Дмитрий медленно поднял взгляд со своего исчерканного каракулями и рисунками листка — без смартфона было невероятно скучно. Осмотрел сидящих по обе стороны длинного стола мужчин разного возраста, в практически одинаковых темно-синих костюмах и белоснежных рубашках, и, кашлянув, спросил:

— У меня есть вопросик, Сергей Валерьевич. А обязательно вот так вот топорно все запрещать?

Встретившись взглядом с лысым мужчиной, он с трудом сдержался, чтобы не отвести глаза — Сергей Валерьевич смотрел на Дмитрия так, будто вот-вот испепелит его дотла. Его массивное широкоплечее тело даже поддалось немного вперед и, если бы Дмитрий не сидел на другом конце стола, то, возможно, властные руки Сергея Валерьевича уже бы сомкнулись на горле Димы.

Он быстро выбросил из головы эту мысль — Дмитрий «ходил» под другой структурой, во главе которой стояли не менее могущественные люди, соразмерные Сергею Валерьевичу. Именно поэтому Дмитрия и отправили на это совещание — он был здесь чем-то вроде представителем от конкурирующей башни, неким моральным камертоном и сдерживающим фактором. И его присутствие было здесь назначено даже еще более высокими фигурами, чтобы Сергей Валерьевич был немного скован в своих намерениях, и чтобы на совещании присутствовали две стороны, каждая из которых потом доложит наверх свое виденье по этому вопросу.

Дмитрию лишь казалось несколько странным, что здесь не было представителей остальных башен. Похоже, вектор основного решения уже согласован выше и принят окончательно, и было лишь необходимо утвердить или скорректировать сам процесс. Сергей Валерьевич уже как год продвигал максимально жесткий и быстрый вариант достижения результата. Из-за которого в последнее время повышался общий уровень недовольства и репутационных рисков.

Башня, от имени которой здесь сейчас сидел Дмитрий, была за мягкий, нативный и органичный процесс, но при этом немного более долгий.

— Что. Ты. Имеешь. В виду? — отчеканивая каждое слово, словно выплевывая сквозь зубы, нарушил паузу Сергей Валерьевич.

Дмитрий спокойно выдохнул, не спеша нарисовал в блокноте круг, улыбку и два крестика на месте глаз, делая вид, что размышляет. Отпил глоток воды из стакана и посмотрел в глаза чиновника.

— Что это слишком рисковано. Вы уже подходите к черте терпения и по уши в народном негативе. Я, как бы, понимаю цели, но… Вы бесите людей сами и подставляете Самого. — он вскинул взгляд к потолку и опустил обратно. — Еще пара запретов и придется подавлять волнения. Можно же делать все более… — он задумался над дипломатичным синонимом слова «умно». — ...тонко.

— Хуенко. — раздраженно парировал Сергей Валеревич и тут же зорко глянул на одного из присутствующих мужчин, оборвав его вырвавшийся заискивающий смешок. — У нас есть прямые указания от президента.

— Прямо таки прямые? — Дмитрий сдержался от сарказма в голосе.

— Это были послания собранию правительства, если помнишь, и если вообще понимаешь, о чем я. — Сергей Валерьевич же в свою очередь не скрыл нотки сарказма. — И там явно было сказано, что стране требуются рабочие руки и повышение рождаемости.

— Это поэтому вы забанили порносайты? — усмехнулся Дмитрий. — Вы думаете, это так работает?

— А ну вышли все быстро. — холодный приказной тон Сергея Валерьевича вызвал холодок по спине даже у Димы.

Спешно зашелестели бумагой закрывающиеся блокноты, заскрипели деревянные ножки кресел о мраморный пол и мужчины в костюмах, тихо попрощавшись, по одному вышли из кабинета, оставив Дмитрия наедине с лысым грузным мужчиной.

В кабинете воцарилась напряженная тишина.

— Если что, то мои знают, где я. — натяжным шутливым тоном нарушил паузу Дима.

Сергей Валерьевич медленно поднес руку к своей шее и ослабил галстук.

— Если я захочу, я тебя урою прямо здесь, щенок. И с твоими договорюсь. Ты просто расходный материал. Понял? — твердым, но совершенно спокойным голосом, с нотками холода, заговорил мужчина и откинулся на спинку кресла. — И если еще раз при моих позволишь себе такой тон — уедешь отсюда в черном пакете. И искать тебя никто не будет. Ясно?

