнца, бабочкой залетела она в спасительную приоткрытую дверь и притаилась за старой вешалкой. Тут же она почувствовала сладостный запах, который манил её, разжигая чувство сильного голода. Вся её сущность откликнулась, так может пахнуть только младенец.

Весь день она просидела в своём укрытии, боясь яркого солнца, лучи которого проникали в коридор. Она наблюдала за людишками, выполнявших повседневную работу и сновавших туда-сюда. Людишками, которые давно забыли её - ночную навью и не признавали сам факт её существования. Но слух её тешили ласковые воркующие слова матери, убаюкивающей раскричавшихся малышей. Она была слаба, очень слаба, она ждала ночи, чтобы наконец-то насытиться. Как только опустились сумерки, она проникла в комнату, из которой шёл сладкий манящий запах.


В большой комнате стояли две детские кроватки, укрытые белой кисеёй. Она вся затряслась от охватившего дикого желания, сейчас же утолить свой голод. Два маленьких свёрточка мирно посапывали в своих кроватках. Своими длинными чёрными пальцами она провела по одному из этих свёрточков и сжала их. Комната наполнилась криком, но для неё это была чудесная музыка, наполняющая силой, каждую клеточку её чёрного естества.


Близился рассвет, а молодая мать ещё не сомкнула глаз. Крики сыновей подняли на ноги весь дом. Свекровь качала на руках одного малыша, перебирая в уме все возможные причины свалившегося недуга.

- Ой, слава Богу, вроде успокаивается! – радостно зашептала молодуха, покачивая детскую кроватку.

-Намаялись за ночь, накричались, наплакались, устали. Вот заснут, и ты ложись, отдохни, – сказала свекровь, кладя малютку в кроватку.


«Пусть спят, сил набираются», - ухмылялась в своём углу ночница.

Всласть она натешилась в эту ночь: щипала, щекотала и шлёпала невинных, нагоняя бессонницу, заставляя кричать и выгибаться. Сил в ней прибавилось, но голод утолён так и не был.

«Ничего, моё время наступит с приходом ночи», - утешала она себя мыслями, сжавшись в тёмном углу и пряча холодные глаза от солнечных бликов.


***


- Мама, посмотрите, что же это такое? – заохала сноха, развернув одного из младенцев.

На ножках и грудке ребёнка ясно обозначились маленькие тёмные пятна, очень похожие на синяки.

Свекровь, окинув взглядом маленькое тельце, забеспокоилась, запричитала.

- Надо врача вызывать, может инфекция какая! А у другого смотрела? Есть такие же пятна? Кушали-то хорошо?

- Да плохо, вялые очень, вздрагивают постоянно. Ой, и у второго на грудке, смотрите!

Молодая женщина заметалась по комнате.

-Ошалела совсем? Успокойся, а то молоко пропадёт! Сейчас искупаем, накормишь, спать будут крепко.

Говоря это обеспокоенной снохе, думала бабка о далёкой молодости, о своих новорожденных детях, но ничего похожего не припоминала: «Странные пятна. Сноха у меня ласковая, добрая, вон как над детьми печётся. Нет, не могла она своих детей обидеть, прости, Господи, тёмные мысли».


Духоту летнего дня сменил вечер, принёсший прохладу и лёгкий ветерок. Молодая женщина, развесив пелёнки во дворе, прилегла на краешек кровати, пока малыши мирно посапывали в своих кроватках.


Закат - время пробуждения тёмных сущностей. Она выскользнула из своего угла и приблизилась к спящей женщине. Эх, люди, забыты наказы стариков, затерялись в прошлом обычаи, сохраняемые веками. Нельзя спать на закате, нельзя оставлять детские пелёнки на ночь на улице, нельзя оставлять дверь и окна на ночь открытыми, если в доме ребёнок народился. Для ночниц – это приглашение, это пища, дарующая им жизнь.


Обойдя детскую кроватку, она склонилась над спящим грудничком, растянув губы в хищной улыбке. Сегодня ночь её пиршества, потихоньку, капля за каплей, она будет сосать кровь младенческую, заглушая возрастающий голод. Капля за каплей к ней будут возвращаться утраченные силы, а лучи утренней зари скоро ей будут не помеха.


Заглянула свекровь в комнату, сумерки-то уже опустились, пора и светильник зажечь, сноху к столу позвать, да на внуков желанных глянуть. Спят, сердешные все, вместе с матерью, намаялись. Включила бабка светильник, заглянула в одну из кроваток.