Дмитрий согласно кивнул и дружелюбно улыбнулся в ответ.

— Так вот. Пока вы там телитесь и нюни разводите, вы, похоже, пропустили самое главное — на фоне всех рецессий и произошедшего, нам нужны рабочие руки. Если нас сейчас не трогают, то, думаете расслабиться можно? Хрен вам! Нам нужно производство и рост. Не эти ваши средние классы и ебанные блогеры, а рабочие нормальные руки, которые делают поставленные задачи с девяти до девятнадцати, пять дней в неделю. А лучше шесть. А то насмотрелись они там красивых фоток богатой жизни и сидят теперь какао свое попивают в барбишопах целыми днями, да туктоки свои снимают и миллионы свои ждут.

— Тик токи. — продолжая улыбаться, поправил его Дима.

— Да мне похуй. — Сергей Валерьевич, взяв со стола маленькую бутылочку, открыл крышку и сделал несколько больших глотков. — Их слишком много развелось этих любителей легкой жизни, работать, блять, некому. Производства бьются за каждого рабочего. Зарплаты из-за этого растут, инфляция раздувается, экономика страдает. А они Ютубы свои смотрят, да посты пишут. На рекламе они зарабатывают. — в голосе появились нотки брезгливости. — А потом что, опять из-за бугра все тащить будем?! Новое поколение вообще, блять, инфантилы полные. Через десять лет совершенно некому будет работать. Или вы тупые там чтоли, и не понимаете?

— Понимаем, Сергей Валерьевич. Мы все прекрасно понимаем. — Дмитрий тоже заговорил спокойным полуравнодушным тоном, поняв, что выпустивший пар мужчина теперь готов к нормальному разговору. — И это все правильно и хорошо. И наверху это тоже понимают. Но я ведь сейчас здесь. Это прямой намек сверху, что ваши действия слишком жесткие. Вы этим комнадзором, национальным мессенджером и импортозамещением уже всех… Кхм… Утомили. Мы понимаем, что они все под вами, вы их курируете и вы очень круто смогли продать эту стратегию Самому. Мое… Нет, не мое — наше почтение вам, уважаем это. Но негатив растет. Мы в одной лодке и поддерживаем послание президента. И лишь хотим помочь. Правда. Хотя бы в продвижении и нативности. Сделать более хитро.

— Ой, блять. — надменно усмехнулся Сергей Валерьевич. — Да вы уже делали хитро и нативно последние лет десять. Вам давали все карты. И что? Куча западных неподконтрольных ресурсов вокруг. Погрязли в них, еле отмылись. Времена изменились, …

Он запнулся, явно, вспоминая имя Дмитрия, и, не вспомнив. продолжил:

— Ты же видишь, что там происходит на западе и в мире — это полный пиздец. Сейчас от нас отстали, но это временно. Поэтому необходимо действовать быстро и жестко! Изолироваться! Все поменять и заменить! Иначе они нас опять раскачают на раз-два. Они легко, где хотят, это делают дистанционно через свои гребанные сети.

— Или волнения раскачают такие жесткие запреты. Вы хотите нести за них ответственность? А может они и отстали, потому что видят как растет напряжение? Чтобы потом ворваться со своим контекстом и лишь поднести спичку? Может же такое быть? — Дмитрий облокотился локтями на лакированный деревянный стол. — Мы не за отмену вашей стратегии. Мы лишь хотим помочь сгладить и сделать все органично. И не забывайте о другом послании президента об умных кадрах, развитии науки, технологий, своего искусственного интеллекта и подобном. А как получать информацию? Как смотреть примеры? Как образовываться и расширять насмотренность? Мотивироваться?

— Если не может обойти блокировку, то какой он нахрен технолог и ученый? — ирония в голосе Сергея Валерьевича была совершенно серьезной.

— И все же. — Дмитрий продолжил свою мысль. — В полной изоляции мы мир не догоним. И уж точно не перегоним. А это провал послания. И, кажется, заинтересованным и конкурирующим за внимание президента сторонам будет на кого показать пальцем за это. — он откинулся на спинку кресла и, взяв стакан, сделал пару глотков, наблюдая за реакцией мужчины в темно-синем костюме.

Сергей Валерьевич, не сводя с Дмитрия глаз, тоже отпил из бутылки.

— Что предлагаешь? — с легким сомнением выдавил Сергей Валерьевич.

— Во-первых, необходимо не заставлять, а продавать желание работать. Показывать, как эти, типа, зумеры устали от блогерства и офисов, ездят с удовольствием на вахты на пару месяцев, а потом отдыхают месяц. При этом с нормальной зарплатой. Как уходят из своих, как вы сказали, барбишопов на заводы. Как это все помогает не выгорать, заниматься реальным трудом, быстро видеть результаты, получать удовольствие. Уделять больше времени себе. Люди лучше работают, когда они, типа, выбрали это сами, а не когда их заставили. Но это нужно правильно продвигать. Если вы запретите все соцсети и выход в интернет, вы не получите работающих людей, а просто будут те же инфантилы, только еще к тому же тупые и злые. Поэтому, во-вторых, мы считаем, что необходимо не столько запрещать, сколько лучше контролировать, что потребляют. То, что сделали ваши ребята, не работает, не интересно и не притягивает. Они сделали тот же телевизор, только в интернете. Они не на волне. Да, нужно это все развивать свое, но грамотно. А пока дайте нормальный подконтрольный выход в сеть. Подсадите всех аккуратно на свой ВПН, который будет резать не сайты и сервисы, а скрывать ненужную инфу с них. Надо научится манипулировать потребляемой информацией, а не блокировать. Иначе люди найдут выходы и все равно получат то, что им хотят навязать извне. Но к тому же, еще более обходя ваш контроль. Лучше займитесь федеральными СМИ и блогерами, которые панику и кликбейт разводят каждой новостью. Вам не тревожные люди нужны, а радостно работающие. Время уже меняется — тревожность лишь мешает. Люди устали и хотят спокойствия — вот на этом надо сыграть, чтобы мотивировать их пойти работать руками. К тому же, тревожность сильно мешает повышению рождаемости. — Дмитрий потянулся к стакану с водой, но решил не отвлекаться, пока внимание Сергея Валерьевича максимально задействовано:

— Поэтому, в-третьих, надо так же аккуратно продавать традиционные ценности и желание иметь детей. Сейчас наша культура на максимальной высоте во всем мире — музыка, президент, люди, города. В нашей культуре всегда было трендом иметь много детей в семье. Да, жирные богатые годы с нулевых задвинули рождение ребенка на второй план, приоритезировали карьеризм, всякие одухотвренности, бег за осознанностью, баблом. Но. Сейчас в моде даже кокошники. Подсветить на этом фоне возврат к моде большой семьи, правильно сформулировать месседж, смыслы и лица, и по-тихоньку это сдвинется в нужную сторону. И по собственному желанию, а не под кнутом.

— Это все слишком долго. — недовольно отмахнулся Сергей Валерьевич. — У нас нет столько времени.

— Китай тоже пришел к своему развитию не моментально. Полвека потребовалось. — Дмитрий чувствовал, что смог внести сомнения в мысли Сергея Валерьевича. — И, похоже, раз уж я тут был приглашен на ваше совещание, то решение о смягчении вашей политики наверху рассматривается.

Сергей Валерьевич задумчиво смотрел куда-то сквозь Дмитрия, крутя в пальцах массивную золотую ручку. Дима все-таки сделал пару глотков из стакана, смочив сухое горло. Надо было вчера обойтись без виски — несмотря на небольшое количество выпитого, сушняк переодически напоминал о себе.

— Я подумаю. — нехотя выдавил из себя Сергей Валерьевич. — Это все?

— Если больше мои советы не нужны, то да. Можете обращаться в любое время, я на связи. Всегда буду рад помочь. — улыбнулся Дима и, медленно поднявшись с кресла, надел бейсболку.

— До свидания. — подходя к двери из кабинета, сказал он и удостоился в ответ лишь легким кивком головы.

Запрыгнув на кожаное сиденье черного микроавтобуса, Дмитрий закрыл окно между ним и водителем выехавшим снизу телевизором, включил беззвучно новости и открыл мини-холодильник. Подумал с минуту, выбирая между бутылкой виски и бутылкой воды, и все же взял из холодильника воду. Открыв крышку, сделал несколько больших глотков и с закрытыми глазами откинул голову на мягкую подушку. Автомобиль аккуратно тронулся с места и через тонированные стекла было видно, как они выезжают с территории правительственного здания. Полицейский, дежуривший у шлагбаума, лениво махнул на прощание полосатой палочкой, и выехав на проспект, машина набрала скорость.