«Пелёнки сбились, чепец набок съехал, поправить бы» - подумала она. Внезапно внимание её привлекло маленькое пятнышко на щёчке ребёнка. Свекровь осторожно провела пальцем, за пятнышком потянулся след. Остановилась бабка в замешательстве: « Комаров вроде нет, малышей купали». В это время завозился, закряхтел, захныкал второй внучок. Протянула бабка руки, чтобы взять его и обомлела. И у этого на щёчке такое же пятно.


***


Злобно смотрела нечисть вслед бабке, уносящей малышей. Даже щипнула её в отместку за то, что помешала ей насытиться сладкой кровушкой. Только обожгло её, как солнечным лучом. «Крещёная, крещёная», - вырвался вздох у ночной навьи.

- Слышь, Фёдор, сюда иди, - громко позвала старая женщина.

- Чего тебе? – в дверях показалось опухшее лицо деда, который с удивлением уставился на кряхтевших внуков.

- Не к добру всё это. Помнишь случай, нашумевший несколько лет назад в нашем роддоме? Тогда ещё врачей обвинили, что малюток не уберегли. А я говорю, что в доме пакость завелась нехорошая.

- Типун тебе на язык, старая, что случилось-то, говори!

- А то, что не спали дети прошлую ночь, синяки на теле, грудь не берут, а кровь откуда?

Дед Фёдор с лица сменился, пытаясь рассмотреть два уже орущих свёрточка.

В комнату забежала испуганная молодуха.

- Мама, что происходит?

- Всё хорошо, тебя будить не хотела. Корми, давай, да будем убаюкивать.

Вытолкнула свекровь старика своего в коридор и зашептала.

- Говорю тебе, не к добру это! Ты это, к Гришке беги. Все в посёлке говорят, что видит он что-то. У Пастуховых дочку вылечил, а врачи не могли. Давай зови его, может и нам поможет.

Хотел было дед возразить, да разве бабку отговоришь, если что себе в голову вбила – всё, будет стоять на своём. Всё же робко сказал.

- А может всё-таки врача?

- Надо будет, и врача вызовем. Долго ты ещё будешь над душой стоять?


Не верил дед Фёдор во все эти бабьи сказки и чудеса, да уж больно грозно жена на него смотрела. Да ещё холодок по спине прошёл при мысли, что сын скажет, когда с рейса вернётся. А про Григория он уже не раз слышал, люди говорили, что ему какая-то сила дана. А может и так – сплетни. Бубня что-то себе под нос, взял дед Фёдор фонарик и исчез за калиткой.


***


Гришка только в дом зашёл, всё помогал хлопотать бабушке по хозяйству. Присел на диван около телевизора, как со двора раздался лай собаки и настойчивый стук по деревянным воротам.

- Гриш, там к тебе пришли, - заглянула в комнату бабушка.

У ворот стоял пожилой мужчина и нервно теребил в руках ремешок от фонарика.

- Ты что ли Григорий? Там бабка моя тебя зовёт. Внучата у меня родились недавно, приболели, вот. Старуха мне и сказала, чтобы тебя позвал, - сбивчиво начал мужчина.

Гришка удивлённо смотрел на него. С младенцами дела Гришка никогда не имел, с какого боку подойти к ним не знал, а тут уже и ночь на дворе.

- Дедушка, так я же не врач.

- Сказано, тебя позвать, а там пусть сами разбираются, - настаивал на своём дед.

Пока недоумённый Гришка шагал рядом с дедом Фёдором по темноте улиц, тот беспорядочно и быстро рассказывал о напасти, свалившейся на его семью.

Её он увидел сразу. Тёмным мрачным пятном нависла она над молодой матерью, которая держала на руках своего ребёнка. Длинные руки тянулись к младенцу, а женщина не замечала, какая опасность грозит её кровинушкам.


Гришка встретился с холодными и злыми глазами нечисти. Как кадры из фильма перед ним пронеслись картинки с такими же существами, склонившимися над зыбками, подвешенными к потолку в крестьянских избах. Такая же нечисть высасывала кровь из младенцев и кормила их своим молоком, наполняя маленькие тела ядом и забирая жизненные силы. Видел он и женщин в простых домотканых одеждах, говоривших какие-то слова. Видел Гришка, как обернувшись летучими мышами и бабочками, превратившись в маленькие синие огоньки, разлетались ночницы при появлении зари.