Дима вынул из кармана телефон, который забрал у охраны при выходе из кабинета Сергея Валерьевича, разблокировал и залез в настройки. Нажал на удаление всех данных со смартфона, подтвердил паролями свое действие и кинул его в мини-холодильник, плотно закрыв дверцу. Достал такой же смартфон из подлокотника и набрал номер. Подождав с минуту с трубкой у уха, он без приветствия пересказал весь сегодняшний диалог и послушал что-то в ответ.

— Да, в целом, думаю, он согласен. Но лучше подстраховаться и поговорить еще с кем-нибудь под ним. Попробовать убедить. Может перетащим на свою сторону. А то заруинят нам все темы своими банами. Ага. Да. Есть кто на примете? Какой-нибудь не галстук и помоложе, чем все эти жополизы, которые у СВ в окружении. — Дима помолчал несколько секунд. — Андрей? Нет, не знаком. Кинь тогда мне его контакт и профайл, я подумаю, как к нему подступиться. Ага, отбой.

Бросив смартфон на соседнее сиденье, Дмитрий допил из бутылки воду и задумчиво посмотрел в окно.

Больше рассказов в пока еще работающем канале t.me/badgodman

«Продукт опознан» появилось на экране. «Подобрать вкусовой профиль?»

Виталик выбрал в меню: «Сухарики с беконом и холодное пиво». Самый популярный пресет в народной, взломанной версии.

— Поехали, — сказал он пустоте.

Он зачерпнул горсть коричневых гранул, закинул в рот.

Хрусть. Зубы размололи жесткие комки. Мозг, получив команду от чипа, залил сознание вкусом копченого бекона, соли и чеснока.

— О да... — простонал Виталик. Слюна потекла рекой. Сухая дрянь проваливалась в глотку легко, как изысканная закуска.

Он ел быстро, жадно. Запивал водой из-под крана, которая (спасибо настройкам) казалась крафтовым лагером. Желудок набивался дешевой массой, организм получал свои калории, психика получала свою дозу кайфа.

Через пятнадцать минут он наелся. В животе лежал тяжелый, сытный ком. Виталик выключил приложение. Магия исчезла. Запах бекона растворился, оставив только слабый душок из открытого мешка.

Виталик посмотрел на пустую миску, потом на свое отражение в темном окне. Оттуда на него смотрел небритый, худой мужик с крошками собачьего корма в уголках рта.

Виталик подмигнул себе.

— Гав, — сказал он с мрачным сарказмом. — Хороший мальчик.

Всё закончилось у Тритона. Эскадра марсианских рейдеров нагнала их на обратном пути. «Громовержец» дрался, как раненый зверь, вырываясь из клещей. Он латал, чинил, воскрешал корабль снова и снова, слыша в наушниках голоса друзей: старпома Саши, штурмана Лены, десятка других. Пока не услышал последний, искаженный статикой крик капитана: «Михаил, живи…» - и оглушительную тишину. Взрыв плазменного аккумулятора выбросил его в аварийную капсулу. Он очнулся, когда спасатели с земного фрегата вскрыли люк. Он был единственным, кого нашли живым в том поле обломков, что когда-то было «Громовержцем».

Награды, психологи, реабилитация. Земля пахла чужим. Зелёная, спокойная, она казалась бутафорской. Здесь не нужно было слушать стук сердца реактора, предугадывая его сбой. Здесь не за что было держаться. Когда объявили набор в экспедицию «Ковчега» - безумный прыжок через разлом реальности в неизвестность, - он подал заявку в тот же день. Его ничто не держало в этой галактике. Только призраки. А в неизвестности есть шанс, что призраки не долетают.

Теперь его новое царство - вонючее, тесное машинное отделение на Фарисее-II. Здесь снова пахло гарью, потом и металлом. Здесь снова была война. Но война странная, подлая. Враг был не явный, с плазменными пушками, а тихий, всепроникающий, как эта «Ржавчина Фарисея», пожиравшая изоляцию. Он сражался с ней, как с марсианами: с той же яростью, тем же мастерством. Но здесь не было побед, были только отсрочки. Каждая удачная заплатка была маленьким реваншем за «Громовержец», который он так и не смог спасти.

«Это не планета, - бубнил он, выжигая микрофлору на силовом кабеле. - Это кислота в форме шара. А мы - словно в её брюхе. Марсиане хоть стреляли честно, гады».

Его цинизм был броней, сплавленной в горне той войны. Он видел, как колония повторяет те же ошибки: делёжку ресурсов, превращение в стаю, медленное предательство общего дела. Он видел капитана-губернатора, этого жалкого призрака власти, и вспоминал своего командира с «Громовержца», который до последнего делил с экипажем пайки и кислород. Здесь же люди начали травить друг друга из-за пасты.

Рождение Евы он воспринял не как надежду, а как приговор. Новый экипаж для этого дуршлага. Первое поколение, которое не будет помнить вкус настоящего хлеба и не узнает запах землистой пыли Марса. Они примут этот ад за норму. Для него же этот купол навсегда оставался аварийной капсулой, выброшенной с погибшего корабля в ещё более враждебное пространство.

И когда техник ворвался с криком о треснувших фильтрах, лицо Михалыча не дрогнуло. Он уже проходил это. «Громовержец» тонул в плазме, а он латал последний контур жизнеобеспечения. Тогда он латал для Саши, для Лены, для экипажа. И проиграл.

Теперь он посмотрел на полку с последними, неприкосновенными запасами. На эти рулоны уплотнителя, на которые молились все. Он вспомнил, как на «Громовержце» берегли последние катушки сверхпроводника для «последнего рубежа». Того рубежа, который так и не настал.

- Неси, - хрипло сказал он технику, и в его голосе прозвучала та самая сталь, что была в бою у Тритона. - Всё неси. И зови всех, кто может держать горелку.

- Но это же последнее! Что потом? - в глазах техника был тот же животный страх, что он видел у молодых матросов перед боем.

Михалыч подошёл к щиту. Его руки, покрытые старыми ожогами и новыми царапинами, легли на рубильники. Не машинально, а с почти ритуальной чёткостью. Он отключал блок А3.

- А потом, сынок, - проскрипел он, не оборачиваясь, - потом увидим. На «Громовержце» я до последнего латал дыры, чтобы сохранить корабль. Не спас. Здесь… - он махнул рукой вокруг, - здесь корабль уже на дне. Мы всё это время просто сидели в капсуле и пытались сделать из неё новый крейсер. Не выйдет.

Он взял в руки резак. Синее пламя с шипом вырвалось из сопла. Оно было холодным и чужим, как свет местного солнца. Но в его отблеске глаза Михалыча горели.

- Надоело латать труп. Будем строить… не знаю что. Плот, сарай, землянку. Но своё. Не из обломков «Громовержца», а из того, что есть. Или сдохнем, пытаясь. Зато честно.

В этот момент он впервые за долгие годы не был просто инженером, латающим чужой провал. Он был снова капитаном Михаилом Волковым, принявшим решение. Пусть последнее. Пусть безнадёжное. Но своё. Он больше не бежал от призраков. Он, наконец, начал строить для живых. Пусть даже это строительство началось с тотального, бесповоротного разрушения последней иллюзии.

Жизнь свелась к циклу мелких поражений. Система рециркуляции влаги вечно хрипит и дает сбой, и вода, эта драгоценная, мутная жидкость, всегда отдает ржавчиной и антисептиком. Диарея стала нашим общим, постыдным недугом. «Бег к канализации» - утренний ритуал. Воздух, который мы вдыхаем, фильтруется через барьеры, вечно забитые местной пылью - мельчайшей, как кристаллическая мука, которая въедается во всё. Каждую субботу мы чистим фильтры, задыхаясь, и дышим потом тем, что пахнет затхлым сапогом и тоской.

И еда… Боже, еда. Гидропонные чаны рождают бледные пародии на растения. Томаты - безвкусные, водянистые пузыри. Из чахлой пшеницы мы печем «хлеб» - серую, клейкую массу, которая липнет к нёбу. Мясной синтезатор умер на втором месяце. Теперь наш «белковый паек» - густая коричневая паста со вкусом старых ремней и отчаяния. Украсть лишнюю порцию - значит рисковать публичной порцией тока от дефибриллятора. От этого безнадежного голода по вкусу, по текстуре, по памяти о еде, люди сходят с ума. Они тайком пробуют синие грибы-спирали или сочные коренья с фиолетовой мякотью. Одних находят утром с синими, скрюченными пальцами и пеной у рта. Другие возвращаются через день-два с пустым, блаженным взглядом, навсегда унесшие свой разум в чужие сны.