Отступила нечисть в дальний угол, не сводя жёлтых глаз с Гришки. Да и не знал тот, что видела она сейчас не простого взъерошенного парня, а старца в белых одеждах, от которого шёл яркий белый свет, так ненавистный её роду.


В комнате повисла напряжённая тишина, притихли дети, бабка со стариком и молодухой. Молча, с опаской, оглядывались в тот угол, куда смотрел Гришка.

«Вынесите детей», - тихо обратился он к старой женщине.

Дважды повторять не пришлось, женщины с драгоценными малютками быстро выскользнули за дверь, оставив Гришку и деда Фёдора наедине с мерзостью. Впрочем, как ни старался дед Фёдор, так ничего и не увидел в комнате. Да и не хватило его надолго, придвинув стул к столу, уселся он и заклевал носом в столешницу.

Что уж придавало Гришке силы стоять так и сдерживать невидимой стеной эту нечисть, он потом и сам объяснить не мог. Съёжилась ночница под его взглядом, отвела холодные глаза, но так и осталась в углу чёрной тенью.

Проснулся дед Фёдор оттого, что Гришка громко и требовательно говорил:

« Раскрывайте шторы, окна отворяйте, дед, слышите? Сейчас солнце встанет, раскрывайте окна!»

Спросонья дед не раскрыл, а сдёрнул шторы и раскрыл створки окон. Как только первый луч заплясал на подоконнике, Гришка сделал шаг к навье и зашептал: «Заря-заряница, возьми свою ночницу на сей час. Пусть она по ночам не ходит, бессонницу не наводит. Пусть она дитя не щекочет, пусть идёт куда хочет!»

Со страшным криком вылетела ночная навья из угла своего и исчезла в проёме окна ярким огоньком, как будто и не было. А Гришка опустился тут же на пол. Только сейчас он почувствовал, какая усталость охватила его тело.


- Гриш, а что было-то? – обратился к нему с вопросом заспанный дед.

- Да так, ничего, - ответил Гришка.

- А окна зачем раскрывать, ты ж там говорил что-то?

- Положено так, дед, бессонницу выгонял.


Гришка вышел в коридор. Там, на скамеечке сидела жена деда с красными воспалёнными глазами.

- Уж не знаю, что ты, сынок, там делал, только спят внучата, покушали хорошо и спят. Храни Бог тебя, Гришенька!

- Ну а что, мать, давай, может по сто грамм! – отозвался дед Фёдор, вопросительно глядя на Гришку.

- Да нет, спасибо, на работу мне, - улыбнулся тот, пряча смешинки в уголках глаз.

- Совсем очумел, чёрт старый! Солнце только встало, а ему сто грамм! – зашипела бабка.


Шёл домой Гришка весёлым бодрым шагом, забыв об усталости. Будто крылья за спиной выросли.

«Выгнала зарница нечисть проклятую! А может огонёк этот полетел новую жертву искать? Нет, надо верить только в хорошее, на нём ведь, на хорошем и добром, жизнь держится!»


(Продолжение следует)