Наш главный враг невидим. Мы зовем его «Синей дрожью». Он приходит с местным миром: с царапиной от кристалло-растения, с укусом летающего тваря с хитиновыми крыльями, просто со спорами на ветру. Лихорадка за сорок, тело бьет неконтролируемая дрожь, а кожа и белки глаз медленно окрашиваются в мерзоватый аквамариновый оттенок. Ауто-доктор разводит манипуляторами - патоген неизвестен. Лечения нет. Мы бросаем больных в карантинный модуль, слушаем их бред и хрипы через тонкую перегородку и хороним потом в пластиковых мешках за периметром, под крестами из титановых балок. «Дрожь» - наш частый гость. Он унес механика Андерса, который всего лишь поскользнулся и разбил голову. Унес биолога Ли, сломавшую ногу в теплице. Он стережет нас в каждой царапине.

Техника предает нас с завидным постоянством. «Ржавчина Фарисея» - местная микрофлора, пожирающая изоляцию. Провода оголяются, платы замыкают в самый неподходящий момент. Наш главный инженер, Михалыч, седеющий, вечно перепачканный в смазке, ворчит, латая очередную дыру: «Это не планета, это кислота в форме шара. И мы в её брюхе».

А еще есть тишина. Не та, что пуста, а та, что полна. В безветренные ночи, когда затихает гул генераторов, некоторые слышат Шепот. Низкий, на самой границе слуха, будто сама планета что-то бормочет. Ученые говорят - инфразвук, эхо кристаллических пластов. Но те, кто его слышал - а я один из них, - знают другое. Он зовет по имени. Трое уже ушли «на зов». Мы нашли их утром в ступоре, без скафандров, с синими лицами и блаженными, неземными улыбками. Они живы. Но они не здесь. Их глаза смотрят куда-то мимо нас.

И среди этого ада - они. Аборигены. Мы звали их «ксеносами», пока не поняли, что мы для них - чужаки. Высокие, серокожие, с мерцающими биолюминесцентными узорами на коже. Их технологии - странная, живая архитектура из кристалла и плоти. Они пришли смотреть на нас, как на диковинных, опасных зверей. Мы же, в своем чудовищном эгоизме, сразу начали миссионерство, торговлю и захват. Мы рубили их «священные рощи» из шипящих кристаллов на стройматериалы, потому что они лучше нашей пленки держали ураган. Мы травили их своими земными вирусами, от которых у них нет иммунитета, и называли это «небесным проведением». Удобное слово для оправдания тихого убийства целого народа.

Отчаяние рождает чудовищ. Мы нашли «золото» - залежи нейронного минерала, усиливающего связь с имплантами. Теперь вся колония бредит им. Дисциплина, та хрупкая пленка цивилизации, рвется. Капитан-губернатор - призрак у власти. Реальная сила у того, у кого больше пайков и зарядов для импульсных ружей. Уже были стычки, первая кровь пролилась не в бою с ксеносами, а у склада, из-за ящика протеиновых концентратов.

Иногда, в редкие минуты затишья, я смотрю на звезды, которых не знаю, и думаю о Земле. Она стала мифом, сказкой, вкусом которой уже не вспомнить. Мы не покорители. Мы - выброшенные. Ринувшиеся к звездам с аркебузами в руках и всей древней человеческой мерзостью в сердцах. Мы повторяем здесь каждый грех своей кровавой истории, но под фиолетовым, безразличным солнцем.

Но вчера родилась девочка. Еву. Первый истинный гражданин Фарисея-II. Её легкие впервые вдохнули этот едкий воздух без страха. Её глаза привыкнут к этому свету. Для неё наш «хлеб» будет просто хлебом. Наш купол - домом.

Возможно, в этом и есть крошечное, хрупкое оправдание всего этого ада. Не мы. Мы - лишь грязные, больные, вонючие семена, брошенные в ядовитую почву. Мы сгнием здесь, отравленные собственной глупостью и чужим миром. Но может быть, именно из нашего гниения, из наших слепых, жестоких ошибок, прорастет что-то иное. Что-то, что сможет не завоевать эту планету, а наконец-то - стать её частью.

А пока что ветер с моря приносит запах грядущей кислотной бури, авто-доктор снова сигналит о новом случае «Дрожи», и Михалыч матерится где-то в глубине машинного отделения. Мы живем. Это не подвиг. Это - просто факт. Самый горький и единственный, что у нас остался.