Показать полностью
64

Скрежет ложек

В детстве, когда мне было одиннадцать, я часто просыпался ночью от скрежета ложек. Такого нудного, скрииип и пауза, и так по кругу. Я был достаточно нервным ребенком и порой не мог заснуть даже от тикания часов или из-за света красной лампочки, указывающей расположение выключателя в кромешной темноте, так что скрежет меня буквально убивал.
Впервые я заметил его через несколько недель после переезда в нашу новостройку. Первые часы я пытался как-то смириться и заснуть. Потом, когда терпение лопнуло, всё же решил высунуться на кухню и попросить не шуметь вернувшегося с ночной смены отца. Тёмная кухня встретила меня тишиной, а заспанный отец явился туда только после того, как я осмелился зажечь свет и как следует осмотреться.
Родители, к слову, этот шум игнорировали. Их восприятие рассказанного мной варьировалось от "тебе просто кажется, я ничего не слышу" до "наверняка это что-то шумит у соседей". Первых соседей в подъезде я, кстати, так и не застал.
Пару раз я пытался оставить свет на кухне включенным, но это отсрочивало моё пробуждение на час или два, а утром я получал нагоняй за то, что не берегу электричество и что лишний раз гоняю взрослых по ночам его выключать.
То, что я совсем не высыпался, начало сказываться на моих отметках и ближе к окончанию второй четверти, после посещения школьного психолога, я попал на диспансерный учёт. Под выписанными таблетками (с моим состоянием долго не церемонилсь - таково было состояние психотерапии в стране), я наконец-то начал засыпать даже под ненавистный шум, однако он не оставлял меня и во сне. Чаще всего мне снился маленький, едва различимый в полумраке человечек, который бегает по кухне и трёт одну ложку о другую.
Думаю, все в моём возрасте любили почитать книжки из серии "Чёрный котёнок". На волне вдохновения я тоже решил поиграть в детектива. Для начала, пока родители были на смене, я отыскал все столовые приборы в доме и методично подобрал из них пары, взаимное трение которых давало похожий звук. Таковые - это были две пары чайных ложек, я разлучил и спрятал в разные тайники дома - одну - в большую кофейную банку на антресоли над кухней, другую - за зеркало в родительской комнате, третью - запер в электрический щиток, а последнюю - как сейчас помню, бросил в междверную щель бельевого шкафа нашего старого серванта, что стоял запертым на балконе.
Я еле дотерпел до наступления ночи. В 22 часа, когда обычно раздавался первый скрежет, ничего не произошло. Сгорая от нетерпения я подождал еще 15 минут. Мне показалось, что-то щёлкнуло в щитке. Осторожно я вышел в коридор, ко входной двери. Никого. Ложка на месте. Прошёл в сторону родительской спальни. Большого труда стоило мне пройти мимо тёмного зеркала. Суеверия живут совсем рядом с тобой, пока ты мал. Я подошёл к кухне. Из-под шторки, закрывающей нишу антресоли, выглядывала маленькая, почти детская рука. Мне стало не по себе. Я не очень внимательно осматривал антресоль и там могла оказаться моя забытая детская игрушка. Я потянулся к руке и схватил её. Неведомая сила потянула меня вглубь. Мое лицо будто оплела зановеска - а может кто-то прижимал её специально, - и я не мог дышать, не то что кричать о помощи. Барахтаясь, я попытался ногой задеть кухонный выключатель, ведь тварь всегда пропадала, когда горел свет. Наконец, мне это удалось, но темноту ничто не рассеяло. Я с ужасом осознал, что должно быть повредил что-то в щитке, пока прятал ложку. Дальше сознание моё затуманилось и я провалился в кошмар, где оказался лицом к лицу с неизвестным крохотным существом в тесной коморке, куда я с трудом помещался будучи свёрнутым неизвестной силой в три погибели. Всё тело нестерпимо болело. На лицо мне спадали рваные куски плотной ткани, которые свисали с низкого потолка. Хотелось кричать, но мой рот был, похоже, забит одной из тряпиц.
Я очнулся через несколько дней в болнице. На моей правой руке не хватало трех пальцев - всех, кроме мизинца и безымянного. Было сложно добиться от окружающих что со мной произошло. Знаю только, что родители, когда приходили, были очень на меня злы, медперсонал неприветлив и немногословен, а в заключении значилось нечто неопределенное, из которого я мог разобрать только "ожог".
Из-за продолжительной болезни, а я провалялся без малого три недели и, фактически, учился писать заново - левой рукой, несмотря на все старания родителей, меня попросили из гимназии. Местный лицей тоже не горел желанием меня брать, так что я отправился в учебное заведение пансионного типа в районный центр, заехав домой лишь раз за вещами. Там я рано познакомился с алкоголем и с трудом доучившись до 9 класса, свинтил в техникум. В городе, где учился, устроился на работу и снимаю квартиру.
Вчера я осмелился снова приехать на квартиру к родителям. Тут в сущности мало что изменилось. Разгрузили балкон и комнаты от старого хлама, завезли немного нового. Конечно же, отделавшись от назойливых вопросов о том, как я устроился и когда будут внуки, я выведал и подробности той ночи. По словам отца, я зачем-то полез в электрический щиток и ложкой замкнул цепь, в награду за что получил в руку 220 вольт. И что мне повезло, что отец пришёл вовремя и успел вызвать скорую. Говорил, что очень сердился на то, что я чуть сам себя не убил, но теперь их обиды в прошлом. Вот только мне совсем не верится. Родители до сих пор держат меня за полного психа. В конце концов, я сам навязался к ним в гости. Чтобы я наверняка у них не остался, в мою комнату притащили ненавистное исцарапаное зеркало. А чтобы я не дай Бог не триггернул, ужин мы ели из одноразовой пластиковой посуды.
Мракопедия (с)

Показать полностью
Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: